gordeeva_k

Катерина Гордеева

10 мая 2018

F

Когда арестовывали Кирилла Серебренникова, его мама, Ирина Александровна, была жива, бодра и полна планов на будущее.
Она умерла 16 февраля 2018 года.

Когда арестовали Алексея Малобродского, он был полным сил мужчиной в расцвете лет: планировал переехать в купленную в рассрочку квартиру в Одинцово, пожить, наконец, нормальной жизнью рука об руку с любимой женой Татьяной.
Сегодня он потерял сознание в зале суда. К нему не подпустили врача.

Это пытки.
Это происходит рядом с нами, на наших глазах, с человеческой жизнью людей. И это — делают люди. Человекообразные, по крайней мере.

Это преступления против людей, против человечности. Будьте прокляты, палачи.

И я верю, в перед судом на этом свете, вы ещё обязательно ответите. Я буду свидетельствовать.

Оригинал

А потом Kirill Serebrennikov попросил Карпова сказать пару слов не по делу. От себя. Вот они: «Я хочу поблагодарить всех людей, их очень, очень, очень, много по всему миру, которые все эти месяцы выражают солидарность с нами. Я очень признателен людям театра, моим коллегам, которые на церемонии Золотой Маски в своих речах выразили поддержку в нашей борьбе за справедливость, в борьбе с преследованием меня и моих товарищей по несчастью.
Я очень горд за свой коллектив — за театр Гоголь-центр, за «Седьмую студию», которые блистательно провели гастроли в Берлине, такой успех у зрителей и критики — это важное достижение всего русского театра.
Я невероятно благодарен моей киногруппе, которая в этих невероятных условиях смогла помочь мне закончить работу над фильмом «Лето», который теперь будет представлять Россию в Каннах.
Я от всего сердца благодарю моих близких друзей за участие в моей судьбе, я вас очень люблю…но главные слова я хочу сказать моему 84-летнему отцу: Папа, я горжусь тобой, твоим мужеством! Дождись меня, пожалуйста!»
Кирилл смог дочитать и не заплакал. Заплакало ползала суда. А в коридоре раздалась овация на несколько минут. Ее хорошо было слышно в зале. Пристав стал метаться: «кто это начал? Кто первый начал хлопать?»

Оригинал
В конце марта 2013 года Михаил Сергеевич Горбачев читал в РИА Новости «Открытую лекцию» про то, как человека, который меняет историю, эта самая история меняет, перемалывает.

Это была удивительная речь человека, который сумел победить, потерпеть поражение, пережить предательство и несчастье и остаться человеком. Политиком. Гражданином. Исторической фигурой планетарного масштаба.

В конце лекции от руководства РИА решили сделать Горбачеву дорогой сердечный подарок: подлинную фотографию в день первых и последних выборов Президента СССР. Фотографию вручал официальный представитель, она была завернута в бумагу до последнего момента. Разворачивали прямо на сцене. Увидев ее, Горбачев изменился в лице. Там на первом плане стоял бывший начальник президентской охраны Генералов, человек. который спустя год его предаст.

«Тебе самому фотография нравится?» — спросил Горбачев вручавшего. Тот опешил: «Да» — «Вот и бери ее себе». Сказал, спустился со сцены и ушел.

Я тогда забрала себе и конспект лекции с правками Михаила Сергеевича, и злополучную фотографию. Она, огромная, путешествует со мной по разным городам и квартирам. Мы ее всегда вешаем в недоступных углах: кладовке, туалете. А выбросить не можем. Она такое напоминание и о триумфе, и предательстве, и о надежде, и об ее крушении. И о том, что все это можно пережить, не оскотинившись.

С днем рождения, дорогой мой и любимый человек! Будьте, пожалуйста, здоровы и не сдавайтесь.

Тут — именинное интервью замечательного

Оригинал
Мама Кирилла Серебренникова, искрометная, шумная и своенравная Ирина Александровна всю свою жизнь проработала в ростовской школе. Преподавала русский язык и литературу. У неё была великолепная, совершенно неповторимая речь и манера говорить. Ты вначале ее немного пугался (никогда нельзя было предсказать реакцию), а потом, открыв рот, слушал и мечтал завоевать доверие. Ещё у Ирины Александровны были красивые руки. Всегда — с маникюром. А ещё — обожавший и обожаемый муж, Семён Михайлович. Лучший в Ростове, а по некоторым вопросам и во всем Советском Союзе хирург-уролог. Они прожили вместе, держась за руки, шестьдесят лет. Счастливых лет. Смысл их жизни был Кирилл. Кирюша. Они им гордились, они за него боялись, они ждали его. И он приезжал: на мамин, на папин, на свой день рождения, на Новый год. А ещё на 8 марта. И — как получится, но не реже раза в месяц-два.

Когда Кирилла арестовали, Ирина Александровна держалась, пожалуй, лучше остальных. Она держала и папу, и Кирилла, и всех вокруг, уверенным голосом сообщая: «Это ошибка, все разъяснится. Мой сын — честный человек, режиссёр. Я знаю. Я его воспитывала». В сентябре, в день рождения Ирины Александровны, мы передавали ей торт и цветы. Потому что у Кирилла не было возможности. Поздравляли. Она принарядилась. И все ещё держалась и всеми командовала. Неделю назад я была в Ростове, в гостях у родителей Кирилла. Ирина Александровна уже лежала без сознания на кровати, совершенно изменившаяся. Перед ней сидел Семён Михайлович. Он плакал, обхватив голову руками. Он говорил: «Она делала вид, что она сильная, она просто этого не перенесла».
16 февраля Ирины Александровны не стало. Эти восемь месяцев ее убили.
До справедливого суда мама Кирилла не дожила.

Но Бог есть: невиновность сына маме теперь не придётся доказывать на земле, а на небе все и так ясно.

Ирина Александровна, мы тут ещё поборемся. Поверьте.

Оригинал
12 декабря 2017

Делай, что должен

Я все же скажу.

Как правило, поборники безупречной морали и нравственности довольно угрожающе требуют от общества слаженного выполнения их морально безупречных команд. Любой шаг влево-вправо из строя не одобряется. Каждый оказывается не сам по себе, а в колонне за провозглашенные ценности. Какая уж тут свобода выбора.

Например, считается что надо было не приходить в Большой на мировую премьеру нашего выдающегося соотечественника, а окружить театр и требовать режиссеру свободы или прихватить пулемет и перебить всех, кто внутри. И неважно, что одни из тех, кто внутри, сделали все возможное (и даже больше) для того, чтобы премьера состоялась, а другие бьются за Кирилла Серебренникова в кровь на разных, не всегда очевидных и видимых, фронтах.

Разумеется, в зале есть и подонки, и подлецы, и отменные гады. Увы, такого премьерного дня, чтобы собрать отдельно гадов, нет ни в одном театре мира. Впрочем, на рынках, в метро и прачечных тоже не вешают табличек типа: г..доны по вторникам.

Способно ли большое искусство преобразить подлеца? Не уверена, не знаю. Хотя один большой поэт уверял о возможности эстетического воздействия на этические области. Но это другая, отдельная и сложная история.

Раздаются голоса о необходимости отменить спектакль и не показывать до тех пор, пока г..доны среди нас, а режиссер — совсем наоборот, под арестом. Говорящие такое, думаю, нарочно делают вид, что не понимают, что отменить эту премьеру было бы значительно проще, чем добиться того, чтобы она состоялась.

И если никакие из средств не помогают освободить режиссера, то единственный способ помочь ему не исчезнуть из жизни, а его аресту не стать привычным пейзажем жизни — это делать все возможное для того, чтобы премьеры, задуманные им, не отменялись, фильмы — выходили, проекты продолжались.

Не приходить на них, бойкотировать, — значит позволить отобрать у себя часть культуры тебе принадлежащей, часть адресованного тебе (а в твоем лице времени, стране, миру) режиссерского гения. У нас и так достаточно отобрано: исчезнувшего, запрещенного, просто не сделанного из-за трагически оборванной жизни. К тому же, любому художнику, который высказывается, довольно важно, чтобы у высказывания были зрители, способные понять и оценить.
Но и это, разумеется не рецепт.

Требовать от артистов балета фронды, протеста, заявленной позиции довольно странно. Мне вообще кажется изумительно подлым этот извечный и всех ссорящий вопрос «с кем вы, мастера культуры». Мастера культуру обозначают свою позицию в искусстве. Те из них, кто хочет высказаться дополнительно, делают это с помощью футболок, значков, писем или публичных выступлений на непрофильных площадках.

Но все рецепты исключительно индивидуальны: можешь прийти, считаешь нужным и правильным — иди. Есть футболка и полагаешь, что она лучший наряд этого вечера — надень. Не полагаешь — не надевай. Хочешь кричать — кричи. Не можешь — не надо.

Это же довольно ясно изложено в трех словах: делай, что должен. В смысле, что должен самому себе, а не парткому, обкому, общественности или отдельным ее представителям. Вообще говоря, это и есть настоящая свобода. Мы же за нее тут все бьемся, а некоторые даже страдают.

У меня все.

Ориигнал

Думаю, Басманном суду, сообщившему сегодня об аресте счетов и имущества Кирилла Серебренникова, нелишним было бы узнать, что несколько дней назад 84-летнему папе Кирилла, Семену Михайловичу была проведена сложная экстренная операция и он лежит в реанимации. А мама Кирилла, 80-летняя Ирина Александровнa находится одна дома, она много лет уже не может вставать.

Кирилл — единственный сын Ирины Александровны и Семена Михайловича. С августа у него нет возможности навещать своих пожилых родителей.

Я не знаю, как Басманный суд себе представляет самостоятельно справляющихся с жизнью пожилых людей с инвалидностью. Я себе это представляю с большим трудом. Точнее — не представляю.

Оригинал

Не вдаваясь в подробности, по итогам прошедших двух дней много думала о том, что лучше молчать, чем говорить. И лучше делать, чем не делать. Словом, как ни крути, все что угодно лучше пустословия, особенно злого.
Так вот, вы может не знали, но прежде Алексею Малобродскому была недоступна система ФСИН-Письмо. А теперь -— это все можно легко провернуть. В скрине данные, которые надо ввести, чтобы письмо нашло адресата. Стоить это вам будет 55 рублей. Если захотите оплатить ответ -— еще 55 рублей.
Раньше все шутили про то что «пишите письма». А сейчас это стало реальностью.
Вот ссылка,, чтобы написать письмо.

2813056

Оригинал

Кирилл Серебренников мой выдающийся современник. Я знаю его примерно столько, сколько живу на свете. Мы вместе выросли. Это честный, порядочный и очень талантливый человек, смысл жизни которого — искусство. Не политика, не дрязги, не откаты, не инсинуации. Искусство. Кирилл создал театр, ГОГОЛЬ-ЦЕНТР, который стал местом силы и центром притяжения для тысяч людей, многие из которых прежде были равнодушны к театру. Даже когда началась эта отвратительная кампания, эта травля с душком, Кирилл не спасовал: поставил и выпустил спектакль, поставил — другой, запустил фильм.
Кирилл -— это то, чем я горжусь в своей стране. Его творчество — то, чем запомнится это время. И для этого мой друг и мой выдающийся современник Кирилл Серебренников ещё многое может сделать. И верю — сделает.
А вы, твари, которым все это не надо, мечта которых — царство серого средневековья, будете забыты. Забвение хуже проклятия. Уж поверьте.

Оригинал

Мне теперь все время задают два вопроса, которые, в сущности, можно свести к одному: зачем я снимала эти фильмы, если их не показывают по федеральному телевидению.
Ответ мне казался очевидным с самого начала. Но, раз спрашивают, объясню.
Я как-то видела на большом федеральном телеканале часовое ток-шоу, посвященное приемному родительству.

Его содержание можно уместить в одном абзаце. Взрослая женщина признается, что ее 22-х летняя дочь – приемная. Вместе с этим выясняется, что, за спиной этой своей дочери, женщина лишила ее родительских прав на уже ее, дочкиных, детей пяти и шестилетнего возраста, которые приходятся ей внуками.

Женщина первую половину передачи обвиняет свою приемную дочь в том, что она оказалась совсем не тем прекрасным ребенком, на которого был расчет при усыновлении. А вторую половину – призывает телезрителей усыновить своих внуков, потому что ни сил, ни здоровья их воспитывать у нее нет. В жанровый набор ток-шоу входила ссора оскорблениями, драка и слезовыжимательный сюжет про малышей, которым «теперь очень нужна мама». Собственно, это и есть весь инструментарий, который обычно теперь используется для «большого публичного разговора» о приемном родительстве.

Две крайности: поусыновляли ради денег, пускай теперь расхлебывают или, наоборот, надо срочно спасти сиротку и осчастливить ее семейным теплом.

Мне кажутся оба эти посыла неправильными, бестактными и даже пошлыми.

Именно поэтому я сознательно снимала фильмы для интернет-аудитории.

Вместе с фондом «Измени одну жизнь», которому я бесконечно благодарна за возможность сделать эту работу, мы с самого начала решили: мы делаем эти фильмы для тех, кто хотя бы один раз в своей жизни задумывался об усыновлении, кто готов к содержательному разговору и не хотел бы, чтобы его эмоциями манипулировали.

И да, я категорически против пропаганды усыновления. Искусственно, пусть даже и искусно подталкивать людей к такому серьезному шагу мне кажется безответственным.

Зачем мы делали эти фильмы? Нам показалось действительно важным честно и откровенно поговорить о приемном родительстве. Мне – потому что я тоже приемная мама, а значит разделяю страхи, задаюсь вопросами, страшусь будущего и пытаюсь понять прошлое своего ребенка. Фонду «Измени одну жизнь» -— потому, что проект, который фонд затеял называется «Передышка»: важнейшая и до сих пор никем не обсуждаемся часть приемного родительства, связанная с усталостью и отсутствием помощи, ресурса, на который могли бы опереться приемные родители.

В документальном сериале, состоящем из трех коротких серий никто никого ни к чему не призывает, тем более усыновлять. Напротив, героиня одной из серий, журналист и автор «Эха Москвы» Арина Бородина, в самом начале говорит, что никогда не планировала и не планирует становиться приемной мамой. Но это не отменяет возможности помогать. И на конкретном примере Бородина рассказывает как именно. И даже показывает результат: вот, на глазах у кинокамеры подросток Никита находит семью. А вот его новая мама, Елена, сталкивается с первыми проблемами: способен ли человек проживший 15 лет в системе государственного милосердия молниеносно перемениться, забыть всю свою предыдущую жизнь и начать с чистого листа? Нет. Это огромный труд, работа, которую теперь Елене и Никите предстоит проделать вместе.

О том почему дети, пережившие опыт оставление, жизнь в системе и долгое ожидание любви не могут быть нетравмированными рассказывает еще один постоянный гость «Эха Москва» учредитель фонда «Жизненный путь» Вера Шенгелия. Именно она почти два года пыталась найти приемную маму мальчику по имени Гор. И нашла. О том как – в фильме.

Я не призываю вас немедленно все бросить и смотреть этот сериал. Хотя, что скрывать, мне бы очень хотелось. И уж тем более я не призываю вас бежать в детский дом и спасать сирот. Хотя, чего скрывать, несколько десятков тысяч детей каждый день, засыпая, верят, что однажды станут кому-то нужны. Я лишь прошу не относиться к приемному родительству черно-бело: усыновители не герои и не стяжатели. Это обыкновенные люди, как все. И у появления приемного ребенка в семье может быть столько же причин, сколько и у беременности и родов. С одной разницей, суть которой я, пожалуй, впервые внятно осознала именно во время съемок сериала «Измени одну жизнь»: когда ребенок появляется в семье естественным путем, у вас с ним есть опыт совместной жизни с самого начала, то есть, вся ваша жизнь – общая. У приемного ребенка была жизнь до вас. Сложная, с опытом оставления, предательства, жесткости и одиночества. И этот опыт придется учитывать. И потратить кучу сил и терпения на то, чтобы любовь победила страх.
На самом деле, это возможно.

22 сентября 2016

Была жизнь

Разуевы живут в высотке на Речном вокзале. Это в Москве. Дом стоит на холме, а квартира — на высоком шестнадцатом этаже. В окно разуевской кухни можно, как в телевизор, смотреть бесконечно долго: там — спешит куда-то Ленинградское шоссе, взлетают и садятся самолеты аэропорта Шереметьево и, никуда не торопясь, поблескивая то на солнце, то под звездами, течет вода в канале имени Москвы. Эту воду из окна как раз видно лучше всего.

«А до канала тут минуты три пешком, знаете, — вдруг глядя на водоем говорит Андрей Разуев, Лешин папа. — И Лешка, ну он в своем репертуаре, говорит: «Знаешь, я больше всего на свете сейчас хотел бы прокатиться на катере. А если бы еще и порулить им»… И я договорился с друзьями: дали нам катер! И вот рано утром, пока никого нет, мы выходим, садимся в катер. И он как погонит, я только зажмуриться от страха успел». В компьютере у Лены и Андрея Разуевых есть видео: над каналом имени Москвы встает ленивое августовское солнце, их 16-летний сын Лешка мчится по водной глади и улюлюкает. Папа за кадром хохочет и улюлюкает вместе с ним.

Через неделю в квартире Разуевых было не протолкнуться: школьные друзья, друзья семьи и родственники, а еще волонтеры Детского хосписа, врачи и отец Алексей Уминский, ставший Алешиным духовником, — всего, кажется, человек тридцать или сорок. Приехали прощаться.

23 августа 2014 года — после двадцати семи химиотерапий, трех лет лечения (половина этого времени — в Германии) и трудного решения вернуться домой — Алексей Разуев умер.

Самое счастливое время

«А в Шваббинге, в немецкой клинике, где Лешка лечился, на каждом этаже теперь повесили его фотографию», — рассказывает Лешина мама Елена. И видно, что она очень гордится сыном. О том, как стойко Леша принял диагноз, как помогал медсестрам на Каширке «считать химию», как сам ходил на все консультации к немецким врачам и по-взрослому участвовал в обсуждении хода лечения, его родители Елена и Андрей рассказывают с восхищением. За три года болезни эти трое, — мама, папа и сын, — кажется, не расставались ни на минуту. Леша был самым сильным в тройке.

«Мы были командой, но мы с папой иногда выдыхались: то плакали, то выходили и «нашагивали» по десять километров по городу, только бы не плакать. А Леша… Он не ныл. Он боролся. Он невероятно хотел жить», — говорит мама Лена, а папа Андрей добавляет: «Я не знаю, как он все это терпел. Я иногда спрашивал его: «Сынок, а как ты это выносишь?» А он улыбался и говорил: «Господь дает мне силы». И докторам, изумлявшимся, как он переносит одну тяжелейшую химию за другой, все время повторял: «Вы делайте свою работу, лечите. Я потерплю»».

Про немецкую часть Лешиного лечения Разуевы в один голос говорят: «Это было самое счастливое время в жизни». Потому что все были вместе. Потому что — была надежда. И даже когда надежды почти не осталось, была вера в то, что Лешка выкарабкается, что он-то сможет, у него-то — получится.

Летом 2014-го стало ясно, что возможности даже самой лучшей в мире медицины в случае Алексея Разуева исчерпаны. «Лешку очень любили и врачи, и сестры. И нам даже предлагали остаться в нашей немецкой клинике, но не для лечения, а на паллиатив. Но Леха принял мужественное решение ехать домой в Москву, он хотел попрощаться с теми, кого любил: с друзьями и родственниками», — говорит Андрей Разуев. А Елена добавляет: «И вот тут я впервые увидела, что Леше страшно: а будет ли в Москве такое же обезболивание, такой же уход и помощь, как в Германии».

В аэропорту Мюнхена самолет «Аэрофлота» сделал разворот, разогнался и начал набор высоты. А Лена увидела, как ее сильный и смелый мальчик машет уменьшающемуся в иллюминаторе городу рукой. Прощается. И рука у Леши дрожит. Потому что он боится. И она вспомнила, как накануне он то ли спросил, то ли предположил: «Мама, а если мне будет очень больно?»

В июле 2014 года Разуевы летели в Москву, толком не веря в возможность того, что в их жизни еще будет свет, смех и счастье. И что сама эта жизнь будет какая-то человеческая, без боли и страха, что боль придет. Немецкие врачи, конечно, дали Разуевым столько обезболивающих, сколько смогли. Но сколько можно увезти лекарств, даже если везешь их в двух чемоданах? И все боялись даже думать о том, что будет, если препараты кончатся. А новые — негде будет взять. Потому что на свете нет боли сильнее и непереносимее онкологической. И ничего нет страшнее страха ее возвращения. Но представить себе это «в теории» невозможно. Как и ни одному человеку на свете, не терявшему детей, невозможно представить себе, что чувствовали Лешины мама и папа, возвращаясь в Москву для того, чтобы их сын имел возможность умереть дома.

Была жизнь

Дома Лешу ждали бабушка, дедушка, друзья и еще, конечно, «стены», которые помогают. Но еще незадолго до отлета профессор онкоцентра им. Блохина Владимир Поляков (он наблюдал Алексея еще до отъезда в Мюнхен) дал маме Елене телефон совершенно незнакомой женщины. Сказал: «Ее зовут Нюта Федермессер. Она поможет». «Я вообще не очень понимала, кто она. Но позвонила, — рассказывает Елена, — Оказалось, она — президент фонда помощи хосписам «Вера», и она как раз тот человек, который нам был нужен. И она сказала, что это очень хорошо, что я звоню, что она была бы рада мне помочь всем, чем сможет. Но сейчас улетает в отпуск, вот прямо садится в самолет. И поэтому мне перезвонит Лида [Мониава, заместитель директора Детского хосписа]».

Елена не успела подумать о том, что будет, если Лида не перезвонит, как телефон зазвонил. На том конце провода тонкий, почти детский голос настойчиво задавал вопросы. К концу разговора набрался целый список того, что нужно было за сутки подготовить к Лешиному возвращению. Если честно, в июле 2014-го, вылетая из Германии, Елена ни на одну секунду не верила в то, какие у этого разговора могут быть последствия в Москве.

«Когда самолет приземлился, мы обнаружили, что у трапа нас встречает «скорая помощь», в которой есть все необходимые обезболивающие, дома ждет обалденная кровать, как раз такая, какая была нужна Лешке, а в 14.00, то есть ровно так, как и говорила Лида, раздался звонок в дверь — из хосписа пришла доктор Ирина.

«Знаете, вот тут у меня почему-то наступило облегчение, — рассказывает Елена. — Я вдруг совершенно отчетливо поняла: мы больше не одни. И один на один с тем, что нас ждет — что бы ни ждало — уже не останемся. Нас не оставят».

Весь июль в квартире на 16-м этаже дома с самым красивым на Речном вокзале видом из кухонного окна было полным-полно людей: соскучившиеся за время Лешиной болезни одноклассники, взахлеб обсуждавшие что-то из школьной жизни; волонтеры из Детского хосписа с невероятными затеями то по кулинарной, то по культурной части. «Я помню, что все время накрывала на стол, мыла посуду, смеялась с Лешкой и с теми, кто к нему пришел, потом провожала гостей. И тут же встречала новых. В общем, у нас была жизнь, представляете?» — говорит Елена. И почему-то ей кажется, что я не верю. И она добавляет: «Дом был полон народу, в нем все время звучала живая, человеческая речь. И моему сыну было не одиноко. А мне — почти всегда некогда: присесть, поплакать, лезть от безысходности на стену. Иногда было столько народу, что я их партиями к Леше запускала. И минут через десять, когда у него кончались силы, говорила: «Так все, его величество устало, прием окончен». Часто в том июле, а потом и в августе к Разуевым приезжал отец Алексей Уминский. И то ли он — Леше, то ли Леша — ему все отвечал и отвечал на, пожалуй, самый безответный вопрос на свете: «Почему болеют дети». Но этих разговоров никто толком не слышал: подросток и священник разговаривали с глазу на глаз.

Из Детского хосписа на машине выездной службы к Леше ездили доктор Антон и доктор Ирина. Потом доктор Ирина стала оставаться у Разуевых на ночь, потому что Алеше все чаще становилось нехорошо и обезболивание требовалось 24 часа в сутки. Мама Лена иногда останавливалась, вздрагивала и на одну секунду представляла себе, что бы было, если бы всех этих людей не было рядом. Но дальше мысли о том, что «разрешение на разрешение на обезболивание» для сына бы пришлось выбивать недели три-четыре Елена не шла: ей становилось до тошноты страшно.

Для того чтобы и состояние, и болевой синдром Леши были под постоянным контролем, одной доктора Ирины было бы, наверное, достаточно, но доктор Антон все равно раз или два в неделю выбирался к Разуевым на Речной вокзал. Потому что скучал по Леше. И еще потому, что они вдвоем любили поболтать о футболе.

Открываю дверь, а там — Кержаков

Именно из этих разговоров доктор Антон узнал о том, что 16-летний москвич Алексей Разуев отчаянно болеет за петербуржский «Зенит». А в «Зените» больше всех любит футболиста Александра Кержакова. Доктор рассказал об этом в Детском хосписе. А Лида Мониава из хосписа — всему свету. И через пару дней в Лешкином скайпе возник самый настоящий Александр Кержаков. И Леша с папой, отталкивая друг друга, болтали с этим самым Кержаковым, кажется, почти час. «Мы, конечно, раньше с моими друзьям, которые все за «Спартак», Лешку поддевали по поводу его «Зенита», — оправдывается теперь Андрей. — Но тут, смотрю, прямо настоящий Кержаков. Разговаривает! Шутит! Что-то про игру говорит, которая на завтра назначена и обещает передать Лешке форму. Ох, как он был счастлив. Глаза горели!» «Мы и представить себе не могли, что нас ждет послезавтра, — говорит Елена. — У нас тут как обычно: полно народу, шум, гам, вдруг звонок. Агент Кержакова говорит: «Сейчас привезут подарки от Кержакова, готовьтесь!» Думаю, волонтеры что-то опять придумали. Но слышно плохо, потому что кругом все галдят. Иду к двери, открываю. Действительно: высокая красивая девушка. С букетом цветов и тортиком. И тут… Она делает шаг в сторону — а за ней Кержаков. Ну тут я как закричу: «Леша, Леша, Саша Кержаков приехал!» И вы бы видели Лешку в этот момент. Он чуть не лопнул от восторга! Наш сын был в этот момент самым счастливым человеком на свете. А значит и мы с папой — тоже!»

Еще через неделю Леша с папой, мамой и друзьями катались на катере. А потом, 23 августа 2014 года Леши не стало. А 25-го ему могло бы исполниться семнадцать лет.

О своем сыне Алексее Разуеве Елена и Андрей умеют рассказывать легко и радостно, без слез и надрыва: смерть нельзя отменить, даже если очень сильно любишь кого-то и не готов расставаться; даже если умирающий — твой единственный сын, как это было у Лены и Андрея Разуевых.

…Андрей и Лена по несколько раз в году бывают в Германии. Приезжают в клинику Шваббинг, где на каждом этаже висят фотографии их улыбающегося сына, встречаются с врачами Леши и родителями детей, которые лечились вместе с ним, друзьями и волонтерами, которые теперь — тоже друзья.

Дома Андрей Разуев часто смотрит из окна их кухни на воду канала имени Москвы. И улыбается, вспоминая, как они с Лешкой гоняли тут на катере в августе 2014-го.

Папа и мама Разуевы стали волонтерами первого Детского хосписа «Дом с маяком». Помогают детям, подопечным «Дома с маяком» ходить на службы в храме Святой Троицы в Хохлах, где настоятелем отец Алексей Уминский. Он теперь тоже в своем роде волонтер.

На кухне у Разуевых можно часами пить чай и болтать. О Леше. Или вообще о жизни. Смерть сына для Лены и Андрея — потеря, которую невозможно пережить. Но боль от этой потери — светлая. Папа и мама совершенно точно знают: и они, и все вокруг сделали все возможное для того, чтобы их сын был счастлив и не одинок до самого конца. И ни одной секунды не мучился.

Наверное, для того, чтобы такая жизнь родителей после ухода их детей вообще была возможна, и существует «Дом с маяком»: место, где ребенок может оставаться собой — веселым и беззаботным, рядом с папой и мамой — до самого конца.

Когда этот текст готовился к публикации, Елена и Андрей Разуевы очень просили добавить от них один абзац. Вот он:

«Мы, родители Алексея Разуева, выражаем безграничную благодарность всем сотрудникам Первого детского хосписа — врачам, кураторам, волонтерам и всем тем людям, которые были не безучастны и дали возможность семье провести все последнее время вместе, а не отвлекаться на бюрократические проволочки, быть рядом друг с другом, что очень важно. Храни вас Бог!»

Детский хоспис «Дом с маяком» — это благотворительная организация. Любое ваше пожертвование поможет семьям с безнадежно больными детьми. Ежегодно для помощи онкобольным детям Детский хоспис нуждается в огромной сумме — около 30 миллионов рублей. К сожалению, дети будут умирать всегда, а это значит, что такая огромная сумма будет нужна каждый год, снова и снова. Пожалуйста, поддержите работу детского хосписа, оформив именно регулярное пожертвование, которое сможет помогать не один раз, а на протяжении долгого времени. Даже самая маленькая сумма: 100, 200, 300 рублей, регулярно жертвуемых вами, поможет избавить от боли кого-то из сотен смертельно больных детей, которым помогает детский хоспис «Дом с маяком». Спасибо.

ОРИГИНАЛ

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире