165 лет назад, 14 февраля 1855 года родился Всеволод Михайлович Гаршин

С младых ногтей читавший Чернышевского, восьмилетний Сева собирался на войну, в поход. Поражая родителей, старших серьёзностью и основательностью сборов. Так, взрослые пересуды о Крымской кампании через двадцать лет перетекли в войну реальную, русско-турецкую, народную: «…я представлял себе только, как я буду подставлять свою грудь под пули. И я пошёл и подставил». (К слову, усомнившись вскоре в справедливости ратных решений, равно как и в ложных национальных идеалах.)

Ведь солдаты тот же народ, — убеждал Гаршин, — только народ, надевший серую амуничку. Таким образом формируя, в принципе, лейтмотив дальнейшего бытия и творчества: победа есть самопожертвование, страдание и одномоментно непрекращающаяся борьба. …Преодолевая наследственные невзгоды и душевное нездоровье, с годами всё более усиливающиеся, усиливающиеся… мучавшие его повсеместно и ежечасно всю жизнь.

Да, будучи крайне экспрессивен и подвержен героико-жертвенным порывам, он вошёл в литературу, не принадлежа какой-либо партии или подпольной организации. Не познав муки каторги, не стоя на эшафоте, не гонимый властью.

И в армию призвался по воле-прихоти, личной инициативе, отделавшись ранением: «…и я пошёл и подставил. Ну и что же? Глупец, глупец», — закончу я фразу, начатую чуть выше героем гаршинского рассказа: вольноопределяющимся из благородных, забытым раненым на поле боя рядом с трупом убитого им турка-феллаха.

Да, юношество его в некотором роде было увертюрой баловня судьбы. Которого все любили и которым восхищались. Люди близкие, родные, друзья, случайные знакомые, с кем столкнула судьба в армии, на службе или ещё где, — все, все отмечают удивительное обаяние Гаршина, благородство, доброту, чистоту помыслов — словом, редкое нравственное совершенство, оказавшееся в прекрасной гармонии с поистине необычной физической красотой. Но…

Страдалец. Страстотерпец. За человечество. За всех нас. За чужую боль: «Увидев слёзы, он плачет, около больного сам становится больным и стонет. Если видит насилие, то ему кажется, что насилие совершается над ним» (Чехов).

…Кончает самоубийством старший брат Гаршина.
Погибает счастливый, но сумасшедший герой «Красного цветка».
Гибнет исполнивший долг герой рассказа «Трус».
Не в силах вернуть надежду любимой женщине, стреляется Иван Иваныч из «Происшествия».
Спиливают гордую пальму, мужественно пробившую стеклянный потолок оранжереи.
Умирает Алексей Петрович от бурного прилива чувств в рассказе «Ночь».

Гибнет сам Гаршин в припадке тоски, хандры и меланхолии фон-триеровского размаха: «…тоска, совершенно затуманивающая голову»; «хандра, печальные соображения о своём ничтожестве». — Обращённых впоследствии в легенду мрачного гамлетизма. (Также как в обросшую неоправданными слухами об усилившемся помешательстве историю, эпопею о безуспешной попытке спасения террориста Младецкого.) В итоге шатированных в мифологию о кротком скитальце-страдальце Гаршине, метафизически заинтригованном конечными вопросами бытия. Что верно и неверно одновременно: общий тон крайне пессимистических писаний в основном не связывался, не сочетался с нередко превосходным расположением духа и весёлым настроением Гаршина, так сказать, в реале. Что не раз смущало мемуаристов и филологов. Почему?

Ответа нет.

Есть маниакально-депрессивный психоз, характеризующийся сменой разнообразных состояний — «циклоидной конструкцией» (Галачьян). Есть отчасти политическая индифферентность Гаршина. И есть замкнутый неразделимый круг 80-х годов XIX века, очерченный ответным террором слева, порождённым извечным огнём террора справа.

Где наивным диккенсовским романтикам, господа, делать вообще-то нечего. Где всякая буква — капля крови. И всякая фраза — молитва: «Я не могу больше писать. Когда я говорю об этом, я не могу удержаться от злобных, судорожных рыданий» (Гаршин о студенческих репрессиях 70-х гг.). — И где каждый рассказ — очередная гибель самого автора. Пагуба некой гегелевской сущности. Абсолюта. Странствующего Духа совести.

Автобиография Всеволода Гаршина, предназначенная для венгеровского словаря, датирована 23-м августа 1884 г. За 4 года до смерти. …В 1882 г. вернулся в Петербург; в 1883-м женился на Н.Золотиловой, в том же году поступил на службу секретарём в железнодорожный съезд. Так она заканчивается.

По гамбургскому счёту должная явиться лишь началом жизненного пути 30-летнему молодому мужчине, признанному петербургскому автору, офицеру запаса, в конце концов. Не совладавшему со жгучими ударами судьбы по одному и тому же больному месту: тягостно ожесточённому сердцу, болящему за прошлое, сущее, грядущее.

Умирающего писателя спросили, больно ли ему. На что он ответил: «Что значит эта боль в сравнении с тем, что здесь», — и показал на сердце… Тем самым став в первые ряды некоего пантеона великомучеников девятнадцатого столетия, исподволь, издетства странствующих в безбрежии нашего подсознания в поисках покаяния, прощения и… отмщения. Давших мощный толчок возникновению новой, новейшей чеховской литературе века XX.

Века не менее трагичного и грандиозного, чем предыдущий, и даже более, более… Более.

Пусть это только миг, короткий, беглый миг,
И после гибель без возврата,
Но за него — так был он чуден и велик —
И смерть — не дорогая плата!

Семён Надсон, любимейший поэт В.М.Гаршина


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире