Оккультист Штейнер. Обвиняемый в хлыстовстве Распутин. Генерал Путятин. Империалистическая ли война. Санитарная ли служба подломили «Серёженьку» на корню. Отвергнув, отвернув от него половину либерального сообщества.

Как ни старался, он не мог скрыть армейского цикла стихов, посвящённого не абы кому — императрице! Ограниченным тиражом выпущенных в 1916 году. Занырнув-таки в запутанную круговерть достоевщины. Вменяемую и навеваемую ранее Мережковским с ненавидимой Есениным «гиппиусихой».

Человеку, спящему со сжатыми кулаками в мечтах о пролетарской революции. Другому, ему же — культивирующему дружбу с Царским Селом. Третьему, ему же — перебегающему через дорогу от «предрассветных российских» либеральных споров к Распутину и Путятину. Четвёртому, ему же — повествующему об ужасах деревни, одномоментно перемигиваясь с хитрованом-Клюевым: надуем, брат, городских фраерков. Осталось только, куда деваться, по просьбе благодетеля Путятина, накатать-настрочить оду на именины… царю! Тезоименитство.

Чего не сделал — и очутился в дисбате.

«Другую явил я отвагу — был первый в стране дезертир…» — так прервалась его недолгая армейская служба. В дальнейшем оказалось, чего греха таить: и дисбат, и губа, и фронт, и бегство оттуда — явились очевидной его художественнической фантазией. Сопряжённой, как всегда, с выдумкой-полуправдой. С уже отравленным, раздвоенным напрочь, — феноменологически, — миросозерцанием. Так же как эта пылкая горячечная фраза: «Блок и я — первые пошли с большевиками!».

Да никуда он не пошёл.

А окунулся в дурной, точнее, мерзопакостный малообразованный сброд левых эсеров, большевиков, бомбистов-экстремистов и проституток. Готовых, рыдая в голос, ради ближнего пожертвовать последнюю рубаху. Без промедления отдать братке последний кусман хлеба. А если прикажет революция — заодно и пристрелить как шелудивого пса. Без угрызений совести и лишних размышлений.

Потому что Ленин, отняв у Керенского власть, выполнил непреложную волю многострадального русского народа… — вот и обоснование чудовищных крайностей и распрей! Простое. И по-мужицки внятное.

Гений. Самолюбивый и завистливый. Тщеславный и амбициозный, гонористый. (Схожий тем, кстати, с Толстой. Третьей супружницей.)

Мечущийся меж Иисусом-боженькой и могутной партией большевиков. Перед революцией успевший жениться. После — развестись и бросить двух детей. Имевший к тому времени четыре книги. Влачивший нищенское существование, — что норма для военного коммунизма. Пытается начать, в сотый раз, новую жизнь. В оправдание употребляя язвительное: «Я стал гнилее».

Москва. Гурьба ненасытных до халявной закуси собутыльников-друзей. Великодушный Мариенгоф. Орден имажинистов. Кутежи. Заря НЭПа. Книжная лавка на Кузнецком мосту, затем на Лубянской пл.
Худо-бедно почин, зачаток бизнес-проектов: издательство, кабак в управлении. (Всё потом прогрело.) Матерные скандалы в кафе поэтов «Домино» и «Стойло Пегаса», резиденции имажинистов. Показные нарочитые хмельные драки с футуристами. Стычки с Пастернаком.

Над всем этим театром абсурда — в дыму, бреду, безумии — плывёт классическая сентенция, извиняющая стремительно приближающийся конец: «Бросьте, сойдёт. Гениальному Серёже ничто не повредит!»

Москва кипит слухами и думками о безрассудных бессовестных выходках Есенина. О подпольной «Зойкиной квартире» — жутком логове преступного мира, где Есенин частый гость.

Вскоре (невообразимо!) созданы лучшие его вещи: «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Я последний поэт из деревни…», «Пугачёв». Своею неизбывностью давшие ответ на многие неотвеченные вопросы начала XX века. Спустя 10-15 лет, в общем-то, предсказуемо реализованные безотказным коллективным Стахановым и оваловским майором Прониным: безотказным советским чекистом. В преддверии надвигающегося глобалистического катаклизма — Второй мировой.

Но и тогда, в 30—40-х, дух, ореол скорбных есенинских мерцаний витал над семьёй, родственниками, детьми. Разлука (навечно) первой его гражданской жены с первым ребёнком — сыном Юрием. Репрессированным и расстрелянным в 1937-м. Таинственное и до сих пор не раскрытое убийство официально повенчанной Зинаиды Райх, в 39-м. И далее, далее…

Вихрем, несущимся с берегов древней Эллады, в его судьбу войдёт Айседора. Одна из его ошибок. Беспутная и печальная, осмеянная и загрязнённая кутилами всех частей света. Танцующая под Интернационал.

Случится мучительный расход, словно тягучие невские мосты, с утомительными новокрестьянскими клюевцами.

Нещадно рубя эвристическим топором, разделается с кабинетной затеей — имажинизмом. В который не очень-то и верил.

Турне по Америке, Европе. Прозванное Ходасевичем хулиганским. Развод. Надуманный критикой есенинский антисемитизм. Искусственная позолота Запада. Обвинения в плагиате. Пьяные оргиастические вопли, невоздержанные, бешеные: «Если б не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Ещё девушки, конечно».

Очередное покорение столицы, опять удачное. Возвращение к Бениславской — секретарю, любовнице, матери… перед обручением с Софьей Толстой (похожей на «музей»).

Он вообще не отмечал, не фиксировал, когда прекращается один роман и начинается следующий, третий, пятый. Адюльтеры и неимоверные вычурные капризы наслаивались, нагромождались друг на друга. Являясь звеньями цепи иного рода: заполнением пустот меж стихотворениями: «Не могу же я целый день писать стихи!».

Подобно площадны́м, в угаре и гаме, антисоветизму и юдофобству — до звериного убожества. Кончавшихся глубоким похмельным беспамятством. Кончавшихся бегством куда угодно, лишь бы избавиться, вырваться, удрать. В деревню. На восток. На юг — где Есенин встретит августовскую прохладу зенита творческой славы: «…бежали робкие грузины», — опасно шутя, дерзит он тифлисцам. Следуя кавказской, лермонтовской, естественно, традиции.

Мания величия. Мания преследования. Белая горячка. Эпилепсия. День-ночь — без разницы, без берегов. И далее, далее, далее…

Не имея постоянного пристанища, теряет вещи чемоданами. Не имея достаточно денег (гонорары посыплются посмертно), с упавшими веками и пеной на губах, — как он успевал ещё и сочинять, непостижимо! Мало того — рукописи требуется редактировать, складировать, систематизировать (а не держать в плетёной кошнице вместо фруктов). Аккуратно отправлять в издательство.

…После нескольких злополучных и неудавшихся попыток разделаться с проживанием в стране громил и шарлатанов — оставалось совсем немного времени.

Невероятный же трагиконец, сумбурный, непознанный, выведем за скобки.

Пусть маячат за кадром птицей пролетающих будней его пальмерстон с цилиндром не для женщин. Ведь молодому старику, дамскому угоднику цилиндр — прикрытие. Будто благодарному читателю — есенинское причастие никому не разгаданной Вселенной — божественному символу поэзии и несломленного человеческого духа, спокойной ярости. Несмотря на катастрофическое решение избавления: «Если есть у тебя что-то за душой — ты можешь, имеешь право хитрить и бороться. А так, ради существования, борется и хитрит только мразь». — Два мира, две ипостаси, два выбора: Есенин-лирик, Есенин-человек.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире