Биографические высоты, творческие и социальные, дались В.Пановой нелегко, не с кондачка, как говорится. Не сразу и не рано, по частям, по ломтикам. Из кусочков складывались главы, тут же заполняя недостающие пробелы. С отмеченным литературоведением непревзойдённым актёрским дарованием обращая начатое в многоплановые и многожанровые, многонаселённые и многослойные широкие полотна. Объединяя и уравновешивая единым центральным мотивом огромное количество фабульных и временных параллелей. Объединяя нравственные критерии прошлого и настоящего. Предугадывая будущее поведение человека. Постигая причины поступков, дел, событий. Постепенно выстраивающихся в единый замысел-интригу сюжета.

Вера Фёдоровна рассказывала по радио, как по-разному может возникать писательский замысел. Что часто в его основе лежит некое пронзительное впечатление, оно даёт первоначальный толчок, на него (иногда многими годами) напластываются другие впечатления, встречи, мысли, прочитанные книги. Причём всё тянется к основоположному, обжёгшему тебя впечатлению. Это не просто накапливается — происходят своего рода химические процессы, от соединения простейших элементов рождается новое, часто неожиданное.

Объём, фундаментальность прозаической описательности, также удивительная целеустремлённость и уверенность Пановой работают отнюдь не сами по себе. Иначе бы она попросту слилась с масскультом, его монументальностью; так и не приблизившись вплотную к художническому постижению народной судьбы, истинному героизму скромных служителей тыла, санитаров, докторов: «…чтобы мы могли жить дальше как советский народ, часть из нас должна, возможно, сегодня умереть»; — и наизворот, въяве не постигла бы будничной обывательской трусости, мимикрии исковерканного сознания в оковах страха смерти: «…он всех ненавидел. Зачем они притворяются, что не боятся?!»

Невмешательство! Безразличие!! — вопила критика в ответ…

Не подстраиваясь под социалистический мейнстрим, она отталкивается в первую очередь от ощущений. Окрашивая героев и окружающий их мир невероятным психологизмом. Изображая весь срез, всю невообразимую глубину внутренних противоречий. Превращая собственный индивидуализм экспектации, предвосхищений — субъективную камеру, без идеологических отскоков — в общеценностное, общечеловеческое противоборство образов. Что оказалось неожиданно и свежо. И попало точно в цель.

Что вывело Панову за рамки, границы чувств, территорий и восприятий… И примирило с непримиримым. Как примиряет страны и континенты её маленький мальчик Серёжа своею безграничной чуткостью и не по-детски острой всеохватной прозорливостью. Ведь такие «Серёжи» были, есть и будут обретаться во всяком государстве. Вне зависимости от социального устройства.

Мелочи, мелочи, детали, наброски, чеховские снетки, кубики, ахматовский сор, из которого растёт поэзия, стихи, слова. Возникает столь обожаемый читателями толстовский эпос Пановой…
Глава о замыслах последней книги «О моей жизни…» так и называется: «Как складывают из кубиков». Мол, для искусства не существует незначительных деталей. Где она не по разу возвращается в свои многочисленные, потаённые до времени в подсознании некие запасники души. Куда совершенно непроизвольно откладываются впечатления и наблюдения, ожидающие подходящего момента.

Нравы, имена, лица, судьбы, голоса, воспоминания…

Развёрнутые портретные характеристики, точные, чёткие. Зиждущиеся на незыблемости и основательности традиций обыденно-обиходных зарисовок Радищева, безжалостно-натуралистических картинах Золя, интеллектуально-вдумчивом презрении Горького к бессмысленности и беспощадности однообразия, нелепости бытовухи, точнее даже, чернухи. Характеристики-референции, вне всякого сомнения опирающиеся на непреложное знание детальных отображений изнутри Артамоновых, Мелиховых, Форсайтов, Тибо, Буссарделей, Лариных, Ростовых.

Последнюю книгу «Моё и только моё», обращённую к другу-читателю, Вера Фёдоровна писала и корректировала будучи тяжело парализованной, теряя зрение, проявляя беспримерные мужество и стойкость не впасть в безнадёгу, депрессию: не зря её звали Верой. Веру и надежду ей помогали вернуть друзья и близкие, в том числе молодые литераторы (Юрьева, Довлатов, Арьев), до конца дней поддерживавшие её: «…от желания жизни приходят и силы жить…».

Не давая себе никаких поблажек, одномоментно трудится над подготовкой радиопередач, пьесами «Свадьба как свадьба», «Погребок», сценарием «Сентиментального романа». Готовит продолжение цикла исторических повестей, для чего перечитывает сочинения Афанасьева и Водовозовой. Договаривается с Детгизом о переиздании «Графа Монте-Кристо». Ведёт внутреннюю переписку — с толстыми журналами, Росиздатом. Редактирует. Общается по мере сил и возможностей — с внуками, единственным пока правнуком, семьёй.

То был другой, параллельный реальности, мир Веры Пановой — созидательный лучезарный мир движения и преодоления, любви и участия, игнорирующий страдание, болезнь и немощь, думающий о жизни и жаждущий токмо лишь жизни во всех её чудных проявлениях: «…авось либо меня ещё потерпит судьба на земле хоть два-три года, на роман, думаю, хватит, мы порода рабочая… Если вам смешно читать эти оптимистические строчки, написанные старухой у края могилы, не спешите смеяться»… (из последних посланий. 1972).


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире