igor_funt

Игорь Фунт

10 ноября 2017

F

175 лет назад, 10 ноября 1842 года умер А.В. Кольцов. Великий «крестьянский» поэт, песнописец пушкинской поры.

На развитие творчества А. Кольцова несомненно повлиял близкий друг, человек замечательный, одарённый от природы «счастливыми способностями» А. П. Серебрянский. Организовавший в конце 1820-х годов литературный кружок при Воронежской семинарии. И познакомивший Кольцова с местной литературной элитой: книготорговцем Кашкиным, близким к декабристам Сухачевым, — подарившим другу теоретический труд по стихосложению «Русская просодия».

Имена и жанровые приёмы Ломоносова, Державина, Хераскова, Фонвизина, Карамзина, Жуковского, Крылова, в особенности карамзиниста Дмитриева стали основой поэтического вероисповедания Алексея Васильевича.

Позднее, в 30-е, сошёлся с воронежским губернатором, по совместительству литератором Д. Бегичевым, накоротке знавшем Грибоедова. Плюс, конечно же, книги, книги, книги… Из семинарской б-ки, от друзей и соратников-поэтов, семинарских профессоров: П. Ставрова, А. Вельяминова.

Я познакомился со светом…
И, если бы… да в добрый час»!..
Готов остаться я у вас!
Готов чумаковать всё лето. —

— …слышатся пушкинские интонация, ритмика, ход. Взятые Кольцовым образцом художественного совершенства.

Однако, волею судьбы оставшись единственным сыном (остальные ребята умерли по младенчеству), Алексей в первую очередь — наследник кольцовского купеческого дела.

С одиннадцати лет занимается с отцом землепашеством, одновременно продажей хлеба. Т. е. от производства — к менеджменту: «Пашенку мы рано с сивкою распашем. Зёрнышку сготовим колыбель святую». Также — садоводством, лесозаготовками, овчиной, шерстью. То был целый сельскохозяйственно-промышленно-торговый круговорот. Конгломерат, так сказать.

Основное занятие Кольцовых — прасольство — ското-промышленные дела.

Весело на пашне.
Ну! тащися, сивка!

Большую часть времени приходилось жить со стадами, «среди природ»:

Между возов огонь горит;
На тагане котёл висит;
Чумак раздетый, бородатый,
Поджавшись на ногах, сидит
И кашу с салом кипятит.

Многие пьесы Кольцова отзываются впечатлениями, которые подарила ему степь. Первые стихи тоже пришли, «сошли» с небес в степи. Причём внезапно, как током ударило.

Отец был категорически против интеллигентских сыновних штучек. Оттого ничего не оставалось делать, как, по велению тайных струн, сочинять украдкой, вдохновенно и страстно. Приходилось внимательно вслушиваться и собирать народные песни и сказы в отдалённых от дома деревнях. На празднествах, играх и гулянках-хороводах. Чувствуя в стихах-песнях, называвшихся Кольцовым не иначе как «русскими песнями», будущую силу. Вынося вирши на внешний зрительский суд в обход и без ведома отца. Поначалу под псевдонимом. В нелёгком поэтическом призвании видя вознаграждение за тяжкое горе своей жизни.

В семейном кругу подрастая человеком довольно замкнутым и угрюмым, — полностью раскрывался лишь в поле. С наслаждением вдыхая вольный воздух лесов и пастбищ: «Вблизи дороги столбовой ночует табор кочевой…».

И ещё хорошо ему дышалось в кустодиевской деревне, на отдыхе, среди крестьянских сборищ. Здесь-то прасольство явно сослужило нашей поэзии великую службу. Без него ни русской природы, ни русского народа наш поэт никогда и нигде так бы не узнал.

И ежели сравнивать творчество Кольцова с художественническими образами, то, конечно, более точно тут подошёл бы современник, «аналог» Кольцова в живописи — А. Венецианов.

Парадоксально, но любил Кольцова и эстет Брюллов, гламурный гуляка и светский модник, — что тоже крайне интересно для описания.

Гости пьют и едят,
Забавляются
От вечерней зари
До полуночи.

Вообще немногочисленные стихи Кольцова, умещающиеся в одном всего лишь сборнике, породили на свет множество рерайтов, семплов, как бы сейчас сказали.

Романсы, квартеты, хоры — Глинка и Даргомыжский, Римский-Корсаков и Рахманинов, Мусоргский — Варламов: влияние Кольцова на русскую культуру трудно представить и оценить из-за эндогенного в неё проникновения.

Достоевский, например, по прочитанным в книгах фразам и словосочетаниям, претендующим на народность, лубковость, сразу и безоговорочно узнавал и признавал кольцовское влияние на авторский стиль.

Выдающиеся современники, от Белинского до Писарева, революционно-демократические в особенности, безошибочно увидали гениальность молодого поэта-прасола. Который и в Москве, и в Питере бывал, к сожалению, исключительно по коммерческой необходимости. По отцовским торгашеским наставлениям. От мишурного величья коих Кольцов внутренне отторгался-отвращался, как от «мерзости». Что с не меньшею силой и убедительностью показано в его драгоценном памятнике рукописной словесности, великолепном эпистолярном наследии-исповеди. Из того, что уцелело после семейных разборок (70 писем).

К счастью, в Москве и Питере он попал в самый центр русской духовной жизни, с её интенсивностью и концентрацией общественных веяний и предзнаменований (провёл всего около шести месяцев!): Станкевич с высоким литературным кругом общения; Белинский с его «Телескопом».

Далее, с письменными наставлениями от Станкевича, — к питерским Неверову, Краевскому, Жуковскому и… Слышится сейчас потешно, но так оно и было на самом деле — «восходит до Пушкина!» Не зря петрашевцы прозвали Кольцова потом, в 1850-х уже, «вторым Ломоносовым».

Критика враз почувствовала — за «Песней пахаря» стоит мощнейшая укреплённость во времени и пространстве, истории и традиции. Ощутила корневой врез вглубь времён и сырую землю-матушку: многовековую былину о русском Антее — Микуле Селяниновиче, Зевсе-громовержце, Илье-пророке и сказочных богатырях: «Зажужжи, коса, как пчелиный рой!». Где воочию предстали крестьянские ловкость, такт и красота, характеры сохранивших себя под непосильным гнётом людей — выживших, выдюживших. Интересных. Соколами рвущихся на волю, несмотря на сломанные крылья.

Иль у сокола
Крылья связаны,
Иль пути ему
Все заказаны?

Можно дерзнуть изречь, Кольцов превзошёл всех предшественников в песенном жанре: Мерзлякова («Среди долины ровныя»), Ибрагимова («Во поле берёзонька стояла»), Раича, Дельвига, Тимофеева, Цыганова, Нелединского-Мелецкого. Стал учителем Некрасова и учредителем стилистики многих творцов 1840—50-х гг.

Без преувеличения скажем, что никто после Лермонтова, — не без заблуждений и ошибок естественно, — не выразил с такою художественной мощью ненависти (прямо того не указывая!) крепостнической действительности, — как Алексей Васильевич Кольцов.

Жизнь! зачем же собой
Обольщаешь меня?
Если б силу бог дал —
Я разбил бы тебя!..

…После смерти Алексея отец, Василий Петрович, испытал только лишь облегчение. В тот же день завалившись в ближайший кабак на обмывку очередной удачной сделки. Отложив покупку парчи для сыновнего гроба назавтра.

«Кольцовы, Бёрнсы, Беранже не повторяются!» Аполлон Коринфский

К 165-летию со дня рождения Дм. Мамина-Сибиряка. Также к 105-летию со дня смерти.

В его книгах никто особенно не борется с самодержавием — типологически подразумевалось: подсознательно(!) все они как бы за революцию, не иначе. Что и поставило Мамина-Сибиряка в ряд стопроцентно санкционированных авторов для печатания. Навроде того как в СССР развёртывались безопасные и от того вдохновеннейшие дебаты вокруг Шолохова, Леонова, Панфёрова, Эренбурга, Шагинян и Олеши.

Что, в принципе, пошло только на руку читателю, — получившему в частную библиотеку отменную джеклондоновскую беллетристику: «Золото», «Приваловские миллионы», «Три конца».

Исторический период, о котором я рассказываю, был окроплён кровью императора Александра II. Убитого 1 марта 1881 года. И кровью, последующими муками и казнями народовольцев, подготавливавших и осуществивших убийство. Давших толчок ужасам безвременья под чёрным люциферовым крылом «колдуна» Победоносцева.

«Первомартовцами» звали группу из восьми бомбистов «Народной воли», взорвавших императора. (Похоронив тем самым — как гипотеза — идею подписания царём проекта долгожданной Конституции.)

«Первомартовцами» ещё нарекают участников предотвращённого террористического акта. Готовящегося на Невском проспекте 1 марта 1887 года. В числе коих был старший брат бальзаковского «гения революции» В. Ленина — А. И. Ульянов.

«Несите меня во дворец… там… умереть…» — были последние слова умирающего Александра II. Вслед чему начались чудовищнейшие расправы, аресты, казни. Длительные процессы: «Двенадцати», «Четырнадцати», «Семнадцати»… Расстрелы, повешенья, каторги.

Политическая реакция 1980-х гг., — когда собственно формировалось мировоззрение Мамина-Сибиряка, — породила у него стойкий отклик неверия, неприятия ближайших бунтовщицких перспектив.

Тем не менее, изображая революционеров, писатель с уважением говорит о том, в каких трудных и невыносимых условиях приходится им бороться.

В рассказе «В худых душах» хорошо передана обстановка реакции после гибели Императора. Передан глубокий испуг, — до колик, — охвативший обывательские круги.

Ощущение неимоверного страха густо-тяжёлой болотной хмарью овевает повествование. Сибирь, однако ж…

Само заглавие «В худых душах», учитывая морфологию конца XIX в., — равносильно выражениям «при смерти», «в ожидании смерти», «под знаком смерти». Что говорит о высочайшей степени этого страха.

Ожидание беды, несчастья передаётся рядом внешних приёмов: «Глаза же смотрели как-то неестественно пытливо, и он несколько раз тревожно поглядывал в окно; улыбался он тоже не по-прежнему — какой-то натянутой, не своей улыбкой», — психологически шлифует Мамин-Сибиряк портрет попа Якова.

Атмосфера реакции подана не только эмоцией трепещущего испуга мещанской массы. А и непосредственным следствием реакции — таким как появление даже в глухом таёжном углу некоего ренегата-урядника. Эволюционировавшего от сельского учителя к «изуверу», — ловящего базаровского «нигилиста». Чьё преступление в том, что он обучался в петербургском университете. Дескать, он «учёный».

Да, не поддавшись революционной приманке, «пожирающей своих детей», М.-Сибиряк вполне нейтрально, беспристрастно показал людей, хранивших в годы реакции принципы шестидесятников. Жертвующих собой ради великой идеи.

Изображая трагическую судьбу провинциальных разночинцев, автор ставит их нравственно выше всех окружающих.  

М.-Сибиряк сочувствует революционерам. Но не ощущает себя и своё творчество в гуще их помыслов, деяний и желаний.

Всесветный необъятный протест — да, извольте! Путешествие из исторического прошлого в настоящее — будьте любезны! Разгневанные уральские работяги — вот они! («Горное гнездо», «Родительская кровь».) Пропаганда… — увольте, господа.

Что это? Что есть данное авторское «недопонимание» исторического момента? Боязнь за собственную шкуру? Либо объективный маркер настроения общества — с точки зрения грандиозного мастера.

Думаю, фактический прогрессизм М.-Сибиряка состоит в этой тургеневской цсихологической — до пароксизма, до болезненной «достоевщины» — отстранённости от массолита.

Островский тире Сухово-Кобылин властвуют в театре. Писарев, Щедрин — в журналистике, беллетристике. Философская мысль внимала Леонтьеву, ссыльным в прошлом Щапову, Чернышевскому. Соловьёв, Розанов, Шестов — присутствуют практически во всём, без маркировки.

Социальная критика — поздние народники Лавров, Ткачёв; марксист-Плеханов. Монументальность — Достоевский, Толстой, Лесков. Поэзия — Майков, Полонский, Фет с неизменной «шопенгауровщиной» — куда ж без неё в конце XIX в. Все на своих «правильных» академических местах.

Не забудем, конечно, «Северный вестник» с Акимом Волынским. Распахнувшим дверь в Серебряный век русской культуры. [Если коротко.]

Мамин же — неприкрытым невмешательством в трагические судьбы народовольцев, разночинцев — сомнамбулически пребывает в состоянии твёрдой недооценки невозможности(!) компромисса с абсолютизмом. И…

Пишет. Пишет до конца дней.

Личное, срединное, — как горы Урала в центре России, — выстраданное, мощное. Страстно мечтая о свободной жизни Руси-матушки. По-евангелистски веруя в её богатырское упрямство: противопоставление добра злу. Видя в простом рабочем человеке — созидателя, будущего хозяина земли русской.

Не разделяя иллюзии борьбы «до самого предела», — борьбы бескомпромиссной, беспощадной, — он скрупулёзно и тщательно разбирается в вопросах субстанциональных. [Непременно подчеркну великолепную детскую, «сказочную» страничку его литературного творчества — разве не чудо? «Лесная сказка», «Серая шейка».]

Это насущнейшие вопросы образования. Также разоблачение величия и значительности земской реформы — «пятого колеса» в телеге русского государственного управления. Вопросы всё-таки реальности(!) реформистского, — без жертв, — пути изменения жизни.

И в том его истинное лицо истинного демократа. Открывшего целую драматургическую область: подобно книге, — незнакомой доселе в искусстве романистики, прозы: «Ваши книги помогли понять и полюбить русский народ, русский язык… Когда писатель глубоко чувствует свою кровную связь с народом — это даёт красоту и силу ему» (Горький).

Источник

130 лет назад, 3 ноября 1887 года родился Самуил Яковлевич Маршак.

1905-й… Кровавый. Переломный. Трудный. Забастовки, забастовки, забастовки…

Этот год хроникально, разделительной чертой отмечен многими и многими мыслителями, общественными деятелями. И неудивительно.

Убийство великого князя. Межнациональные столкновения по всей Империи, приведшие к массовым еврейским погромам. Кровопролитнейшее Мугденское сражение, Цусима. Женевская конференция. Бесконечные стачки. Бесконечные расстрелы, расстрелы рабочих… Свирепое подавление Московского восстания.

В конце концов, обрушение в Питере Египетского моста — напоминанием о тленности сущего: сам Пётр возопил из небытия о примирении! Да куда там… Какое примирение. [Виттевский «примиренческий» свободополагающий Манифест от 17 октября — лишь прикрытие. Разрастающаяся глобальная смута кончилась закономерной (с точки зрения властей) жесточайшей реакцией.] Всё только начиналось.

Революционные волны докатывались и до тихой Ялты, где учился Маршак.

Где до тех пор жизнь текла размеренно-привычно: «Зимой на верандах полулежали укутанные в пледы и шали больные. А весной и осенью беспечная приезжая публика каталась на катерах и лодках, сидела за мраморными столиками на бульварах. Или скакала во весь опор по набережной на горячих татарских лошадях», — обрисовывает обстановку Самуил Яковлевич в дневниках от 1938 года.

Все с нетерпением ждали вестей из Севастополя — о волнениях в порту и во флоте («расстрельное» шмидтовское восстание).

В гимназии устраивались тайные и явные сходки, был выбран ученический комитет, назначен председатель. Маршак живёт у Пешковых: встречает Алексея Максимовича с недолгих арестов, провожает в частые отъезды (в том числе с «засекреченной» гражданской женой М. Андреевой).

Подобно питерской резиденции В. Стасова, который приютил талантливого ученика, — в доме полно народу.

Тут и грузный «монголоид» Куприн. С нимбом над растрёпанной шевелюрой от гремевшего на всю страну «Поединка». Намедни вернувшийся с алуштинской Орлиной горы от сумрачного анахорета Сергеева-Ценского. Давший последнему путёвку в литературу. [Ставший в итоге признанным классиком, Сергеев-Ценский до конца дней был предан Куприну.]

Кстати, крымская полиция только что лишила Александра Ивановича права проживания в севастопольской Балаклаве. (За участие в мятеже 1905-го: обвинил в печати устроителей расправы над бунтовщиками.) Где Куприн заделался пайщиком одной из рыбацких артелей. И как назло прикупил недавно землю с виноградником. Дабы заняться садоводством, заказывать редкостные экзотические растения.

Позднее сочинил «гореванный» стишок по поводу потерянного крымского рая:

В Балаклаву, точно в щёлку,
В середине ноября
Я приехал втихомолку,
Но приехал зря.
Не успел кусок кефали
С баклажаном проглотить,
Как меня уж увидали
И мгновенно — фить…

Леонид Андреев, темноволосый, темноглазый, — со строгими чертами красивого облика, театральным трагизмом в прищуре. Рябоватый Гусев-Оренбургский. Сохранявший в своём новом светском обличии черты и степенные движения сельского батюшки, — каким он был незадолго до того. Серафимович — с загорелой голой головой и крепкой жилистой шеей донского казака. И многие другие, чьи имена печатались рядом с именем Горького в широко известных тогда сборниках «Знания».

Хочется по-пушкински воскликнуть:

О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель…

…восхищаясь и чуть завидуя такому разнообразию впечатлений совсем ещё молодого человека — С. Я. Маршака.

События 1905-го вынудили вернуться из благословенной Ялты в Петербург…

С малолетства находясь среди взрослых, пусть и гениальных взрослых, — умиротворение он находил в детях, детских играх. Даже будучи 19-20 лет, видел в ребятне лучших своих товарищей: в их кругу отводил душу, вознаграждая себя за всё, что было, как он считал, упущено, потеряно.

Маршак с наслаждением нырял в буйные и шумные развлечения якобы ради деток, — доставить им удовольствие. Но как-то незаметно для себя уходил в игру с головой. До полного самозабвения погружаясь в фантасмагорию небывальщин.

Маршак любил рассказывать всевозможные потешные «суматохи». Иной раз целые повести, героические и беззаботные, вычурно-помпезные, напыщенно сочиняя на ходу: «Суматоха страшная…» — начиналась придумка. Вспоминая таинственные, навевающие жуть недоделанные скульптуры, глиняные фигуры в болотном мраке мистического освещения, обмотанные «ведьмиными» тряпками, — в мастерских Академии художеств на Васильевском о-ве.

Очень благодарные и благосклонные слушатели — детишки: — позволяли себе вмешиваться в течение фабулы, сюжета. Принуждая либо сохранить главному герою жизнь, либо заменить смерть летаргическим сном — либо вообще глубоким обмороком. А то и решительно воскресить(!) его. И это нравилось… Лёгкость. Непосредственность. Чистота.

Тогда-то и зародилось, окрепло и пустило корни его писательское предназначение, кредо: дети, дети, только дети… [И уже на этом могутном «детском» остове-постаменте — возникли роскошная драматургия, множество переводов и критики, «взрослая» проза.]

А когда в начале десятых годов на финском взморье он повстречал Корнея Чуковского, как всегда окружённого ватагой пацанвы. Как всегда придававшего самой будничной прагматичной фразе весёлый ритм считалки, — намерения лишь укрепились. В дальнейшем используя, перефразируя и аранжируя эту вот безграничную импровизацию Чуковского. Не подражая, а вернее: рефренизируя, заимствуя маленькие секвенции, ходы, риффы, — словно в джазе, — обрабатывая и выкристаллизовывая их в оригинальную мелодию.

Через полвека он скажет об уважаемом друге:

Вижу: Чуковского мне не догнать.
Пусть небеса нас рассудят!
Было Чуковскому семьдесят пять,
Скоро мне столько же будет.
Глядь, от меня ускакал он опять,
Снова готов к юбилею…
Ежели стукнет мне тысяча пять,
Тысяча десять — Корнею!

Включив в очерк эту знаменитую эпиграмму, сотворённую в солидном уже возрасте, представлю курьёзную мизансцену. Рассказанную Маршаком в то же примерно «оттепельное» время.

Маршак, много писавший о войне, неизменно думал о мире. Создавая сугубо мирное искусство — лирику, прозу.

В одном московском дворе-«стакане» он подозвал изображавших «войнушку» хлопцев:

— Во что играете?

— Воюем, — ответил мальчик лет шести.

И без его ответа можно догадаться: мол, пехотинец только что выбрался из жаркого кровопролитного сражения. Уши его пылали. А на щеке алела свежая царапина.

— Ну, стоит ли вам, ребята, воевать! — сказал Самуил Яковлевич полушутя. — Ведь народ у нас против войны. Играйте лучше в мир.

— Ладно, — смущённо и нерешительно прошептал мальчик.

По лицу читалось: он несколько озадачен советом деда.

И в самом деле, парнишки догнали, спросив:

— Дедушка, а как играют в мир?

Тут уж пришла минута смутиться советчику…

И правда, — размышлял он, — не так-то легко изобрести мальчиковую «игру в мир». Которая бы не уступала по своей увлекательности «войнушке». Заставив задуматься о немногочисленных в ту пору «мирных» советских книгах: Мусатова («Дом на горе»), Вигдоровой («Дорога в жизнь»), Прилежаевой («Юность Строгановой»).

Сама судьба распорядилась, чтобы Маршак ближе узнал детей… Их необъятную вселенную типажей, ролей, калейдоскоп интересов. Необъяснимый образ мыслей, мечтаний, забот и «завистей».

В увертюре XX века он исходил массу приютов царского времени. Забредал в казённые и убогие дома. Где густым туманом стоял, никогда не выветриваясь, смешанный запах сырости, карболки, грубого стирального мыла и лампадного масла.

Тем же затхлым запахом пропитаны и приёмыши — «казённые» дети. Одинаково стриженые, одетые на один манер.

Их песенки и стихи звучат грустным упрёком — о тяжком житии без пап и мам. Без семьи:

Дожди, дождик, перестань!
Мы поедем в Аристань
Богу молиться,
Христу поклониться.

Я, убога сирота,
Отворяю ворота
Ключиком-замочком,
Шёлковым платочком!..

Городские, приходские школы. Гимназии, реальные и коммерческие училища, кадетские корпуса. Попадать туда было нелегко, — но судьба ему благоволила. Открывая двери заведений, показывая исподнее. Насыщая будущие произведения правдой и только правдой.

Далее была университетская Англия, прославившая Маршака переводами: народные баллады, детский фольклор — Nursery Rhymes. Были великолепные страницы знакомства со «Школой простой жизни» в предгорьях Уэльса — нечто вроде школы Рабиндраната Тагора в Индии. С детьми разных национальностей, разного воспитания, социального положения. С рыцарскими театральными превращениями в Ланселотов, Тристанов и королей Артуров.

Пришёл король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мёртвом
И мёртвый  на живом.

Далее — абсолютно взрослое уже возвращение в Россию: Воронеж, Питер, Первая мировая. Добровольческие отряды содействия бесприютным, сирым, нищим. Сбор средств для голодающих поселенцев, беженцев. Скучивавшихся целыми коммунами-анклавами в пустующих полуразрушенных домах. Своим неутихаемым гулом напоминающих густые еврейские местечки Шолом-Алейхема…

Далее — становление большого русского советского писателя, редактора, издателя, мецената наконец. Насколько слово «меценат» было уместно в Советском Союзе. 

«Нужна была революция для того, чтобы читатель завёлся у нас в каждой железнодорожной сторожке, в любом сезонном бараке — всюду, где только есть дети». С. Маршак

К 115-летию со дня рождения «уральского самородка» Евгения Пермяка. Также к 35-летию со дня его смерти. 

 Как солнце в драгоценной грани,
В Урале Русь отражена.
Л. Татьяничева

Начнём с интересного стилистического замечания. Некая эмоциональная ретировка на тему литературного мастерства.

Как и в эпоху николаевской реакции (одноимённые трагедии «Борис Годунов» Пушкина, Жуковского; «Князь Курбский» Фёдорова; «Скопин-Шуйский» Кукольника; «Басманов» Розена; монархическая «Марфа Посадница» Погодина; чуть ранее — «Ермак» Хомякова) — так в сталинский предвоенный, далее военный период литература обращала пристальный взгляд в глубокое, и не очень, прошлое. (Сергеев-Ценский о Севастопольских битвах середины XIX в., Тренёв о Кутузове, А. Толстой о Петре I.) Находя в исторических далях, пертурбациях и деталях то, что в полную силу раскрывало характер народа, борющегося за национальную независимость. Типологически увиливая, избегая тернистых коллизий современности, — кои, не секрет, смерти были подобны.

В русле этих традиций эпической романистики честно и преданно, не сворачивая в «идеологический шовинизм» Твардовского, Фадеева, их антипода Михалкова, шёл по стезе искусства герой нашего повествования — вятский, уральский мой земляк: — журналист, писатель и драматург Евгений Андреевич Пермяк.

Е. Пермяк, например, указывает, что история об атамане Ермаке («Ермаковы лебеди») недаром возникла у него в памяти. Година битв, навязанная в 1941-м врагами СССР, тому порука.

Посему это сказ не столько о славном прошлом Урала. Сколько об Урале огненных дней войны с фашизмом. Сказ о могутном Батюшке-Урале — колоссальной кузнице воюющей страны.

Стилистической ошибкой, если это можно так назвать с высоты времён, недочётом не по своей воле — была некоторая идеализация характера и деятельности Ивана Грозного.

Идеализация, присущая драматургии той поры, не раз обращавшейся в суровые будни Отечественной войны (и до, и после) к созданию образа «доброго царя» Иоанна. Да и вообще к образу «добрых царей».

Каков, скажем, «сталинский лауреат» толстовский Пётр I. Или Пётр Великий Петрова-Бирюка. Нещадно и «по заслугам» руганного цензурой за нехватку в его эпосах революционного духа. После чего Бирюк, не смея ослушаться вождя, — искусство важней! — выводит «святую» ипостась согбенного народа на первый план. Чуть «сдвинув» Петра I в сторону чисто человеческую, обыденную. (Во 2-й редакции «Кондрата Булавина», 1951.)

Также и Е. Пермяк, будучи ярким проницательным, к тому же национальным, почвенническим автором, дабы не провоцировать гнев «всевышних» сил, нашёл верное место «собирателю Руси» в композиционной структуре «Ермака».

Фигура Грозного резонно, «мягко» отодвинута (подобно Пётру I у вышеупомянутого Бирюка) на задний план, эпизодична. На авансцену же выставлен сын уральского холопа, замученный боярами (что стилистически оправдано и цензурно дозволено, — как аллюзия на «вражеский» гнёт бюрократии), — казачий атаман Ермак Тимофеевич. Эмпирически обернувшийся впоследствии легендой. Сделавшийся одной из самых примечательных фигур в русской истории. 

Ермак не только народный гений, герой, выразитель чаяний деревенских пахарей и пастухов, — но и собирательно-поэтический образ всего народа, квинтэссенция мечты: могучая белокрылая птица-лебедь. Его помощники — беззаветные свободолюбивые есаулы Матвей Мещеряк, Никита-Пан, наторелый боец Кушга. Его рати — «Ермаковы лебеди». Пред коими широко открываются по-вселенски грандиозные — необъятные просторы Земли сибирской. Земли русской. От края до края песенной, басенной. Мифологичной.

Подобно «песенной» мифологизации зажиточного домовитого казака, атамана соляных промыслов и владельца прибыльных варниц Кондрашки Булавина (авторства Дм. Петрова-Бирюка). Обращенного преданиями в непобедимого былинного рыцаря. Ставшего предводителем донского «соляного» бунта начала XVIII в.

Оба они, Булавин и Ермак, с разным идеологическим наполнением [один непокорный воин-бунтарь, другой преданный воин-опричник], — не гнушавшиеся в юности лихих разбойных дел(!), — поднялись от поместной, собственнической идеологии — до уровня тотально трогательной надмирной правды. Когда всесветная беспробудная боль становится сугубо личной. Вместе с тем оставаясь простыми и доступными в повседневности.

А их авторы — Дм. Петров-Бирюк и Евгений Пермяк — превратили свои эпосы… в общенациональное достояние. Превратили повествование о счастье и горестях отдельно взятых судеб, монолитно спаянных, — в коллективный эпический портрет борющихся масс. Создав посыл потомкам о величии неиссякаемого оптимизма.

Где поэтически политизированное происшествие, по-пушкински: без патетики и насилия входит в раму обширнейшую происшествия исторического. …С цензурно подкорректированными в «нужную» сторону нравами, повадками царей, уж куда деваться, — саркастически подытожу я. Ведь император, владыка «на все века» тогда был в единственном числе.

Остановился же подробнее именно на Петрове-Бирюке, потому что он, — как и его коллега-ровесник Евгений Пермяк, — всю жизнь прикрыт тенью недюжинных исполинов: Шолохова с Алексеем Толстым. Равно Пермяк — в тени Пантагрюэля от литературы Павла Бажова. Что ничуть не умаляет их роли как блестящих беллетристов. Искавших разгадку русского характера, русской государственности, нравственности и неугасаемого боевого духа.

Он безоговорочно не сомневается и верит в победу социалистических идеалов: добра, честности, трудолюбия, уважения к ветеранам, верховенства знаний и прогресса, высоких гуманистических начал. Главнейшей из задач считает воспитание у юношества взвешенных понятий о социуме, общественной пользе. И наизворот — ненавидит ложь, хапужничество и пережитки дореволюционного прошлого, пусть и с перехлёстами в идеологию. (Навроде чрезмерного обожания Ленина героями пьесы «Лес шумит». Что извинительно в контексте больших пожаров двадцатых годов XX в.)

И что в этих бескорыстных постулатах Пермяка не так? — спрошу я вас. Что неверно? Вот-вот, в том-то и дело. В том-то и дело… Учитывая нынешнее скорбное житие наших пенсионеров, учителей. И скромное состояние образования, медицины, спорта — особенно на селе. Особенно в «соломенно»-избяной некрасовской Руси, до сих пор если полностью не изничтоженной, — то обитающей будто в XIX веке: дороги, почта, транспорт, связь…

Да, Пермяк не умел пристраиваться, просить лишнего, кривляться, врать. Жил без изысков, лишних просьб и условий. Пермяк — простой рабочий, работяга от искусства. [Общественный деятель, один из руководителей Литфонда СССР, депутат московского райсовета.] И кроме литературы и служения литературе — ничего боле ему не надо было.

«Для Урала найдено много лестных сравнений, — пишет в автобиографичной книге «Мой край». — Потому что, кроме всех его достоинств, мой край — удивительная призма. Призма, спектр которой — все цвета, все краски бесконечно любимой и дорогой России».

Источник

80 лет назад, между 23 и 25 октября 1937 года расстрелян Николай Клюев. Основоположник новокрестьянства, жертва сталинского террора.

1918 г. Клюев — большевик. Гордится этим беспредельно.

Окончательно складывается стилистика поэтики космогонической мужицкой культуры: «Свить сенный воз мудрее, чем создать «Войну и мир»».

Сборники «Скифы», «Красный звон». Клюев — «подлинно первый народный поэт!» (И.-Разумник).

1919 г. Произносит знаменитое: «Мир хижинам, война дворцам! Цветы побед и честь борцам!». (Гимн Великой Красной Армии.)

Клюев воинственен, грозен, непримирим к врагам революции. Издаёт сборники «Ленин» (неровный, вымученный, но чрезвычайно благодарственный); «Медный кит», перекликающийся с патриотическим настроем популярного тогда, — любимого Клюевым, — бельгийца Верхарна. Где народ справляет новоселье в собственном дому, хотя ещё и недостроенном: «Ликуй, народ родной!»

 Хлыщи в котелках и мамаши в батистах,
С битюжьей осанкой купеческий род,
Не вам моя лира — в напевах тернистых
Пусть славится гибель и друг-пулемёт.

1920 г. Его, восхваляющего ленинские идеалы, вышвыривают — будто шелудивого пса, за ненадобностью, — из партии. По идеологическим расхождениям — в чаянии «пшеничного» мужицкого рая.

Советские люди перестают понимать клюевских «богородиц», «Святогоров», «ризы серафима», «божьи гостинцы».

«Брось ты петь эту стилизованную клюевскую Русь с её несуществующим Китежем и глупыми старухами. …Всё это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?» — сетует ученик-Есенин в письме к Ширяевцу.

К этому моменту клюевский помазанник во всю ивановскую фестивалит во славу прогресса, самонадеянно порвав со старшим братом.

1923—1926. Создаются выдающиеся произведения о Советской России «Ленин», «Богатырка» и «Ленинград». (Выдающиеся с точки зрения жизнерадостного советского пафоса — на потребу.) Несмотря на то, «кулацкий» меч Троцкого уже занесён над головой всеславного пиита.

Внезапно начались аресты, пока недолгие.

«Привели меня в Питер по этапу, за секретным пакетом, под усиленным конвоем. А как я перед властью омылся и оправдался, вышел из узилища на Гороховой, как веха в полдень, ни угла у меня, ни хлеба».

В дом пришла нужда. Пронизанная неоплаканным смертным горем по песенному брату Есенину, покинутого Ангелом, чью судьбу он предвидел воочию: «А всё за грехи, за измену зыбке, запечным богам Медосту да Власу». — В 26-м создав в память обожаемому брату-отступнику поэму-реквием «Плач о Сергее Есенине»: «Овдовел я без тебя, как печь без помяльца».

1927 г. Поэмы «Заозерье» и «Деревня».

Он так и не выбрался из старых, сгнивших уже понятий. Не принял, не понял индустриализации современной деревни: «Уму — республика, а сердцу — Матерь-Русь».

1929 г. Дальше больше.

Назван «кулацким подголоском», «бардом кулацкой деревни». Так и хочется сказать: «наконец-то», после стольких лет восхваления и почитания, но… Он к тому действительно долго шёл. Посыпанной пеплом прямолинейностью и перегибами натравив на себя рапповскую, отнюдь и далеко не вакантную от натяжек и преувеличений критику. Причём вульгарно-социалистическую, дурную до истерики: «И Ленина ведь он сумел окулачить!» (Безыменский).

И это после «Погорельщины», гимна созидательному гению русского народа, — вершины клюевского творчества! — восклицаю я. («Погорельщина» объявлена вскоре контрреволюционной.)

Основанные на выдуманных домыслах обвинения, вопреки попыткам противостоять махровой подозренческой лжи (в заметках В.Полонского например), выкинули Николая Алексеевича Клюева за борт советской литературы. Поэта подлинного и яркого, как заявлял Полонский. Поэта с державинской ощутимостью предметов и живописных образов вселенского декорума (но без державинских излишеств): «…беседная изба — подобие вселенной». — Близких к рериховским, фресковым:

Оттого в глазах моих просинь,
Что я сын великих озёр.
Точит сизую киноварь осень
На родной беломорский простор.

Сильно ухудшилось здоровье…

1930 г. Мёртвый Есенин, живые пока Клюев, Клычков, Орешин — объявлены врагами, начётчиками, завзятыми представителями деревенского кулачества.

Вот так, всё просто.

Клюева перестают печатать. Им интересуется НКВД. Его выводят из состава секции поэтов Союза Советских писателей. Далее — переезд в Москву — там якобы посвободней.

Но тщетно: «Пегасу русскому в каменоломне нетопыри вплетались в гриву и пили кровь, как суховеи ниву…»

Никак не помогший народу срифмовать «родной овечий Китоврас» и «соломенную деревню» — с «ударной бригадой» и «прибоем пшеницы». Цитирующий наизусть Канта, Гегеля, Маркса и Ленина; всеобразованнейший (причём самостоятельно и причём энциклопедически) поэт-философ стоит на паперти и просит милостыню. Невзирая на то что дома висит не абы какая дешёвка, а рублёвские иконы! — продать их смерти подобно.

1934 г. 5 лет административной ссылки в Томскую область за разложенчество и агитацию. (Ст. 58-я, пункт 10.) «Я перенёс воспаление лёгких без всякой врачебной помощи — от этого грудь хрипит бронхитом и не даёт спать по ночам. Сплю я на голых досках под тяжёлым от тюремной грязи одеялом, которое чудом сохранилось от воров и шалманов, — остальное всё украли в первые дни этапов», — пишет он оттуда.

Потом ещё, в глубоком отчаянии.

Прошение:

«…от чистого сердца заявляю ВЦИКомитету следующее: признаю и преклоняюсь перед Советовластием как единственной формой государственного устроения, оправданной историей и прогрессом человечества!

Признаю и преклоняюсь перед партией, всеми её директивами и бессмертными трудами!

Чту и воспеваю Великого вождя мирового пролетариата товарища Сталина!

Прошу помилования». (Не дошло до адресата.)

Его переводят в Томск. Где становится чуть легче. «Милость и снисхождение», — замечает он в послании Н.Христофоровой. (На самом деле перевод — «милость» местной власти: по состоянию здоровья.)

1936 г. Разбивает паралич. «…теперь я калека».

К слову, в письмах Клюева последних лет — обилие цитат из Гомера, Феогнида, сектантских гимнов, Евангелия. В душе он прежний. Внешне — полностью сломлен: «Есть две страны; одна — Больница, другая — Кладбище…».

Отправленная в Ленинград поэма «Кремль» заканчивалась воплем: «Прости, иль умереть вели!!!» (В печати не появилась. Текст утрачен.)

1937 г. Вдогонку — 4 месяца ареста по обвинению в подготовке вооружённого восстания против Советской власти. Клюев, не встающий с кровати, — один из доказанных вождей.

Расстрелян между 23—25-м октября.

Конфискована тоненькая тетрадь со стихами, шесть страниц отдельных рукописей, девять книг и удостоверение личности № 4275.

Сбылась предсказанная самому себе могила без адреса, креста и погоста:

Миновав житейские вёрсты,
Умереть, как золе в печурке,
Без малинового погоста… 

Или: «…при пролетарской культуре такие люди, как я, и должны погибнуть» (из письма Миролюбову, 1918).

В этом же октябре расстрелян Сергей Клычков. Через полгода — Пётр Орешин.

Непонятый при жизни, вобравший в себя целую эпоху российского заоблачного бытия, он кажется таким и поныне. Непонятым. Неразгаданным. Суровым. Добрым. Пишущим про октябрь-месяц своего рождения:

Октябрьское солнце, косое, дырявое,
Как старая лодка, рыбачья мерда,
Баюкает сердце, незрячее, ржавое,
Как якорь на дне, как глухая руда…

…волею судьбы оказавшийся месяцем смерти.

«Жизнь моя — тропа Батыева. От Соловков до голубиных китайских гор пролегла она: много на ней слёз и тайн запечатленных…» Николай Клюев

Слушая результаты экономических симпозиумов

Месяц октябрь, насыщенный международными форумами (Российско-Саудовский, РЭН — Russian Energy Week) выдаёт в эфир оптимизм и только оптимизм.

Россия на подъёме, экономика на подъёме, газ-нефть — никогда не кончатся, энергетическая зависимость от России — в растущей прогрессии!

Телевизионная картинка не хуже чем американо-английско-эмиратская. Прогнозы — более чем позитивные.

Да, может быть, всё и так, как показывает телевизор. К сожалению, реальная жизнь рассказывает о совершенно обратном.

Приведу небольшую сжатую и «жаркую» фактологическую подборку (не все директора предприятий ещё это осознали, т.к. «карательных» положений очень много!) — из опубликованных источников ФНС и ЦБ РФ.

Обладая некоей инсайдерской информацией из бюрократических недр, добавлю, что «непечатные» инструкции руководства налоговых органов, правительства РФ  ещё жёстче.

Смотрите сами…

Ну, то, что банки ввели лимит в  1.5 % налогов от оборота предприятия — это уже всем известно. Это сразу выбило из колеи приличную часть малого бизнеса, который еле-еле держался на плаву в ожидании перемен к лучшему. 1.5 % заставило забыть о  позитивных ожиданиях и элементарно слиться.

Из-за новых правил счета́ «упрощённого» бизнеса оказались под угрозой блокировки. Ранее ЦБ  РФ поднял планку по налогам с 0,5 до 0,9 % оборота по счетам. Банки, в  свою очередь, устанавливают лимиты на 50 % выше лимитов Центробанка. Поэтому теперь порог по уплате — 1,5-2 %. И это без учёта НДФЛ и взносов — они уплачиваются дополнительно.

Таким образом, взносы и НДФЛ «бьются», конфликтуя друг с другом. Так как проверка идёт по 6-НДФЛ и ЕРСВ.

Далее…

За первое полугодие 2017 года ФНС исключила из ЕГРЮЛ 230 000 компаний якобы с недостоверными сведениями.

Почему «якобы»? — да очень просто.

Многие фирмы тривиально экономят на аренде, поэтому их не могут найти по месту регистрации: вдруг там были дорогие площади? А скажите, кто-то что-то в  стране усовершенствовал, чтобы мелкий бизнес развивался?.. Вот «малыши» и экономят: на аренде, складах и персонале.

Как отмечено на сайте ФНС, благодаря проделанной «карательной» работе снизилась доля компаний с признаками проблематичности.

Да? реально? — хочется спросить. — Вы что, не понимаете: кто-то от  безысходности ушёл в интернет, кто-то перевёз свой склад в более дешёвое место. Кто-то временно прекратил деятельность, но сведения сдавать продолжает(!) в надежде на лучшее завтра. Которого, увы, дождаться уже вряд ли получится… Их просто вычеркнули из реестра. (Даже со сданной в  бюджет отчётностью.)

На основании данных ФНС[1] можно высчитать, что в реестре осталось ещё как минимум 920 000 компаний с признаками недостоверности (23×4). И это, понятно, не  предел.

В открытых источниках нигде, естественно, не говорится, что существует негласная установка министерства «экономического развития» (в кавычках) на уничтожение «недостоверных» предприятий. (А она существует!)

И кстати, примеры прямого вымогательства чиновниками разных уровней за налоговую «лояльность» у всех на слуху и  на виду. И это только вершина айсберга.

Теперь по пунктам.

  1. С 19 августа 2017 главбуха обвинят в выстраивании хитрых налоговых схем с контрагентами[2]. Потому подтверждение чистоты сделки с данного момента — задача главбуха.

То есть компания должна доказать, что у неё и её контрагентов нет налоговой выгоды.

И какой главбух на это пойдёт? — спрошу я.

  1. Вступил в силу закон об обязательной записи бесед главбуха по телефону. Отсюда вывод: бухгалтерам нужно быть осторожными в общении с работниками и  директором по соцсетям, мессенджерам и телефону — вся переписка и  разговоры могут быть использованы против них[3].

См. вопрос выше.

  1. Раньше было непонятно, как применять новый закон о запрете налоговых схем. Теперь же ФНС разъяснила закон. Вступивший в силу 19 августа 2017 г.

Инспекторы откажут в учёте расходов и вычете НДС[4], если: основной целью совершения сделки являются неуплата или зачёт (возврат) налога; или обязательство по операции контрагентом не  исполнено.

Также подчёркивается, что если хотя бы один из пунктов применим к сделке, — то расходы не примут, налог не зачтут. Особое внимание уделят тому, выполнил операцию контрагент или нет.

Между тем, положение статьи 54.1 (см. пункт 6) не предусматривает для налогоплательщиков негативных последствий за неправомерные действия контрагентов второго, третьего и последующих звеньев. (Успокоили!)

  1. 17 июля 2017 г. налоговики получили прямой доступ ко всем компьютерам главбуха.

Верховный суд[5] дал зелёный свет на полную проверку главных бухгалтеров. Вся информация на жёстких дисках должна быть представлена инспектору (не полиции!) во  время ревизии.

То есть — обыкновенный обыск.

  1. С 1 октября 2017 за отказ использовать банковские карты штраф — 50 000 руб. Уверен, мало кто об этом знал. Ну вот, извольте[6].

Все продавцы должны иметь терминалы безналичной оплаты и обслуживать наряду с наличкой ещё и карты.

Работа без возможности оплатить картой запрещена!!

Если фирма откажется принимать карты — штраф 50 000. (Ч. 4. ст. 14.8. КоАП РФ.)

На  это хочется возразить, что, скажем, весь российский Север, торгующий зимой в 30-градусный мороз на стихийных (и стационарных) рынках джинсами, зимними шапочками и всякой дребеденью, даже ещё понятия не  имеет о законе насчёт кассовых аппаратов. Не то что о терминалах приёма банковских карт.

  1. В НК РФ появилась статья 54.1 НК РФ «Пределы осуществления прав по исчислению налоговой базы и (или) суммы налога, сбора страховых взносов».

Из закона[7] следует, что с 19 августа 2017 г. все сделки бизнеса должны облагаться налогом по-максимуму.

  1. Раньше ЦБ не давал указаний банкам проводить жёсткую зачистку бизнеса.

В августе 2017 у бизнеса начались проблемы: банки стали блокировать счета малого бизнеса в соответствии указанием ЦБ РФ[8]. [В том числе и в целях противодействия легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, и финансированию терроризма.]

Введена комиссия 25 % для компаний на снятие наличных. ЦБ предписал банкам заблокировать обналичку с корпоративных карт. Одновременно банки настоятельно, но приватно(!) просят бизнес доплатить пошлины. [Кому неясно, лучше обратиться непосредственно к методичке.]

Вот эта «приватность», — с усилением законодательного давления, — незаметно входит в отношения с представителями контролирующих органов.

Сиречь договориться с инспектором «приватно» — вроде как (негласно) допустимо при абсолютной лояльности бизнеса к функционерам. Т.е., главбух: сдай соседа, сдай нерадивого контрагента, сдай своего директора, открой все свои закрома, контакты, связи — и мы тебя пока не тронем. И директору не сообщим, что ты его сдал.

Дальше больше…

  1. К  примеру, раньше компания могла сослаться на внезапное недомогание бухгалтера, ежели нашлись какие-то ошибки в расчётах. Ну, бывает: живые же люди. День-два, не смертельно…

ФНС и Следственный комитет согласовали штрафы для компаний за «болезнь бухгалтеров»[9].

Болезнь бухгалтера — уголовное для компании дело!

Для чего ФНС разослала по ИФНС методичку по проверкам и штрафам.

  1. Ранее не было чёткого порога по налогам, за которые блокируют счета.

Бинго!! ЦБ приказал блокировать счета за налоги меньше 0.9 % от оборотов компании.

По новой методичке[10] под ярлык «сомнительная фирма» может попасть даже обычная мелкая компания. Испытывающая временные финансовые трудности. (Которые сейчас практически у всех.)

  1. «Вы дружите с контрагентом?». ФНС задаст 38 вопросов главбухам и директорам[11].

Следственный комитет подготовил для ФНС список тем, которые чиновники должны учесть в момент проверки компаний.

Цель — установить фиктивность контрагентов.

Вопросы максимально конкретные: адреса складов клиентов, какие взаимоотношения с контрагентами (дружеские, деловые), кто дал указание готовить торговые договоры и др.

  1. За неуплату взносов до сих пор не было статей в УК РФ. Это было бы глупо. Но…

С августа 2017 г. лично В. Путин ввёл уголовную ответственность за неуплату взносов[12].

По новым статьям УК могут наказать директора компании, учредителя, главбуха и предпринимателя.

  1. Налоговики без суда закроют проблемных «упрощенцев». Чего до 1 сентября 2017 года они сделать не могли.

С 1 сентября силовики исключают из ЕГРЮЛ тех, кто по полгода не исправлял фальшивые сведения[13]. В центре внимания — фиктивные руководители и массовые адреса.

[Руководителю надо срочно запросить выписку из ЮГРЮЛ и уточнить данные. Если в  реестре есть отметка о недостоверности, подать заявление об изменении сведений.]

Пару добрых слов под конец.

Вместе с тем, что стало проще подать жалобу на инспектора: — через личный кабинет, — чего раньше не было (исключительно по почте!), и некие совсем незначительные послабления в оспаривании расхождений, плюс электронный документооборот, «упрощенцев» ждут новые налоговые проверки лишь с 19 августа 2019 года.

ФНС в первую очередь возьмётся за «правильные» расходы[14]. Признать которые вы сможете только в том случае, если ваш контрагент не однодневка и заплатил все налоги по сделке.

Да, и малый бизнес освобождён пока от всех плановых проверок[15] по 31 декабря 2018 года.

Удачи вам, господа предприниматели! И держитесь там…

Примечания:

[1] Сайт ФНС.

[2] ФЗ от 18.07.2017 № 163-ФЗ.

[3] ФЗ от 06.07.2016 № 374-ФЗ.

[4] Письмо ФНС от 16.08.2017 № СА-4-7/6152@

[5] Определение ВС РФ от 17.07.2017 № 302-КГ17/8315.

[6] ФЗ от 01.05.2017 № 88-ФЗ.

[7] ФЗ от 18.07.2017 № 163-ФЗ.

[8] Методические рекомендации ЦБ РФ от 21.07.2017 № 18-МР.

[9] Письмо ФНС от 13.07.2017 № ЕД-4-2/13650@.

[10] Методические рекомендации ЦБ РФ от 21.07.2017 № 18-МР.

[11] Письмо ФНС России от 13.07.2017 № ЕД-4-2/13650@.

[12] ФЗ от 29.07.2017 № 250-ФЗ.

[13] ФЗ от 28.12.2016 № 488-ФЗ.

[14] Статья 54-1 НК РФ.

[15] Новая статья 26.1 ФЗ от 26.12.2008 № 294-ФЗ.

65 лет назад, 6 октября 1952 года умерла Надежда Александровна Лохвицкая (Бучинская)

Её судьба покрыта мифами.

Так, Надежду Александровну очень раздражал слух, — пущенный сотрудниками парижского журнала «Русская мысль», — что она, дескать, приняла советское подданство.

После окончания ВОВ её действительно звали в СССР. И даже, поздравляя с Новым годом, желали успехов в «деятельности на благо советской Родины». На все предложения Тэффи отвечала отказом.

Касаясь поспешного, — по воле случая, — бегства из России, она однажды горько пошутила, что элементарно боится: в России её может встретить плакат «Добро пожаловать, товарищ Тэффи!», а на столбах, поддерживающих плакат, будут висеть Зощенко и Ахматова.

...Мимо стёклышка иллюминатора
Проплывут золотые сады,
Пальмы тропиков, звёзды экватора,
Голубые полярные льды.
Автор: Тэффи. Песню исполнял: Вертинский

«Скучно жить на этом свете, господа! — готова воскликнуть Тэффи вслед за непререкаемым авторитетом Гоголем. — Но и чудно жить!». — Несмотря ни на что. Ни на какие угрозы и несчастья. Нищету и голод. Забвение и угасание. В этом вся Тэффи.

Да, настоящее признание это когда народ, не ведая того, говорит твоими фразами, прибаутками, мыслит твоими оригинальными фиоритурами, передаёт твои истории из уст в уста. Такова была всеобъемлющая слава Чехова, Куприна, Бунина. Но в особенности внезапно, как бы нехотя ворвавшейся в литературный мир начала двадцатого века Надежды Ло́хвицкой — под псевдонимом Тэффи.

Такова её карма: по Тэффи, по её хара́ктерному язвительному глаголу — голосу — сохли, страдая без ума, все. От низших сословий и чинов — до высших, высочайших! — вплоть до Государя-Императора.

Позднее её по-своему восприняли и обожали социалисты, масоны, эсеры. Керенский, Распутин, А.Богданов. (Бердяев советовал ей подальше держаться от большевиков.) Обожал Ленин, в какой-то определённо искусствоведческой, исследовательской манере взаимно, но… до некой роковой черты, связанной, непреложно, с революцией. Которую Тэффи не смогла перешагнуть.

Доходило до смешного.

Трагикомична история большевистской газеты «Новая Жизнь», издававшаяся в Петербурге с 27 октября по 3 декабря 1905 г., где печаталась Тэффи. Газета появилась благодаря атмосфере всеобщей политической эйфории после объявления манифеста 17 октября. Даровавшего свободы совести, слова, собраний и союзов.

Социал-демократы, остро нуждающиеся в легальном СМИ, решили воспользоваться разрешением на выпуск газеты, выданным поэту Н.Минскому, у которого не было денег на издание. Финансовый вопрос помог разрешить Горький. В результате редакция объединила будущих антагонистов, с одной стороны: Ленина, Воровского, Луначарского, Горького; с другой: в скорости эмигрантов-антисоветчиков Л.Андреева, Бальмонта, Бунина, Вилькину.

Так и хочется представить встречу в коридоре, скажем, Андреева с его исконным врагом, блоковским вождём «с раскосыми глазами» Лениным! Брюсов тогда выразил отношение интеллигенции к революции 1905 г. знаменитой фразой: «Ломать мы будем с вами, строить — нет».

Профессионально взявшуюся писать довольно поздно, тридцати почти лет, на рубеже-перекрестии веков, — я бы не посмел назвать её эталонным представителем культуры переходного периода. Скорее ярчайшим его обрамлением, оправой. Светом, озарявшим именно что явления в полную силу разгоравшегося Серебряного века — С.Чёрный, Ф.Сологуб, Д.Мережковский, Б.Зайцев.

Тэффи несомненно литературно родственна Чехову, особенно раннему. (Поздний Чехов, бесспорно, недосягаем.)

Традицией Антоши Чехонте напитана вся творческая биография писательницы, поэтессы, мемуаристки, переводчицы (шведский, португальский, англ., фр. языки), критика наконец. Чего только стоит её приснопамятная фраза по поводу поэзии Северянина (1933): «Он не сеял разумного, доброго, вечного, за что потом сказал нам «спасибо сердечное русский народ»».

В отличие от упомянутых классиков, — плотно, надёжно встроенных в фундамент храма русской культуры, — несмотря на громкую популярность первого поэтического сборника «Семь огней» (1910 г. С явной аллюзией на поэзию Ф.Сологуба.), Тэффи окружена ореолом осторожного непонимания корифеев жанра: Брюсова, Гумилёва. Пререкавшихся друг с другом по поводу маскарадно-иронической маски Тэффи. Отмечавших внешне неплохую, в принципе, литературность, — в подтексте подразумевая лишь красочно-косметическую колоратуру её лирики.

Да и старшая сестра — «русская Сафо» Мирра Ло́хвицкая безусловно превосходила младшую по силе воздействия на публику. Прочно заняв место в женском, телесно-сердечном пантеоне книжных утех и любовных фантасмагорий — в небесах кроткого наслаждения жизнью: «...ангел безгрешный, случайно попавший на землю, сколько ты счастья принёс! Как ты мне дорог, дитя!»

С 1904 г. заявив о себе газетными фельетонами, бичуя чиновничество и власть предержащих, проснулась знаменитой она с появлением двухтомника «Юмористические рассказы» (1910-е). Далее, ровно из рога изобилия выходят книги «И стало так…», «Карусель», «Ничего подобного» и др. Регулярно, почти ежегодно публикующиеся и переиздающиеся вплоть до революционных дней: февральских, октябрьских.

Своеобразной точкой отсчёта, с которой в сугубо фельетоническую тональность произведений всё чаще проникают печальные ноты, — особенно в ракурсе Первой мировой (побывала на передовой в качестве медсестры), — стал сборник «Неживой зверь». Где Тэффи честно предупредила читателя — он встретит там сонмы невесёлого, сонмы слёз: «жемчуга» её души. Что вызвало неоднозначную реакцию.

Но увы, создавшийся устойчивый стереотип юмориста-газетчика нелегко поколебать.

Привыкший и готовый к смеху зритель не воспринимал и не понимал перерождения: «Всё равно ей не верят и смеются. Ах, эта смешная Тэффи!» — рассуждал Зощенко об авторской омонимичности, завуалированности горечи и стыда под личиной клоунского хохота.

Печаталась в популярнейших «Русском слове» Сытина-Дорошевича, «Новом Сатириконе» Аверченко — покамест их не закрыли большевики.

...Кстати, Аверченко жил через квартал от ресторана «Вена», — потому нередко всей редакцией «Сатирикона», да и просто сочувствовавшими, охочими до яств неутомимыми шаманами Пегаса заглядывал туда на обеды. Плавно перетекавшие в шумные журфиксы. Ремизов-Васильев «Ре-ми», громогласный Радаков, встрёпанный В.Войнов, сардонический П.Потемкин, флегматичный Г.Ландау, восторженная Тэффи.

Вообще питерская «Вена», скажем, для Куприна — изящного формовщика слов и знатока словопластики (и женской пластики тоже), к тому же мощно воссевшего на литературный трон после возгремевшего на всю Империю «Поединка», — была чем-то вроде штаба фронта. Только немного с иным идеологическим наполнением. Там он привечал гостей, объявлял деловые встречи, заключал контракты с меценатами.

И хотя в ту пору неуёмную в развлечениях богему стали переманивать новомодные рестораны-«Квисисаны» с недорогими механическими буфетами, Александр Иванович «Вену» никогда не предавал.

Половые там стабильно были при купринском гешефте, кухня — при пополняющихся заказах. И только винный склад — в состоянии непрекращающейся войны! Нужный алкоголь быстро иссякал (Куприн неизменно гурманничал), и халдеи с ног сбивались в поисках спиртного по соседним питейным подвалам. «Ах, в «Вене» множество закусок и вина, вторая родина она для Куприна…» — гуляла эпиграмма.

Художник из созвездия Большого Максима, бывало, раздражавший «дурацкой» переменчивостью взглядов самого Горького, Куприн — центр столичного бомонда, безумолчный кутила, повеса и, своими повадками, некий по-фаустовски лицемерный шут. Точнее даже, некрасовский «косой плут», учитывая его инородчество. Шалманом нагоняющий вкруг себя волну прихлебателей, цыган с гитарами, шампанским — и опереточных принцесс-певичек: щекотливых девок на выданье.

Не терпящий пререканий и укоров от непьющих друзей типа нелюдя-Ценского, непримиримый и беспощадный к недругам, — Куприн сразу лез с неугодными в драку, потчуя оплеухами и целясь прямо по «физиогномии», как говаривал в свою бытность затронутый чуть ранее Некрасов. Но не суть…

По жребию звёзд и, конечно, моему воображению, Куприн непременно должен был сойтись с сатириконовкой Тэффи, часто посещавшей «Вену» с главредом Аверченко.

Будучи не прочь приударить, Александр Иваныч вроде бы и сошёлся с ней, но…

Быстро смекнул, что ежели они сблизятся больше, ей придётся сильным манером повлиять на его беспробудное пьянство, — и тогда он перестанет быть Куприным, в том числе для нас, читателей.

Но ежели Тэффи не исправит «татара-монгола» в лучшую сторону — они всё равно расстанутся: с её-то высокомерной эстетикой англицизма, старинным «валлийским» воспитанием — супротив купринской бесшабашности, расшатанности и вседозволия. Посему остались просто друзьями. И в России, и далее в загранке…

Уверен, что сама Тэффи всей своей сущностью — и творческой, и чисто женской — предназначена была судьбой для Чехова: извечного её вдохновителя-учителя. Да тоже звёзды не сошлись. Да и сводник из меня никакой.

190 лет назад, 4 октября 1827 года родился этнограф, публицист, революционер, историограф русского кабачества И.Г.Прыжов.

...20 лет тяжёлых непрестанных исканий. В течение которых он постигнул, что легального потенциала высказать свои приверженности и мысли в царской России — не имеется. И впереди одна дорога — нелегальная! Это понимание было всеобъемлющим, к тому же массовым. Так же, впрочем, как массовыми стали тогда аресты и каторга. Что тут же отразилось в литературе 1860-х гг. — вплоть до конца века и дальше.

«Вестник Европы», «Отечественные записки», «Москвитянин», «Русская мысль» и другие издания, по мере сил и средств обходя цензуру, — кто как мог, — публиковали каторжанские записки. «Сибирь и каторга» С.Максимова (Прыжов называл книгу «красивой легендой» за излишнее приукрашивание, — авт.). Очерки Н.Ядринцева (тоже ярая полемика с Прыжовым). «Записки из мёртвого дома» Достоевского. Чеховский «Сахалин». Толстовский «Фальшивый купон» etc.

Несколько в стороне стоят воспоминания выживших декабристов, пламенно оппонирующих неточностям, недоборам и переборам новейших «ссыльных» книг.

При всей разноустремлённости и разнокалиберности талантов Прыжова и Достоевского, исследователи часто сопоставляют этих двух литераторов. (Подобно схожести судеб с каторжным проф. Щаповым, сравнению убеждений — с поэтом Шевченко.)

В первую очередь, разумеется, приводится суд над нечаевцами, в том числе и над невольным (под дулом пистолета) подельником Нечаева — И.Прыжовым. Зверски убившими студента Иванова. Что вдохновило Достоевского на создание романа «Бесы». (Где Прыжов изображён в лице «хохла» Толкаченко.) В котором левые круги, — по выражению Бердяева, — узрели тогда карикатуру, почти пасквиль на революционное движение и его подпольных деятелей.

«Бесы» были внесены в index книг, осуждённых либертарианцами.

Но в том-то и суть, пишет Бердяев, что «весь прогресс человечества и всё грядущее его совершенное устройство ничего не стоят перед несчастной судьбой каждого человека, самого последнего из смертных. В этом есть христианская правда». — И в том нисколько не сомневался писатель Иван Прыжов, в общем и целом отрицательно относившийся к нечаевской программе «Народной расправы»: «Запутанным в нечаевском деле», — звали друзья Ивана Гавриловича. До конца дней откровенно полемизирующего с Нечаевым в своих трудах. Однако ж абсолютно осознанно попавшего в революционный водоворот перипетий. Приведших его в долгую мучительную ссылку. Где он и скончался. (Чуть позднее его ангельской супруги, «редчайшей женщины» Ольги Григорьевны.)

Тем не менее, наличествует вполне обвинительное мнение о причастности Прыжова к убийству:

«Прыжов изворачивался на процессе изо всех сил, но из материалов следствия и его собственных показаний совершенно ясно, что он был вторым человеком в этом преступлении после Нечаева — именно он под ложным предлогом завёл Иванова в Петровский парк [по дороге заходили в кабак, но и там не усовестился, не предупредил]. А в гроте было темно…» (цитата Олега Юрьева, которого я бы назвал литературным «гурманом» за его блестящие и, увы, неоднозначные выдумки с «неизвестными» письмами Прыжова к Достоевскому, Добычина к Чуковскому.) — Да, может быть и так. Ведь эмоции к делу не пришьёшь: нежелание, нехотение не являются оправданием.

Общие провидческие гранки ощутимы и в самом характере литературной деятельности Прыжова тире Достоевского. В специфичности тем и объектов творчества обоих. Это и бытописание всяческих пьянчужек-убогих. Это и монолитная галерея святош, прорицателей, юродивых и клинических больных.

Да и детство будущие писатели провели в одной и той же московской Мариинской больнице, где работали их отцы. У Прыжова писарем, у Достоевского — врачом.

Фатумно сходны дальнейшие их судьбы. Из Петропаловки — в каторгу: «...жертвы валятся здесь не телячьи, не  бычачьи, но неслыханные жертвы — человечьи» (Гёте).

Один: сын бывшего ярёмного крестьянина, — непосредственно предвестник «бесов» (кличка Прыжова в кружке нечаевцев — «Чертов»). Второй: сын мелкопоместного дворянина, — будущий идейный антагонист, «шатун и путаник», шаржирующий [и тем шантажирующий] нечаевцев. («Экс-каторжным» саркастически называл его Прыжов.) Который то примыкает к революционерам-петрашевцам, то на своих вчерашних друзей ополчается злым и враждебным памфлетом: «Глупая и нелепая карикатура на Нечаева и на всех нас!» — возмущалась «Бесами» жена Петра Успенского, — соратника С. Нечаева по «Народной расправе», — Александра Ивановна Успенская-Засулич.

За год до ухода в мир иной Прыжов был полон творческих планов: «Умираю, а ногой дрыгаю, — с  обычным ёрничанием над собой сказано им в послании старому другу шекспироведу Н.Стороженко. Тут же спрашивал о старом приятеле: — Что Котляревский? Сломился?..» — И далее: «Будете в Киеве, то ради создателя добудьте мне номер журнала, где статья Котляревского о Забелине… Киевского варенья не прошу, а  если пришлёте с юга паюсной икры получше, так, умирая, выпью, голубчик, за ваше здоровье и закушу вашей икрой. Во всяком случае желаю умереть хорошо, а не по-дурацки…»

Друзья, в  частности Н.Стороженко, посылали ему с большой земли деньги — гонорары за якобы  опубликованные статьи. Это поддерживало его не столько материально, сколько морально. Хотя понятно, что ни одна из тех статей не увидела свет…

Источник

Кто он, А.В.Сухово-Кобылин: помещик-самодур? бесправно обвинённый в убийстве? незаслуженно отверженный светом? непризнанный гений? глашатай новых веяний в искусстве? утончённый мыслитель? [В своих философских трудах С.-К. спрогнозировал человечеству 3 этапа развития: земной (теллургический), солнечный (солярный), звёздный (сидерический). Нынешняя космическая эра тому порука.]

Время, непредвзятый судья, дало единственно верный ответ: «незаконный пришелец» А.В.Сухово-Кобылин — пусть по-грибоедовски печатно немногословный, но таки классик, классик(!) русской литературы. Им и останется в памяти народа.

Невзирая на сумятицу противоречий при жизни. Сумятицу нравов, и дней, и нервических происшествий той эпохи.

Хотя собственно для С.-Кобылина исключительно объективным
мерилом истины являлся суд людей из зрительного зала, ничего боле: «...я так мало избалован вниманием печати, что за 40 лет службы «Кречинского» русской сцене ни разу не встретил полного и серьёзного разбора моей комедии; критика почему-то меня постоянно игнорировала, и только успех у публики вознаграждал меня за эту несправедливость прессы», — изрекал он.

Ну как, скажите, господа-товарищи, объяснить то, что, находясь под следствием по делу об убийстве гражданской жены француженки Деманш и по обвинению в даче взятки, находясь в тюрьме, мог он кропать не трагические записки из «мёртвого дома» (что было бы понятно и ситуативно оправдано), — а  шулерскую комедию, сатиру?! Вскоре шумно прогремевшую на театральных подмостках Империи.

Также его 100-летний юбилей в 1917 г. Также отмечаемое сегодня 200-летие драматурга. Почти совпадающие с годовщиной Октябрьской революции. Что это — нелепый случай, обратный эмпирике закономерности?

Смотрите сами…

25 октября 1917 г. На питерских мостовых, политых свежей кровью, — жуткая резьба и стрельба после легендарного выстрела «Авроры».

В газетах же, под аккомпанемент звериных криков «распни!
убей! отдай награбленное!» — опубликована рецензия на спектакль Кобылина «Смерть Тарелкина». Прошедший два дня назад в Александринке.

События на сцене и за сценой как бы аукаются и перекликаются. Создавая вряд ли предвосхищённый режиссёром эффект «закономерного» взаимовлияния пьесы — предтечи театра абсурда — и уличных безумств толпы.

2005 год… (В.Путин как раз пошёл на второй срок.) Синхронно
пять(!!) московских театров обращаются к «Смерти Тарелкина».

Подковёрная борьба, летальная борьба без правил, борьба на уничтожение. Оборотни, хищники, убийцы… 200 лет — фьють! — как не бывало: частный «гоголевский» случай вырастает вдруг до глобального «пелевинского», вселенского обобщения. Превращая полуфантастические гофмановские фигуры далёкого дореформерного прошлого XIX в., скользящие по призрачной, свечами подкрашенной эстраде, — в деятелей текущего момента. Освещённых тысячеваттно-лазерным ультрамарином века XXI.

Реакционер, крепостник, — льстиво подававший Александру III письмо о самодержавии, — себя считал консерватором английского типа: ненавидел чинуш, попов, был непоколебимым атеистом. Его, завзятого монархиста, обскуранта и ретрограда, никогда не признававшего никаких смут русской черни, даже усердно загримировав под пролетариев, нельзя было выдать за так любимое ими зеркало русской революции.

С.-Кобылина то внезапно разрешали к постановке. Тут же через небольшую паузу запрещали, будто одумавшись. О нём совершенно забыли ещё при жизни.

Скажем, когда в 1900 году впервые шла «Смерть Тарелкина», многие удивлялись, что её автор до сих пор в полном здравии! То же повторилось и в 1902 г. Когда его избрали почётным академиком.

Справочные фолианты приписывали ему разные даты рождения. Его хоронили «заживо». Не единожды, фигурально хоронили после кончины: сиречь изгоняли из литературы. Его имя не присутствовало какое-то время в филфаковских программах для универов. Точнее, краткие упоминания были — не было досконального изучения. Причина — его чрезмерная непримиримость.

Так, в многотомном фундаментальном труде «История русской литературы XIX в.», выходившем под редакцией профессора и почётного академика Д.Овсянико-Куликовского (1853–1920), лицезрим отдельные главы о Помяловском, Решетникове, Слепцове. Трилогии же коснулись одним абзацем.

Принимается — как лёгкая и занимательная — «Свадьба Кречинского». Полуосуждается «Дело». И вовсе забывается «Смерть Тарелкина».

А например, в 1949 г. советской театральной прессе предусмотрительно и бдительно пришлось переадресовывать жёсткие обвинения Сухово-Кобылина в  фальшивом чувстве раскаяния русских — сугубо чиновничеству. Дабы не обижать титульную нацию СССР: «Китаеобразное сантиментальничание нравственностью, — язвил он в 1862 г., комментируя нападки на его творчество: — Лёгкое желание (на бумаге, а не на деле) раскаиваться и делаться добрым, благородным. Мне кажется потому, что это кажется им так легко, потому-то им оно и невозможно и потому собственно они суть самые неизлечимые Мошенники, взяточники, воры, лгуны и Лицедеи!»

В свою очередь, критические оценки «Картин прошедшего» максимально диаметральны — от абсолютного отлучения С.-Кобылина от искусства до неоспоримого его признания классиком отечественной драматургии.

Интересно, что уже именитый к тому времени (1854) Пров Михайлович Садовский, первый артист, которому С.-Кобылин прочёл «Кречинского»
после выхода из заключения (освобождён под поручительство родственников), решительно и даже с долей какого-то презрения отверг комедию: мол, публика не готова к такой «грязи». Яро осудив ровно те сцены, кои потом, совсем вскоре, в  его же исполнении имели оглушительнейший успех.

Отвлёкшись, скажу, что, положим, в программе филфака МГУ по
истории русской литературы С.-Кобылин проходит как «оппонент» Островского, представляющего национальную школу театра (о чём, в принципе, никто не спорит).

Внутренний оптимизм Островского противополагается «махровому пессимизму» Сухово-Кобылина. То есть Островский, Писемский, Потехин идут как некая инвариантность решения народного характера в драматургии, не глядя на различные жанровые предпочтения и художественнические калибры. Учитывая, конечно, то, что социально-злободневный Островский, — имманентный противник комедии (правда, позднее содеял несколько сатир), — всецело властвовал на имперской сцене, и в душах, и в головах.

В то время как Сухово-Кобылин идеологически одинок. Не вхож (да и сторонился) в редакции популярных «Отечественных записок», «Современника». К тому же крайне двойственен. Беспощадно браня государство, он  не приемлет неуклонную демократизацию общества. По-мальчишески увиливая от участия в литературной, тем паче политической борьбе, он — воспринимает собственное творчество как личный поступок частного человека. Что да, ставит его в некий противовес Островскому. Но…

С высоты исторической перспективы они — несомненно родственны. Тем более в предреформенную пору. [Разумеется, литераторов переходного периода от романтизма-созерцания к реализму-натурализму, от обломовщины к ленинскому разночинству — целая «золотая» плеяда. Тем не менее, речь непосредственно о сценизме.]

Оба очутились на обрыве, перед пропастью — на пике душевной травмы. Один — личностно-семейного характера. Другой — обвинительно-судебного. Невзирая на то (а может, и благодаря тому) оба прошли первые блистательные шаги в искусстве.

Оба они могут рассматриваться именно как авторитетные реформаторы драматургической эстетики — от некрасовских условностей-прозаизмов до выстраданного «арестантского» кобылинского абсурда: этимологическое следование Грибоедову, Пушкину и Гоголю заканчивается предтечей Чехова с Булгаковым, не менее.

Вознёсшись к вершинам славы и почитания, оба будут нещадно руганы, биты.

Таков помещицкий «выскочка» из дворян С.-Кобылин, неожиданно и чудно соединивший в себе Островского с Лермонтовым, — как писал о нём Блок. Таков, если вкратце, создатель национальной системы театра — «Колумб Замоскворечья» дворянин-бурсак Островский.

Родственные души, чурающиеся обывательской праздности. Пекущиеся об одном лишь святом призвании: вырвать зеваку-зрителя из  заиндевело-патриархальных утопий безвозвратно минувших дней.

С 14 сентября по 20 октября 1812 года длилась наполеоновская оккупация столицы.

Русский народ не дорос ещё до братства. А.Дюма

«Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о ещё большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих».

«Война и мир?» – Да.

Когда читаешь письма людей того времени, видишь ту же хаотическую картину, что наблюдается и сейчас, в Европе XXI века. За год, – за несколько месяцев до наступления всемирно-исторических событий, – самые выдающиеся люди (за исключением, может быть, Наполеона и впоследствии Гитлера, по моему разумению) совершенно не знали, куда они идут и что их ждёт: мир? война? с кем война? с кем союз? кто друг? кто враг?

Можно бесконечно спорить, нужна ли была России война с Наполеоном, продолжавшаяся, с перерывами дружбы, около десяти лет. Стоившая Москве сотен тысяч людей. Не давшая ничего, кроме военной славы, которой и так, после суворовских походов, было вполне достаточно.

«Произведение революции» Наполеон – величайший военный гений. Франция в ту пору переживала период, который, будем надеяться, ждёт и Россию, – отмечал «русский Анатоль Франс» Марк Алданов в 1935 году. – После кровавых революционных лет образовалась прочная и мощная власть во главе с очень умным человеком, обеспечившим стране человеческие условия жизни.

По непонятным законам освободилась накапливавшаяся веками потенциальная энергия народа. Обозначились сказочные успехи во всех почти областях, разве что кроме литературы. Для которой, помимо известного уровня свободы необходима устойчивость быта. (Зато Великая революция в «Письмах русского путешественника» Карамзина вознесла автора в первые ряды российских литераторов!)

За счёт своего огромного национального подъёма Франция ещё могла в течение многих лет вести борьбу со всей остальной Европой: «Хотя Бастилия не угрожала ни одному из жителей Петербурга, трудно выразить тот энтузиазм, который вызвало падение этой государственной тюрьмы и эта первая победа бурной свободы среди торговцев, купцов, мещан и некоторых молодых людей более высокого социального уровня», – пишет фр. посол в России Сегюр. Правда, не лишним будет заметить, что Пугачёв осуществил ту же программу, что и французские бунтовщики, не читая французских книг…

Всё творчество Толстого могло бы называться «Жизнь и смерть» – Смерть вдохновляла художника в той же мере, что и Жизнь.

В романе «Война и мир» частное и общее сплавляются в огне горящей Москвы. Который освещает и преображает судьбы страны, мира и всего человеческого сообщества, не менее.

Как живой встаёт перед нами Кутузов, воплощающий в себе русскую душу. И родственный ему образ тринадцатилетней «волшебницы» Наташи Ростовой. Образ, наделённый, казалось бы, всеми чертами «героини романа» и вместе с тем такой неповторимый, незабываемый, родной: «Я взял Таню (Т.А.Берс), перетолок её с Соней (С.А.Толстая), и вышла Наташа».

Люди разные. Народ единый. История. Страна. Как всё это соприкасается с временами нынешними, как это неразделимо! Не зарастающие раны «непрошедших» недавних войн. Да и прошедшая Великая Отечественная – до сих пор откликается святыми слезами воочию увидевших 21-й век ветеранов… Но не увидевших воочию благоденствия. Жаль.

Война и мир? – Да. Борьба – вот смысл жизни!!

«Французам, погибшим во время и после оккупации», – так звучит эпитафия на Новодевичьем кладбище.

«Москва! Москва!» – замедлив шаг, возглашали французские солдаты, исполненные радости, надежды и гордости на вершине Поклонной горы, подняв кивера на штыки и мохнатые шапки на острия сабель.

На этом месте извозчики, по обычаю, снимали картузы-малахаи и кланялись золотым куполам. Великолепный легендарный город, узревший катастрофы, подобные крушениям персидского Камбиза и вождя гуннов Аттилы, – крайний пункт, где Франция вознесла своё знамя на севере. После того как водрузила его на юге, в Фивах.

Вся революционная и имперская эпопея, величайшая после Александра Великого и Цезаря, заключена меж именем Бонапарта, начертанном на пилонах Фив. И именем Наполеона на стене Кремля в городе Юрия Долгорукого.

И ежели Санкт-Петербург считает годы своих несчастий по наводнениям, то Москва – по пожарам, начиная с Татарского Наполеона – Батыя (1238). Само собой разумеется, пожар 1812 года – наиболее ужасный. Тринадцать тысяч восемьсот домов были превращены в пепел, от шести тысяч остались одни стены. (Вообще архивно-исторические сведения ущерба крайне разнятся.)

«Россия! Жги посады и деревни!» П.Антокольский

– Пожар!!! – раздался страшный крик в тот момент, когда должна была осуществиться мечта.

Когда, постучавшись в двери Индии на юге, он обратился к северу. В тот момент, когда после Смоленска он занимает Кремль – дворец древних московских царей. И может сесть на орехового дерева трон Владимира I, слоновой кости – Софьи Палеолог и золото-бриллиантовый – Петра Великого. В тот момент император, – подобно Христу, – омылся кровавым потом.

«Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук – всё осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чём основать надежды?» (из письма К.Батюшкова).

«Если кто, хоть бы простой казак, доставит ко мне Бонапартишку – живого или мёртвого – за того выдам дочь свою!» – рыдая, объявил окружающим знаменитый атаман войска Донского – «летучего корпуса», участник всех российских войн конца XVIII – начала XIX вв. граф М.И.Платов. Оплакивая адское зарево над Первопрестольной.

«Поутру с самой зари началось шествие из-за Дорогомилова моста через Москву российской армии; …и как только кончилась, то за пятами оной вступать начала неприятельская конница… Не прошло двух часов, как против дому моего неприятельские уланы ограбили на мостовой мущину и женщину, отняв у последней …ассигнаций и серебро до полутораста рублей. А как только наставать начала ночь, сделался пожар в Китай-городе, а после услышали, что зажжена, идучи от Спасских ворот, за лобным местом правая сторона лавок, и пожар увеличился, простёр пламя к Москворецкому мосту и к Яузе, и за оную, и продолжался во всю ночь. В сие время было в Москве так светло – что хочешь делай!» – писал неизвестный автор («Библиографические записки», 1858). Одновременно вспоминая, возможно, китайгородские кулачные бои позади Мытного двора, на Каиновой горе…

Наполеон подходит к окну… И перед ним предстаёт весь город: за этим горизонтом, что скрывает от него дым пожара, он, согбенный, высаживается с английского линейного корабля на Святую Елену в последнюю ссылку-пытку. Что вознесёт его после забвения и смерти… к апофеозу!

…Огонь занимается одновременно в двадцати разных местах, – спустя пятьдесят лет после тех событий, закрыв глаза, представлял Дюма, сын славного наполеоновского генерала, начало грандиозного падения. Стоя, быть может, перед тем самым окном.

– Посмотрим, – говорил при вторжении в Москву император, – что будут делать русские, раз они отказываются идти на переговоры. Надо будет этим воспользоваться, зимние квартиры нам теперь обеспечены. Мы представим миру необычайное зрелище: французская армия мирно зимует в окружении вражеского народа. Французская армия в Москве будет как корабль во льдах. Весной – оттепель и победа!..

Но корабль оказался не во льдах, а в бушующем огне – символе русского гнева.

– Так вот как они воюют! – горестно воскликнул Наполеон. Выйдя, наконец, из оцепенения: – Мы были обмануты цивилизованным Санкт-Петербургом. Они так и остались скифами!!

Из всех несметных сокровищ и роскоши подражавших своим греческим соседям великих князей – скипетров, корон, шлемов, кирас, щитов, золотой утвари: восхитительной посуды, кубков, чаш, гигантских серебряных блюд – Наполеон, покидая Москву, взял лишь знамёна, завоёванные русскими у турок за последние сто лет. Взял икону Божьей Матери в окладе, украшенном бриллиантами, и крест с колокольни Ивана великого. Который, по мнению черни, был сделан из чистого золота. А на самом деле был лишь позолоченный. К тому же окроплён кровью тысяч безвинно погибших душ. Слышавший безумные вопли погрязшего в нечеловеческих распрях царя Иоанна. Переплюнувшего преступной утончённостью Фалариса, Калигулу и Нерона: «Я – ваш Бог, как Он – мой!» – демонически кричал Иоанн Грозный, со зверской жестокостью убивая собственного сына рогатиной…

Но мы не забыли и то, что звался он когда-то «Любимым», а не «Грозным» – в благостные времена строительства храма Василия Блаженного в память завоевания Царства Казанского.

Опёршись об оконную раму в кремлёвской башне, Александр Дюма представлял императора, взиравшего на сгорающую мечту…

«Сципиону, – говорит Полибий, – когда он глядел, как пылает Карфаген, пришло печальное предчувствие, что и Риму может быть уготована подобная участь!» – У пожара больше нет ни границ, ни направлений. Пламя стонет, клокочет. Сто отдельных кратеров превращаются в один. Москва становится просто океаном огня, колышимым порывами ветра. Принц Евгений, маршалы Лефевр и Бессьер, генерал де Ларибуазьер именем Франции смиренно заклинают покинуть это место. Генерал встаёт на колени…

– Найдите проход, господин де Мортемар, – говорит побеждённый Наполеон, – и уходим. Хотя, возможно, лучше было бы умереть здесь, – добавляет он совсем тихо.

Через пару месяцев, в простых санях, вместе со своей свитой он остановится у Немана. Местный крестьянин переправит замёрзший простуженный генералитет на противоположный берег.

Наполеон, всегда стремившийся получать сведения из первых рук, спросит у лодочника:

– Много ли дезертиров перешло через реку?

– Нет, барин, вы первый, – последует простодушный ответ.

Само собой, старик-лодочник не знал про точь-в-точь африканское бегство «барина».

Примечание:

Понятие «сна – смерти» заимствовано Толстым у нем. философа Гердера. 

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире