grymoff

Юрий Грымов

11 декабря 2017

F

В последнее время все чаще отовсюду слышится примерно такое: интеллигенция — это плохо. Мол, этим людям ничего другого в жизни не нужно, кроме как «раскачивать лодку». И главное обвинение — революция 1917 года. Вот, мол, умники, доигрались — не дай Бог теперь повторения.

Согласен: не дай Бог. Но с первой частью утверждения не согласен совсем. Более того: считаю его заблуждением.

Кстати, про «умников»: я никогда не ставил знак равенства между интеллигентностью и образованностью. Потому что я знал в высшей степени интеллигентных заводских рабочих — и был знаком с людьми, обладавшими огромным багажом знаний, имевшими дипломы самых престижных университетов и при этом напрочь лишенных интеллигентности.

Виноват ли Блок в том, что он принял революцию всей душой и воспел ее всей силой своего таланта? Не знаю. Почему поэт увлекся революцией — вопрос почти риторический: переворот в целом обществе, во всей стране, революционная встряска, выброс адреналина во вселенских масштабах влияют на художника куда сильнее, чем на любого другого человека. Опять же: люди всегда надеются на лучшее, стараются видеть в происходящем что-то хорошее, — и это часто играет с ними злую шутку. Но Блок со временем разобрался, что к чему, и разочаровался в собственных романтических настроениях. Я считаю, именно врожденная и приобретенная интеллигентность помогли поэту излечиться от этой болезни — очарования революцией.

А с другой стороны, были вежливые и очень точные в формулировках резолюции Ленина, которые «интеллигентно» повелевали беспощадно уничтожать «контру». Кто-то попробует утверждать, что Ленин был интеллигентом? Это был этакий умеренный террорист, чью внутреннюю нравственную катастрофу не смогли остановить происхождение и воспитание. У вождей революции, мне кажется, отсутствовало еще одно качество, которое делает человека интеллигентным, — совесть. Они пожертвовали ею ради идеи. Результат известен.

Я понимаю: людям не хочется повторения революции. Это правильно, это понятно. Но почему мы забываем, что с революционным ужасом боролись в первую очередь по-настоящему интеллигентные люди? Ведь именно они, лучшие люди России, пытались остановить того зверя (или Зверя — если вспомнить Апокалипсис), которого выпустили на свободу именно в 1917 году. Они точно так же не хотели революции — тогда, сто лет назад. Почему же сегодня мы открещиваемся от интеллигенции — напрочь, одним махом, совсем?

Сегодня об исторической вине русской интеллигенции часто говорят выходцы из той же самой «социальной прослойки» — образованные и культурные люди, которые, уверен, еще 10-15 лет назад совсем иначе смотрели на предмет. Что ж, менять свои взгляды и признавать заблуждения — в этом нет ничего постыдного, если только эти перемены идут от твоего внутреннего убеждения. Однако же сегодня критика интеллигенции, сдается мне, подпитывается «текущим политическим моментом» — и это не очень хорошо.

Интеллигентные люди всегда хотели чего-то лучшего — не для себя, но для других. И хотя само слово «интеллигенция» появилось позднее, но я считаю, что те же декабристы были интеллигентными людьми. Интеллигенция выступала за отмену крепостного права. Да, среди тех, кто работал на революцию в России, были интеллигенты (вряд ли большинство: Коба Джугашвили, например, на эту роль явно не тянул), но то, что революция выродилась в страшный и кровавый террор, свидетельствует как раз о том, что ее вожди решили не «распускать слюни», бросить все эти «интеллигентские штучки» и действовать по-простому: жестоко и безжалостно.

Поэтому почти сразу после октября 1917-го интеллигентный (даже по виду!) человек быстро превратился в «контру». И за аккуратную бородку или пенсне человек мог запросто оказаться у стенки, под прицелом недоброго взгляда революционных матросов и солдат. И под прицелами ружей.

Если мы обвиняем интеллигенцию во всех мыслимых грехах, если мы соглашаемся с тем, что интеллигенция — это плохо, то как тогда следует поступать? На кого тогда мы хотим быть похожими? Какими мы хотим быть?

Одно из качеств интеллигента — ответственность за то, что ты делаешь. И нет разницы, читают ли тебя сто подписчиков твоего блога или тебя услышат тысячи; говоришь ли ты с другом на кухне или выступаешь в телеэфире на всю страну — степень ответственности одна и та же. Это ответственность не столько перед аудиторией (хотя и перед ней, в том числе), но скорее перед собственной совестью.

Таким человеком был, например, покойный Алексей Баталов. Мы познакомились лет пятнадцать назад. И вот, его уже нет с нами, но до сих пор, когда я сталкиваюсь с ситуацией какого-то нравственного выбора, я мысленно задаю себе вопрос: а как бы поступил на моем месте Баталов? И, знаете, когда у меня хватает духа поступить так же — я никогда потом об этом не жалею. Единственное — жаль, что таких примеров вокруг нас становится все меньше.

Подытоживая: для меня интеллигент — это нестяжательный и совестливый человек, который думает о других больше, чем о себе. И быть интеллигентным человеком — это значит быть достойным человеком. Чего себе и всем желаю.

2862462

Оригинал

06 декабря 2017

Выступать надо!

В  современном мире нельзя разделять политику и «спорт высших достижений». Если речь идет о споре за медали на международной арене — конечно, это политика. И поэтому почти все звучащие сегодня рассуждения о том, можно ли выступать российской сборной на Олимпиаде без национального флага, — это чистой воды политическая риторика.

Мое мнение предельно аполитичное: выступать надо! Единственное — хорошо бы обозначить границу между спортом и политикой.

Предлагаю организовать общественный сбор денег для отправки наших спортсменов в Пхенчхан! Обычный краудфандинг.

И пусть это будет наша общественная, гражданская, российская сборная!

Ясное дело, их бы и так туда послали на наши с вами деньги, на деньги налогоплательщиков. Но в данном случае краудфандинг — это свидетельство того, что нам, простым гражданам не интересна политика, мы любим спорт и  не хотим лишать себя возможности увидеть Олимпиаду. В конце концов, олимпийская сборная — это наша с вами команда, а не команда чиновников от спорта. А раскручивать ситуацию до абсурда — когда уже телеканалы заявляют, что не будут транслировать Олимпиаду, — это значит становиться в положение унтер-офицерской вдовы и наказывать самих себя.

Я  никогда не говорю о том, чего я достоверно не знаю — о «чистых» и  «грязных» спортсменах, о причастных или не причастных к допинговым схемам чиновниках. Задача чиновников от спорта — заниматься не только и  не столько хозяйственными или финансовыми вопросами, но и разрешать проблемные ситуации, сглаживать углы, заниматься политикой!!! С этими задачами они не справились! В связи с этим хочу заметить: если сегодня большой спорт — это большая политика, то справедливо и обратное: политика — это очень серьезный спорт, это постоянное напряженное соревнование. И выигрывать в этом соперничестве можно, только если ты  поддерживаешь отличную форму — физическую и психологическую. Наши чиновники свою форму продемонстрировали и свою Олимпиаду уже проиграли — так пусть не мешают соревноваться спортсменам, у которых есть шанс выступить.

Пусть теперь функционеры исправляют ту  катастрофическую ситуацию, в которой оказалась страна благодаря спортивным чиновникам. В том числе — пусть отстаивают интересы «чистых» спортсменов в международных судах, пусть нанимают для этого лучшие и  самые авторитетные , самые дорогие адвокатские фирмы. И борются в судах за репутацию наших спортсменов.

А российский флаг эти прекрасные ребята еще не раз пронесут по мировым спортивным аренам, можно не сомневаться!

2860348

Оригинал

На днях нам показали новую форму олимпийской сборной России. Это всегда яркое событие. Все мы понимаем, что презентация новой формы российской сборной — это не просто показ спортивных мод. Мы публично заявляем о том, как мы хотим выглядеть. Мы показываем себя миру. Эти силуэты, цвета, фасоны, эту эстетику потом растиражируют мировые медиа. В этих спортивных костюмах будут ходить потом наши сограждане, гуляя по своим дачным участкам.
Что увидел я? Что за эстетика оказалась «зашита» в новой форме нашей сборной? Попробую сформулировать.

Когда-то на Первом канале был популярный проект «Старые песни о главном». Мне вот кажется, что мы, как вошли в него — всей аудиторией Первого канала, всей страной, — так и не вышли до сих пор. Потому что — я абсолютно в этом уверен — главные песни никогда не бывают старыми. И «Старые песни о главном» — это, по сути, утопия и путь в никуда. Только новые! песни бывают о главном!!!. Только. Если песня никак не затрагивает сегодняшний день, если она не побуждает тебя думать о дне завтрашнем, — она не о главном. Она может быть милой, хорошей, приятной — но не о главном. А у нас все стремление — в прошлое. Отсюда всенародная популярность парфеновского цикла «Намедни», отсюда ностальгия по брежневским спокойным временам. Так вот, представленная форма наших спортсменов — точно такое же стремление назад. В прошлое, в какую-то сказочную «Москву-80» с улетающим олимпийским Мишкой. Это не просто стилизация. Не просто дань советскому стилю. Это — действительно наше «главное» на сегодняшний день. И дизайнеры как раз очень чутко это уловили. Мы очень глубоко увязли в советском прошлом. Кто-то по плечи, а кто-то и по самые ноздри — так, что уже еле дышит. И наши спортсмены пойдут на параде открытия грядущей Олимпиады одной дружной колонной, заявляя этой формой на весь мир: «Мы хотим в прошлое!»

Я огорчен тем, что нам показали. Потому что мне предлагают вернуться назад. Мне предлагают, забыв про то, что на дворе XXI век, снова и снова нырять в ту самую реку, в которую, по поговорке, нельзя войти дважды. Нельзя. Но мы не ищем легких путей — и невозможное для остального мира мы сделали нашим национальным видом спорта.

Надо менять отношение к себе. Жить одной ностальгией опасно. Это разрушает наше будущее. Все новое рождается весной, не осенью. Хочу весны!

P.S. Накануне ФИФА презентовала официальный плакат чемпионата мира по футболу в России 2018 года. На нем в стилистике 1960-х годов изображен Лев Яшин, прыгающий за мячом-глобусом. На дворе 2017-й, а у нас вечные шестидесятые. Шестидесятые на самом деле были великим временем, и я их люблю. В науке, литературе, кино, в театре, в музыке — везде происходили открытия, одно за другим! А почему? Да потому что люди были устремлены вперед, в будущее! А мы теперь живем как будто в фантастическом романе, и у нас впереди, вместо будущего — прошлое. И это нас вполне устраивает.
Этот феномен зафиксировала даже Международная федерация футбола. Мы добились своего.

Оригинал

Меня пригласили выступить перед студентами Института культуры. Я никогда там не был, поэтому съездил с интересом и любопытством. То, что я там увидел, меня удивило.

Есть выражение, которое мне очень нравится: «важно, из какой спальни ты вышел». Так говорят не только о родительском воспитании, но вообще о главных впечатлениях детства — о тех картинах, фотографиях, на которые ты смотрел, когда просыпался по утрам, о тех цветах, которые стояли на подоконнике, об атмосфере комнаты, в которой ты жил ребенком. Почему я об этом вспомнил?

Потому что та «спальня», из которой выйдут выпускники Института культуры, — это странное пространство. Да, это большое современное здание. Но вся атмосфера в нем какая-то формальная, казенная. Стены, пол, двери — занимался ли этим всем архитектор? Тяжеловесные бронзовые таблички на дверях Его Превосходительства соседствуют с какими-то невнятными и непонятно кому нужными фотографиями официальных встреч институтского руководства. «Бежевость». Блеклость. Невыразительность. В этой «спальне» правда растут будущие творцы? Здесь действительно воспитывают людей культуры? Или, может быть, сегодня их специальности называются «режиссура» и «сценарное дело», а завтра они станут чиновниками? На чем взращивают их вкус? На каких образцах и примерах? Верю: на лекциях звучат лучшие имена российской и мировой культуры, ребят знакомят с выдающимися образцами литературы и искусства. Убедился: аудитории оснащены экранами, проекторами и тому подобным. Но какой от них толк — в такой унылой обстановке?

Никаких следов творчества. Никаких студенческих работ на стенах, никаких выставок. Территория вокруг здания вроде бы чистая и ухоженная, но ни красивых газонов, ни парковых скульптур. Господи, ну хотя бы граффити! Хотя бы какая-нибудь творческая самодеятельность!

Вспомним знаменитую «Афинскую школу» Рафаэля. Да, конечно, художник выдумал интерьер для аллегорического изображения различных направлений человеческой деятельности. Но, обратите внимание, все эти направления — философия, богословие, правосудие и поэзия — все существуют в прекрасном антураже классической архитектуры, их окружают замечательные орнаменты и скульптуры. Иначе и быть не может: человеку свойственно стремиться к красоте, и в окружении красоты человек расцветает душой, раскрывает все свои таланты.

Я глубоко убежден, что культурное образование имеет главенствующее значение для жизни человека в обществе и для самого общества. И максималистски считаю, что МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ ДОЛЖНО БЫТЬ ГЛАВНЫМ МИНИСТЕРСТВОМ В СТРАНЕ!!! Потому что отсутствие культуры делает из человека примитивную биологическую особь. И нет разницы, какой у этой особи диплом — экономиста, юриста или физиотерапевта; люди только тогда способны создавать что-то вместе, когда они уважают друг друга, умеют ценить чужое мнение и отстаивать свое собственное, не ущемляя ничье достоинство. А все эти качества — качества культурного, интеллигентного человека. И мы, как граждане одной страны, как живущие в пределах одногогеографического пространства, призваны (хотя многие считают, что вынуждены) создавать, строить нашу жизнь — вместе.

Институт культуры, в моем понимании, должен быть одной из ведущих творческих лабораторий в стране. Здесь должен главенствовать творческий поиск, эксперимент, даже бунт. По моему мнению, это важнее, чем передовые учебные программы, чем техническое оснащение — хотя и без них тоже нельзя. Созидательную среду, конечно, нужно постоянно подпитывать. И это нетрудно — если только делом занимаются увлеченные люди. Я видел заинтересованных в этом педагогов, видел глаза студентов — и верю, что это возможно, что Институт культуры может стать культурным центром не только по самоназванию, но и по сути.

Я не судья и не советчик, я просто высказываюсь на тему, которая мне интересная и близка — коль скоро я сам существую в культурном пространстве. Каким должно быть пространство института, где готовят творца, как его сформировать? Наверное, оно само преобразится, когда возникнет обоюдное желание студентов и руководства, когда и студентам и преподавателям захочется увидеть вокруг себя не серость и безвкусицу, но красоту и гармонию. Главное — чтобы оно было, это желание.

Оригинал

После того как я высказался по поводу «Матильды», меня записали чуть ли не в эксперты по историческому кино. Это не так. Я смотрю фильмы отчасти как обычный зритель, отчасти — как человек, кое-что знающий о кино. Так или иначе, меня попросили поделиться мнением по поводу двух «революционных» проектов — фильма «Троцкий», снятого Первым каналом, и «Демона революции», которого показала «Россия», — я это делаю. Не берусь разбирать историческую достоверность изложенных в фильме фактов — это удел историков. Хочу вернуться к разговору о кинопроизводстве как ремесле — в хорошем смысле этого слова.
Мне было трудно смотреть эти фильмы. Потому что приходилось постоянно заставлять себя не обращать внимания на нестыковки и откровенные ляпы. Вот Сталин заявляет Троцкому: ты, мол, не можешь быть иконой революции, потому что ты еврей. Граждане, вы задумайтесь для начала: всё руководство ВКП (б) принадлежало одной национальности; это были евреи. «Икон» другого извода там просто не могло быть. Но дело даже не в этом. Большевики со своей идеей Интернационала — они ведь напрочь не обращали внимания на вопрос национальности. Ну не было этого параметра в их системе координат! Об этом никто и никогда не говорил — и тем более Сталин, будучи грузином.

Или вот: стоит на улице полицейский и среди бела дня читает подпольную большевистскую газету «Искра»! Да еще и с фотографией Троцкого. Друзья, это, конечно, хорошо, что мы далеки от знания тонкостей подпольной работы, но, если вы рассказываете о революции — поинтересуйтесь для начала, какие отношения связывали царскую полицию и газету «Искра»: полицейские и жандармы изымали ее всеми доступными способами и уничтожали, а не читали на досуге во время дежурства на улицах Санкт-Петербурга. Заодно узнайте, как ее печатали — и тогда, возможно, вы поймете, что примитивные условия печати не позволяли помещать на страницах большевистской газеты иллюстрации и портреты.

Взять того же Парвуса: уже давно ясно, что та роль, которую ему приписывали раньше, — едва ли не главного финансиста Октябрьской революции и партии большевиков, — это миф, ничем не доказанный. Когда я работал в архивах, собирая материал для сценария своего нереализованного фильма «Великая фальшивка Октября», я увидел, что, по приблизительным оценкам, через него большевики получили примерно 100 тысяч евро — если пересчитать на сегодняшние деньги. Может быть, это не закрывает вопрос о финансировании революции в России странами Запада, но зачем телевидению поддерживать исторический миф?

О хорошем: в плане кастинга «Демон революции», конечно, сильнее — уже просто потому, что там Ленина играет Евгений Миронов — большой, настоящий актер. Разумеется, если подходить к выбору актеров с точки зрения соответствия их антропометрических данных их прототипам — тогда да, тогда Евгений Стычкин оказывается первым кандидатом: он такой же невысокий, как Ильич. А Михаил Пореченков похож на Парвуса овалом лица — и что? Разве этого достаточно? В советское время сняли десятки фильмов о Ленине; уж насколько был похож на вождя загримированный Юрий Каюров — а где теперь все эти картины? Кто их помнит?
Я застал период идеологии, которую я исповедую до сих пор: производство фильма — это большой и серьезный подготовительный период, и лишь затем — собственно съемки. Не может быть исторического фильма без упоминания в титрах серьезных консультантов, без обсуждения деталей сюжета с экспертами и т.д. Без этого исчезает бытовая правда — та тонкая материя, которая сплетается из вроде бы малозначащих, второстепенных деталей, но без которой любой, даже самый потрясающий сюжет, любая захватывающая история развалится. Я сейчас говорю не об исторической правде; это предмет исследования специалистов. Бытовая правда — это правила существования персонажа в кадре, особенности его поведения. На эти особенности могут оказывать влияние десятки факторов — пол, возраст, профессия, происхождение, воспитание, религия, национальность, привычки, окружение и т. д. И, что очень важно — само время.

Когда я начинал работать над «Казусом Кукоцкого», я понимал, зачем я иду слушать курс акушерства и гинекологии — притом что на фильме работали консультанты-врачи. Я как режиссер считал необходимым сформулировать свое собственное отношение к среде, которую я собирался показать. Мне надо было понять, как живут студенты-гинекологи, о чем они говорят друг с другом, какие у них отношения с профессурой, вообще, как они овладевают своим ремеслом. И главное — как эти люди смотрят на женщин — своих пациенток. Конечно, для любого режиссера это мега-задача, потому что таких мелочей — миллион. С этим может справиться только очень профессиональная команда. Такая, какая была, к примеру, у Тарковского или у Алексея Германа-старшего. Смею надеяться, что те люди, с которыми мы сегодня вместе работаем в кино и театре, — это такая же команда. Каждый из ее членов, делая на своем месте свое дело, работает на один, главный результат: когда зритель потом приходит в зал и смотрит фильм или спектакль, он не отвлекается на нестыковки и шероховатости, он смотрит и видит — главное. И беда, если эта задача не решена.

Сейчас создатели фильмов на исторические темы почему-то перестали уделять этим мелочам должное внимание. Нынешние российские фильмы на историческую тему — странное явление: это костюмированные шоу с элементами фэнтези. При этом ни хорошие актеры, ни большие бюджеты не спасают их от всепоглощающего «Матильда-style» — какого-то поверхностного, невнимательного, легкомысленного отношения к предмету рассказа.

Но — вот фокус: маленькие, незаметные на первых взгляд детали способны сыграть с вами злую шутку — если вы не обращаете на них внимания. И если в фильме нет бытовой правды, про историческую можно тем более забыть. Вот про нее и забыли.

P.S. С интересом и надеждой посмотрел анонс сериала «Крылья империи» на Первом канале. Если только сам фильм получился таким же качественным — буду только рад, искренне.

Оригинал

Вот мы и дожили до столетия октябрьской революции 1917 года. Каждый более-менее самостоятельный, взрослый человек по-своему ждал этой даты — с разным настроением, разными мыслями. Я тоже ждал. Но вот он наступил — и вдруг стало понятно, что юбилея вроде как и нет.

День народного единства, который нам с недавних пор повелели отмечать 4 ноября, так и не стал не то что праздником, но даже просто днем с каким-то внутренним смыслом. При чем тут освобождение России от поляков? Первое время все смеялись над этим «праздником», потом просто забыли.

7 ноября — это и есть день, который мог бы стать для нас Днем примирения. Примирения со своей собственной историей. Это день, когда мы снова и снова должны возвращаться к событиям 1917 года, день, когда стоит еще раз задуматься над тем, что же тогда произошло в нашей стране, почему мы (именно мы — потому что мы сегодняшние неотделимы от наших предков) вдруг оказались разделены на «красных» и «белых».

За сто лет со страной случилось много разных событий. И даже если не всеми ими можно гордиться, даже если от воспоминаний о некоторых фактах нашей истории до сих пор мороз по коже, — это не значит, что о них не надо говорить.

А пока выходит так, что столетие главного события российской истории XX века мы отмечаем понарошку. У нас кругом — сплошной «Матильда-style»: вроде как кино, но не совсем; вроде по-честному, но не обо всем. 7 ноября на Красной площади прошел парад: вот идут кирасиры 1812 года — и тут же бойцы Красной армии. Белой армии нет. О ней не вспомнили. А она была, и люди, которые в ней сражались, — они тоже сражались за Родину. И они тоже были нашими дедами и прадедами.

Точно так же, кстати, праздновали 200-летие Отечественной войны 1812 года. Организовали историческую реконструкцию на Бородинском поле, залатали по случаю пару дорог на подъездах к памятнику — и хватит. Точно так же мы профукали столетие Первой мировой войны.

Мы могли предложить целому миру серьезный повод заговорить о важных вещах. Но у нас нечего предложить не то что миру — мы и сами не очень-то расположены к этому разговору. У нас 7 ноября по ТВ идут развлекательные программы, ток-шоу, которые никаким боком не касаются исторической даты.

Сегодня ясной позиции нет ни у кого, ни по какому вопросу. Как следствие — мы становимся зрителями сюрреалистического шоу за гранью здравого смысла: президент Путин открывает памятник жертвам политических репрессий — и тут же выходит Зюганов с портретом Сталина.

А марширующие по Красной площади парадные полки до сих пор держат равнение на мавзолей, где лежит тело человека, раскрутившего водоворот революционного безумия. Вспоминать в этой ситуации о Белой армии как-то странно, но я заранее готов к тому, что через пару-тройку лет по Красной площади пройдут «реконструированные» батальоны Колчака и Врангеля — на фоне надписи «ЛЕНИН», запросто! Потому что все не по-настоящему, все понарошку.

Труп Ленина на Красной площади — это памятник нашей трусости.

Никому, начиная с Ельцина, не хватило духу запретить Коммунистическую партию. И до сих пор все это существует параллельно: миллионы репрессированных, памятник скорби, труп Ленина в центре Москвы и Зюганов, который, как зомби, снова идет на выборы.

Мы потеряли внутренний стержень, ощущение правды, стали вялыми и равнодушными ко всему. И потому до сих пор боимся назвать зло — злом. А революция 1917 года была злом. Она выпустила на волю самые низменные человеческие (человеческие ли?) инстинкты, оправдала самые чудовищные преступления. Мой фильм «Казус Кукоцкого» — в том числе об этом: люди получили прививку страхом; мы, никогда не бывавшие в кабинетах следователей НКВД, на генетическом уровне ощущаем ужас от соприкосновения с этой инфернальной реальностью.

Мы проживаем столетний юбилей революции впустую. Но без того чтобы решить для себя самих — что же произошло в октябре 1917 года, не видать нам никакого народного единства.

«И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди…»

Оригинал

2843124

Я посмотрел фильм, после которого возникло одно желание: срочно пересмотреть «Летят журавли», «Апокалипсис сегодня», снова увидеть те ленты, благодаря которым я заболел кино, из-за которых я в него влюбился по уши. Потому что то, что я увидел, показало мне голую и горькую правду: российское кино сегодня балансирует на грани катастрофы. Оно подошло к самому краю, за которым — адовы глубины пошлости, бескультурья и профанации.

Я посмотрел «Матильду».

Любому режиссеру, в том числе и мне, стоит помнить, что случаи, когда звезды на небе сходятся — встречаются творческие личности, талантливые люди, идеи которых понятны и созвучны, они работают вместе, и происходит чудо нового творения, — такие случаи происходят нечасто. Бывают неудачи. Они случаются у всякого. По моему мнению, так произошло с «Матильдой».

Что снимал Алексей Учитель? Драму? Фэнтези? Мелодраму? Историческое кино? Внутри фильма персонажи существуют каждый в своем жанре: Данила Козловский изображает триллер, Евгений Миронов — комедию, а актеру, приглашенному на роль Николая, видимо, сказали, что нужна мелодрама, и потому на протяжении всего фильма у него мокрые глаза. И если прекрасный Миронов что-то играет, то про остальных это сказать никак нельзя — они изображают. У них получаются в лучшем случае типажи, а не живые персонажи. И зачем было приглашать в этот фильм зарубежных актеров — для меня загадка.

Затем: какая идея легла в основу фильма? О чем это кино? Не нахожу ответа. После увиденного у меня возник один, главный вопрос: зачем? Зачем было снимать этот фильм? Зачем было нужно государству поддерживать эту картину двадцатью пятью миллионами долларов? Какие политические или пропагандистские, или воспитательные цели оно, государство, преследовало? Я понимаю, когда государство тратит деньги на создание фильмов про космос, хоккей и т. д. Это нормально — гордиться своими достижениями. Художественную ценность этих проектов сейчас не обсуждаю — просто понимаю, зачем нужны такие фильмы.

Может быть, правы те конспирологи, которые предрекают в скором времени реставрацию в России монархии — и тогда можно предположить, что таким способом народ начинают готовить к новым политическим реалиям? Но любой здравомыслящий человек, посмотрев фильм «Матильда», сделает единственно возможный вывод: монархия — удел развратных вырожденцев, полный тупик, выхода из которого нет; впереди — революция. Это — цель?

Может, это патриотическое кино? Авторы в своих интервью произнесли много пафосных слов, намекая, что фильм — о высоком: Успенский собор, Кремль, Ходынское поле, царские дворцы, сцена Мариинского театра — в этих местах, мол, бьется сердце России. Тогда, простите, я что-то пропустил. Я не увидел в фильме ни единой идеи, ни поступка, ничего, чем я мог бы гордиться как гражданин. А места — ну, что места: в Кремле после 1917 года такие субъекты поселились, что — будь здоров, до сих пор стыдно вспоминать. Мне показывают персонажа с бородой, в мундире, похожего на последнего русского императора, и я вижу, что это похотливый человек, патологический потаскун, который тащит к себе в спальню балерину, едва только та на сцене случайно (?) оголила грудь. Сразу же — в койку. Это даже не страсть. Это просто животное желание. Николай вскакивает, издавая нечленораздельный звук. И «сердце России» забилось учащенно, да.

Сама Кшесинская в реальной жизни была нерядовая женщина — красавица, авантюристка и интриганка, умная и талантливая, обладавшая даром влиять на людей. Но в фильме все просто — она шлюха, предназначенная для лиц определенного круга. И хотя даже шлюху можно сыграть интересно, приглашенная иностранная актриса не играет ничего.

Будущую императрицу Александру Федоровну, неглупую, прекрасно образованную, с хорошим воспитанием женщину превратили в тупую немку, полную дуру с пустым взглядом — как будто вклеенную сюда из какого-то другого, комедийного фильма.

Персонаж Данилы Козловского — психически нездоровый человек, которого назвали «графом Воронцовым». Граф он или не граф — не знаю. Но когда он запросто врывается в личные апартаменты императора (?!) и сходу бьет императора в лицо (?!!), у меня ощущение, что такое понятие, как бытовая правда, в концепции фильма просто отсутствовало. Почему «граф Воронцов» так поступает — Бог его знает, нам не рассказали. О том, что русские дворяне друг друга (не говоря уже об особах императорской крови) не могли ударить ни при каких обстоятельствах, речь не идет: мужики бабу не поделили, понимать надо. До 1917 года еще далеко, но «кино-царь» и «кино-граф» ведут себя как председатель домкома и дворник, между которыми разрывается любвеобильная Дунька-повариха из рабочей столовой.

Граф хватает Кшесинскую, они пытаются спастись на плоту. На плоту! Просто схватить беглецов — слишком простая задача для преследователей. Плот поджигают. Но граф остается верен — нет, не Кшесинской — себе: стоя в пламени, он продолжает хватать ее за грудь, видимо, руководствуясь простым и понятным желанием: «А, гори оно все синим пламенем! Хоть за бабу подержаться перед смертью».

Плот взрывается (!), Воронцов погибает. Кшесинская остается в живых, ведь впереди — коронация, и циничная авантюристка просто обязана испортить торжественную церемонию. То, что на самом деле ее и близко не подпустили ко дворцу — не проблема для авторов: балерина появляется на коронации, да еще как появляется! Классика: распахиваются двери собора — и врывается она, вся в белом. Почему-то ее не замечают (а она-то так старалась!). Но потом лазутчицу обнаруживают, и начинается беготня в духе «Кода да Винчи»: за балериной гоняются по всему собору. Наконец она оказывается на хорах, откуда — посреди коронации — романтически восклицает: «Ники!..» Окрик долетает до уха Николая — и он грохается в обморок. Чудо что за начало правления.

Без двух минут император лежит без сознания посреди Успенского собора. Вокруг — сотни, тысячи людей. А Ники лежит. Высвободившееся время он тратит с пользой: он фантазирует, как он подбегает к Кшесинской, целует ее, обнимает… Но все хорошее когда-нибудь заканчивается: обморок проходит, и надо вставать, чтобы принять корону Российской империи. За все это время ни единой душе в голову не приходит помочь государю. Ну, упал в обморок, очухался, встал — и слава Богу, продолжим. Ники демонстрирует качества, которые выдают в нем незаурядный характер и силу воли: сам поднимает корону, сам водружает себе на голову. Историческое кино?..

Вообще, император России — на секундочку, самого могущественного государства мира на тот момент — в фильме существует вне всякого контекста. Он как будто в вакууме. Вокруг него нет ни адъютантов, ни слуг — никого, никакого окружения. Он просто перемещается по экрану. Единственный момент, когда контекст появляется, — сцена, где Николай стреляет по воронам из ружья. Кто постарше — сразу вспомнит знаменитую сцену из великой «Агонии» Элема Климова. Вот тебе и контекст. Но ту сцену руководство «Мосфильма» распорядилось вставить в фильм, так как у режиссера получался слишком хороший царь. А сейчас она зачем понадобилась?

Сцена репетиции коронации — испытание не для слабонервных. Детей в кино не берите. Потому что там Александре Федоровне неосторожно прикалывают шпилькой к волосам корону — и тут вдруг по лицу будущей императрицы начинает течь струя густой венозной крови в палец толщиной. От укола шпилькой.

Иногда с концептуальными недостатками фильма тебя примиряет эстетическое наслаждение — это когда кино здорово снято, когда в нем отличные декорации, музыка, грим — в общем, когда есть нечто высококлассное, помимо содержания. Здесь этим надеждам не суждено сбыться. У персонажей «Матильды» второсортные, криво приклеенные искусственные бороды, у них ужасающий грим. Зато балерины Мариинки танцуют в сценических костюмах со вставленными в них светодиодами. Не шучу. Светодиоды в конце девятнадцатого века. А за что тогда японцы Нобелевскую премию получали в 2014-м?

К балетной теме создатели подошли с большим вниманием. В какой-то момент в картине возникает еще одна балерина. Зачем? Чтобы показать, как во время спектакля, тут же, за сценой ее употребляет некий высокопоставленный сановник из ближайшего окружения императора. Еще один ценитель прекрасного. Она пытается возразить — мол, ей сейчас на сцену, вот, уже и увертюра заканчивается; властный мужчина, обуянный страстью, отмахивается: подождут. Кто подождет: император? Вся свита, весь петербуржский высший свет, зрители?

Такое ощущение, что историческим персонажам, взятым из прошлого, создатели дали взаймы свои собственные сегодняшние представления о жизни. И тогда все становится на свои места. Тогда понятно, откуда это хамовато-пренебрежительное: «подождут». Понятно, почему Николай прикрывает голую Кшесинскую, лежащую на царском ложе, императорской мантией с горностаями, которую, на минуточку, надевали по самым торжественным и крайне редким случаям: успех нынешнего российского кино уже немыслим без «американской красоты» — красивой голой задницы в дорогом VIP-антураже. И тогда понятно, почему в фильме НЕТ царя. Его личности, пусть даже воссозданной силами кино, — нет. Актер есть, имя в титрах есть, а царя Николая — нет. Пустота. Некого винить: таких понятий, как чувство долга, собственное достоинство, честь, вера и тому подобных в окружающей нас действительности осталось так мало, что показать, сыграть их уже мало кто сумеет.

Все знают, что финал — это половина успеха. Что мы видим здесь: Николай приезжает на Ходынку, где произошли страшные события, и молится, просит прощения, стоя среди мертвых тел. А в следующем кадре — праздничный фейерверк, на фоне которого кино-царь смотрится не хуже Рэмбо в той сцене, когда американский герой бежит из джунглей, а позади него разрываются мины.

Концовка вообще сражает наповал. Надпись на экране: «Они жили счастливо 24 года». Это про Николая и Александру. Прозрачное: «…и умерли в один день» спрятано от зрительских глаз, но мгновенно возникает в голове у каждого первого. В конце концов, трэш тоже нужно красиво «закольцевать». Получилось.

Создатели фильма вволю поиздевались над всеми своими героями. Над всеми. Снова — вопрос: зачем? Чтобы мы почувствовали — что?

Как это можно назвать? Кроме как катастрофа — по-моему, никак. И это произошло с уважаемым мною режиссером Алексеем Учителем.

***

Пока писал — немного остыл. Бог с ними, с авторами. Меня порадовали зрители: народ в зале смеялся. Люди, вы прекрасны! Вы чувствуете главное. Вы понимаете, где правда, а где ложь. Не теряйте эту способность — и все будет хорошо.

Дни накануне премьеры — то еще времечко. Скоро в «МОДЕРНЕ» премьера лирической комедии «Матрешки на округлости земли». Хочется отвлечься — получается с трудом. Но помощь пришла, откуда не ждали. Жизнь предложила альтернативный комедийный сюжет.

Интернет, радио, ТВ — все разом плеснули в лицо именем Ксении Собчак.

В связи со всем происходящим мне приходит на ум одно слово: апокалипсис. Причем полное ощущение, что его приближают сознательно, всеми силами. Зачем? Видимо, «приближатели» думают, что их рукотворный мини-конец света расчистит дорогу для чего-то нового — новых идей (смешно, правда?), новых должностей и бюджетов (в это верится легче).

Масс-медиа и политика окончательно стали единым целым. И, я уверен, мы стали свидетелями зарождения новой политики. Теперь кандидатов в мэры, губернаторы и президенты будут выдвигать не партии (вчерашний день!), а телеканалы и медиахолдинги — запросто. Что может быть лучше — свой собственный кандидат! Предвыборные ток-шоу, дебаты в прямом эфире и т. д. — какие просторы для пиара, для разговоров о себе, любимых! Думаю, не за горами то время, когда своих кандидатов начнут выдвигать какие-нибудь музыкальные радиостанции — по принципу «чем мы хуже».

Тут есть и побочный эффект: аудитория отвлекается от главного. Надо признать очевидное: в этом деле мы достигли больших успехов. Говорить о важном мы разучились, зато потрепаться об «актуальных проблемах», постебаться над политическими противниками, приклеить ярлыки оппонентам — легко. Так и живем. Не прошло и суток — и я уже слышу хлесткую формулу типа «Собчак — это наш Трамп в юбке». Где Трамп, а где Собчак — никого не волнует. Главное — успеть крикнуть раньше остальных и желательно погромче.

Так что апокалипсис близко. Провидцы типа Олдоса Хаксли почувствовали это еще сто лет назад. Сегодня у нас в театре идет «Дивный новый мир» по его роману — волосы дыбом встают от точности предсказаний. Вот я и задумался: может, нашему театру (хорошо, не театру: масштаб не тот; но, например, Союзу театральных деятелей — в самый раз, не находите?) стоит выдвинуть своего кандидата в президенты и снабдить его политической программой — конспектом романа Хаксли? Тут, правда, мало шансов опередить Союз кинематографистов: там уже есть готовый кандидат.

Самое время, как говорят в народе, запасаться попкорном, если бы не одно «но»: вообще-то апокалипсис ничего хорошего не предвещает никому, накроет всех.

Не отвлекайтесь от главного.

Имея за плечами шесть картин и довольно давно наблюдая наше кино изнутри, я могу говорить об изменениях, которые имели место в кино, в зрительском восприятии, в индустрии, кинорынке и т. д. И — интересное дело: как только мне в голову придет в очередной раз мысль о том, что удивляться большое нечему — так сразу случается нечто, после чего чешешь в затылке и думаешь: ну, граждане…

Вот, решил я 11 октября сделать московскую премьеру своего фильма «Три сестры» в Доме кино — том самом Доме кино, если хотите. Новый экран, его размеры, соотношение с размерами зала. И вот, когда я начал приглашать на премьеру разных людей, я вдруг столкнулся с тем, что многие из них, узнав, где пройдет премьерный показ, сходу отказываются. Причем у них, как оказалось, целых две причины туда не приходить.

Первая — мне говорят: Юра, ну это же немодно, это не то место. На мои возражения — мол, я просто приглашаю вас посмотреть кино, — они отвечают, что сейчас весь «свет» собирается в других местах, других кинотеатрах. Это мне известно, поверьте. Я не в затворе живу и прекрасно представляю, где сегодня собирается кинотусовка. Но проблема в том, что цель посещения модных мест — совсем не кино. В таких местах не принято оставаться на просмотр; поболтать, выпить, обсудить последние сплетни, погулять в красивом интерьере — это да, это «обязательная программа», а посмотреть кино — зачем? Такова логика модных мест. Потому и остаются потом полупустые залы. Это не только кино касается, кстати.

А я сделал фильм в эстетике своего любимого советского кинематографа. В нем играют актеры, у многих из которых звания «заслуженных» и «народных» получены еще в Советском Союзе. Поэтому я понимаю заранее, что мое кино не модное. Ну и зачем мне пытаться втиснуть его в пластиковый антураж современных «киносалонов»?

А вторая причина — это уже что-то такое более серьезное, кланово-политическое. Некоторых своих гостей я приглашаю лично — это те люди, на фильмах которых я воспитывался и которых я глубоко уважаю. Но и они отказываются, причем в еще более решительной форме: Юрий, мы в Дом кино — ни ногой, — говорят мне они.
В последнем случае — я не хочу разбираться в причинах этого нежелания. Или этой обиды (на кого? на что?). Эти люди заслужили полное право поступать так, как они считают нужным. Но я хочу сказать вот что: друзья, что бы нас ни разбросало в разные стороны, по каким бы причинам мы ни пытались отгородиться друг от друга — если мы с этим согласны, то у нас никогда не будет хорошего кино. Да его уже нет. Может быть, именно потому, что мы перестали ценить друг друга? Потому, что мы, не соглашаясь с чужой точкой зрения, не высказываем ее открыто, но пользуемся случаем, чтобы создать очередную «партийную ячейку» внутри киносообщества? Да и кому нужны эти ячейки, если — и каждый серьезный режиссер это знает — создатель картины всегда один? Кому нужна эта игра мини-престолов в нашем кинематографе? Какая от нее польза?

Мне кажется, есть единственный «клан», интересы которого для нас важны. Это наши зрители. Вот о чем стоит беспокоиться: не потерять бы своего зрителя, не разочаровать бы его, не дать бы ему повода махнуть рукой и погрузиться в беспросветную муть современного массового кинопродукта. Да даже если зритель разочарован, даже если он высказывает нам свои претензии — пусть он будет, этот диалог! В конце концов, откровенная беседа — не такое уж распространенное явление по нынешним временам, настоящая роскошь.

Я благодарен зрителям из Владивостока, Нижнего Новгорода, Екатеринбурга и других городов, которые приходили на предварительные показы «Трех сестер» и потом писали мне в соцсетях, в которых высказывали свое мнение о фильме — отнюдь не всегда комплиментарное. Кто бы что ни говорил — кино снимается для зрителей. Именно «зрительский клан» делает то или иное кино, того или иного режиссера или актера модным — если уж это кому-то так важно. И он же, зритель, способен лишить вас всей вашей славы — если на ваши фильмы перестанут ходить, если их забудут.

10 октября, премьерный показ состоится в Санкт-Петербурге, в кинотеатре «Аврора». 11 октября состоится премьера «Трех сестер» в Доме кино в Москве Я приглашаю вас не на «модное» событие светской хроники, ни на «партийное» мероприятие. Я приглашаю на показ моего нового фильма.
Приходите в кино!

30 августа 2017

«Кина не будет»

2817874

Ко Дню российского кино (27 августа) Министерство культуры припасло новость: на днях нам сообщили, что с 1 января 2018 года прокатчиков зарубежных фильмов могут обязать выплачивать в Фонд кино взнос в размере 5 млн рублей. Полученные деньги министерство планирует пустить на развитие кинематографии.

Пять миллионов только за прокатное удостоверение. Вы задумывались, какие фильмы останутся после этого на отечественных киноэкранах? Даже человеку, далекому от индустрии кино, понятно: останутся только американские блокбастеры. Только такие картины собирают в России кассу — к сожалению. К сожалению — потому что о какой-то художественной ценности этих фильмов говорить не приходится, и их коммерческий успех свидетельствует о полном упадке зрительской культуры в мире.

Получается, Министерство культуры, вывесив на фасаде своего почтенного учреждения лозунг о развитии кинематографии, возьмет в руки сито и энергично примется отсеивать «неуспешные» с точки зрения кассы фильмов.

Хорошего кино в мире осталось не так много. Голливуду пытаются противостоять Франция, Италия, интересно снимают азиатские режиссеры. Но их картины и раньше минимально доходили до российского зрителя, а теперь у таких фильмов просто нет шансов. И если на Западе появится свой Тарковский, мы об этом узнаем, но не увидим.

И останется наш зритель один на один с Человеком-пауком. А те западные компании-мейджоры, которые и прежде душили отечественный кинорынок, получат новые радужные перспективы для его полного захвата.

Мне интересно: кто и как принимает такие решения? Чем руководствуются эти люди? И какие советы дают министерским чиновникам, те консультанты-кинематографисты, которые входят в составы всевозможных советов и комиссий?

Раньше подобные новости меня расстраивали. Теперь остался один только научный интерес: как такое возможно?

Может быть, в Минкульте не понимают, как работает киноиндустрия? Может быть, прокатчики скрывают статистику и утаивают прибыль? Нет: цифры с кассовыми сборами фильмов доступны в интернете чуть ли не в режиме реального времени. И чиновники Министерства культуры, разумеется, понимают, что может случиться после принятия этих поправок. Потому и пытаются подстелить «соломку». Они пишут в пояснительной записке к законопроекту:

«Ряд высокохудожественных фильмов, выходящих в прокат в России, носит «некассовый» характер, и для данных фильмов уплата обязательного платежа является непосильной, так как сборы от проката подобного кино крайне невелики. В целях решения указанной проблемы законопроектом предлагается установить, что обязательное отчисление (неналоговый платеж) не уплачивается в отношении фильма, общее число сеансов которого на территории Российской Федерации не превышает 100 сеансов».
Внимание: сто сеансов — это неделя проката в пяти кинотеатрах. Минкульт внятно, по буквам, диктует российским синефилам: у нас в кинотеатрах хорошего мирового кино не будет, не занимайте кинозалы, освобождайте помещения для американских блокбастеров, ваши эстетские вкусы никому не интересны. Это манифест Минкульта, который буквально трубит: если зарубежное кино — то только Голливуд. Только мегаприбыльные кинокомиксы. Только попкорн. Точка.

Как это поможет отечественному кинематографу?!

P.S. Четыре года назад я разработал программу «О реформе национального кино». Ознакомьтесь!

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире