Последнее время по ночам меня преследует один и тот же кошмарный сон: мой младший сын, мой любимый сыночек, моя кровинушка Игоречек-уголечек умирает. Умирает от болезни, от дорожного происшествия, от передоза наркотика, от суицида… Я плачу, я страдаю, я не нахожу себе места, я казню себя за то, что не все сделал, не все предпринял, не сумел спасти, рву на себе волосы и, наконец, раздирая в клочки подушку и простыни, просыпаюсь. Когда просыпаюсь, еще долго не могу понять, не наяву ли все что видел. Не сразу приходит чуть облегчающее осознание, что это только безобидный сон, что сын жив…

Но не так уж он и безобиден, этот повторяющийся сон. Ведь в жизни как бы так и есть.

Мой сынок — худенький, высоко вытянувшийся, но не набравший крепости травяной стебелек, за жердинку может спрятаться, не понятно, в чем душа теплится, остался фактически сиротой в самом ранимом возрасте — в одиннадцать лет.

Полоумная в обостряющейся возрастной депрессии мать, выгнавшая прочь из дома меня, такого же стареющего, как и она, отца — своего  мужа, лишила нас с сыном возможности каждодневно видеться и общаться, но сама ничему путному ребенка не смогла научить; ни накормить толком, ни дать образование, ни воспитать.

И без того отягощенный совсем не примерной наследственностью, сынок за короткое время нахватал кучу вредных привычек. Курение, неумеренное потребление компьютерных игр, отсутствие необходимого режима труда и отдыха, отсутствие строгого мужского образца для поведения рядом, отсутствие минимального родительского контроля  довершили свое дело. Спокойный, умненький, рассудительный подросток превратился в нервного, реагирующего на малейшее раздражение, переполненного предрассудками, уже никогда не смогущего стать настоящим, крепким и развитым мужчиной юношу. Учеба не идет, работа не идет, отношения с девушками не идут, жизнь не идет…

Судья Томилина, умная, с цепкой памятью, отличница в вузе и всегда первая в нелегкой юридической работе, безвременно потеряла своего молодца-красавца сына возрастом двадцати с небольшим лет. Угорел ночью в пустом родительском доме, опрометчиво поспешив, за дневной усталостью, перекрыть заслонкой трубу печи с несгоревшими до конца дровами.

Последующие годы не отпускающих ни на минуту душевных страданий превратили ее в совершенно неполноценную и физически, и психически человеческую развалину. Свою боль, невосполнимость потери, изнуряющее чувство собственной вины она перенесла на близких. На несчастную дочь, на несчастного мужа. Ссоры, истерики, безосновательные упреки…

Несколько гражданских дел, что провел у нее, были для меня мучением, причину которого я понял позже.

Позже, когда несколько недель, по долгу представительской работы, протрудился бок о бок с ее мужем, прокурором районной прокуратуры — жалким, непросыхающим от алкоголя, не знающим куда деться от нервической и абсолютно неадекватной больной жены, а еще больше — от воспоминаний — родительским огарком. Работа в этом учреждении были для меня невыразимым мучением — мучением видеть непрекращающиеся страдания отца по до срока ушедшему сыну.

Пьяный с утра, пьяный днем, пьяный вечером. Все годы после несчастья в каждом молодом человеке рядом видя своего любимого сыночка. Полтора года до пенсии. Жизнь прошла.

Я его слушал, я вместе с ним плакал его пьяными слезами; будучи к тому времени достаточно опытным в клиентских делах со схожими ситуациями, я пытался вести с ним долгие отстраненные успокоительные беседы.

"Мой сын мог быть как ты — молодой, красивый". «Вячеслав, представь, сейчас мой сын тоже мог бы работать, как и ты». «Отличник, шел на красный диплом, любил науку, хотел остаться в аспирантуре, стать ученым». «Сынок был таким умничкой».

Руководство и коллеги, зная постигшее его горе, поначалу не оставляли его. И отправляли лечиться, и заставляли проходить курсы психологической реабилитации, и давали работу полегче. Потом плюнули. Все бесполезно. Жизнь кончена, жизнь опостылела, ничего не в радость…

Мой кошмар будет сниться мне еще долго.

Оригинал



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире