1920-е гг. Европа дышит, кипит бурным творческим водоворотом событий. Закрываются-открываются газеты, журналы, учреждаются свежие прогрессивные издания.

Когда в Берлине появилась просоветская «Накануне», Б. тут же в неё органично влился и вдохновенно взялся сотрудничать: удалённо. Дома же, — наряду с Олешей, Катаевым, Е.Петровым etc., — привелось перебиваться фельетонами в железнодорожном «Гудке». Подобно поэту-масону Аминадо из парижского «Сатирикона». (Хотя сравнение, бесспорно, неуместно разницей предполагаемой самостоятельности.)

В свою очередь, для утоления неуёмной путешественнической жажды оставался всегда, в общем-то, «противненький», — по выражению Б., — Крым. Волошинская «каменная грива» Коктебеля. Величественный горделивый Карадаг. Мисхор, Судак, Феодосия. Украина, разумеется. Оставались горы Кавказа: Тифлис, Батум, Владикавказ. С неизменными портретами Пушкина, Лермонтова, Горкого (именно так — без мягкого знака). Пятичасовые застолья. Достославные театральные встречи. Знакомство с матерью Сталина…

В неспокойном же забытьи болезных кошмаров он безысходно парил… над Парижем.

Шутковал с местным бомондом — как в скорости будут летать и шутковать самые его знаменитые на всей планете персонажи.

Двери театров, принявшие Б. широко открытыми объятьями под занавес двадцатых, внезапно захлопнулись к середине 30-х. Сохранив в репертуаре пару неважнецких неидеологических пьес типа «Мёртвых душ» и «Дон Кихота». (Вообще в архиве Б. безвозвратно утонули рукописи 10-ти непоставленных оригинальных пьес, четырёх инсценировок и переложений, четырёх оперных либретто и 2-х киносценариев.)

О зарубежье уже думать не смел. Похабные переговорщики, интерпретаторы и переводчики булгаковских мыслей, фраз и даже снов сварганили своё грязное дело, — подсыпав пороху в не выразимую словами мистику подлунных перевоплощений.

И вот уже вовсе — категорически! — никуда не хочется ехать. Горьковские «Сказки об Италии», — где о Б. сочувственно упоминается, — для Михаила Афанасьевича, по-настоящему европейски образованного, обернулись несбыточными грёзами. Он сломлен, обыгран, обманут, уничтожен: «Со мной и поступили как с волко́м».

Пьеса «Батум», политический курбет, — ультимативно невозможный в предисловии к 30-м, — с предательским заискиванием написан к их концу. Написан — и желчным взмахом всемогущей руки остановлен: стоп! Тем самым всадив последний гвоздь в метафизический Крест геноновских символов: вероятность даже мнимого противостояния маленького гения — недосягаемому Правителю, управителю больших подлунных судеб. Совсем по Толстому. И это он тоже знал…

В «Театральном романе», где в травестированной форме передаётся история создания «Белой гвардии» и «Дней Турбинных», будущий издатель спрашивает:

— Толстому подражаете?

— Кому именно из Толстых? — вопросом на вопрос, как всегда саркастически отвечает автор. — Их было много… Алексею ли Константиновичу, известному писателю. Петру ли Андреевичу, поймавшему за границей царевича Алексея. Нумизмату ли Ивану Ивановичу. Или Льву Николаевичу? — Прекрасно видя, что своими текстами и своей судьбой он и только он — никто иной! — прихватил за хвост ускользающую драматическую традицию «Войны и мира». Её экспозицию, — точнее, традиционно нескончаемый катарсис «бессюжетной» трагедии. Великой и… одновременно низкой. Пошлой. Опошленной.

Так доктор Турбин, в первоначальном финале романа, сластолюбиво мечтает о том, чтобы в руках у него оказался матросский револьвер: «Он целится. В голову. Одному… В голову. Другому…». — Затем, придя домой, рыдает и укоряет себя именно за неспособность к данным действиям: «Но я-то… Интеллигентская мразь…».

В отличие от антиподов:

Г а л а н ь б а. Коммунист?
Е в р е й. Коммунист.
Б о л б о т у н. Жида не коммуниста не бывает на свете. Як жид — коммунист.
Е в р е й. Нет! Нет! Что мне сказать, пане? Що мне сказать? Тильки не мучьте. Не мучьте! Злодеи! Злодеи! Злодеи! (В исступлении вырывается, бросается в окно.) Я не шпион!
Г а л а н ь б а. Тримай его, хлопцы! Держи!
Г а й д а м а к и. В прорубь выскочит.
(Галаньба стреляет еврею в спину.)
Е в р е й (падая). Будьте вы про…
Б о л б о т у н. Эх, жаль! Эх, жаль!
Г а л а н ь б а. Держать нужно было.
Г а й д а м а к. Лёгкою смертью помер собака. (Грабят тело.)

Заключительный штрих в непростой судьбе пьесы «Бег» определит в 1957-м краткое письмо год назад (в 1956) реабилитированного киносценариста С.Ермолинского к Е.С.Булгаковой: «Милая Леночка! 26 марта, в Сталинграде, первый раз на свете был сыгран «Бег»!».

Тогда же и началось медленное, тягостное и затяжное возвращение Мастера на сцены, книжные полки и в души людей, читателей из истосковавшегося по пасмурной правде и незаслуженно рано покинутого им земного мира: «В путь! Луна освещает дорогу…»


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире