gordeeva_k

Катерина Гордеева

12 декабря 2018

F
12 декабря 2018

Причинение добра

Из шестидесяти четырех квартир подъезда в Беляево, сорок пять подписали полуграмотное воззвание о заразности рака и резко осудили соседа за то, что сдает квартиру семьям с онкобольными детьми, которые амбулаторно лечатся в больнице через дорогу. Искушение, вооружившись презумпцией добра, взять да и попробовать одним махом переделать мир на хороший и правильный лад – довольно велико. Но не является ли недоработкой благотворительных организаций все это, цветущее пышным светом, мракобесие в головах сограждан?

За несколько месяцев до этого целые подъезды, да что там, – целые дома! – района Савеловский в резкой форме отказались соседствовать с прачечной для бездомных: люди выходили на митинги, срывали в крике голоса, доходило до драк.

За несколько лет до этого жители другого района столицы выражали праведный гнев по поводу строительства детского хосписа в соседнем дворе: им было тяжело видеть умирающих детей, они не хотели, чтобы их дети видели страдающих сверстников.

Еще раньше в одном городе возмущались открытием детского центра для инвалидов на первом этаже жилого дома, в другом – слишком близким соседством взрослого хосписа к детскому садику, в третьем – детским домом для детей с ВИЧ в черте города, да много чем еще.

Изнутри системы, которая собирает деньги на лечение детей от рака, на реабилитацию бездомных, на антиретровирусную терапию для людей, живущих с ВИЧ все это бушующее мракобесие в головах сограждан кажется вопиющим и даже вызывающим. Когда ты полтора десятка лет твердишь, что рак не заразен, что он – излечим, тебе начинает казаться, что ты эту простую истину столько раз прокричал из каждого утюга, что только идиот мог не расслышать.

Люди, занимающиеся благотворительностью – это люди. Да, они сами выбрали дело, которым занимаются. Но, разумеется, они прекрасно отдают себе отчет в том, что дело их жизни – дело хорошее, благородное и нужное. И с этим не поспоришь.

Полтора десятилетия бурного роста российской благотворительности создали у тех, кто вплотную ею занимается – работает в фондах, регулярно жертвует, как-то помогает или сочувствует – иллюзию полного принятия и одобрения обществом всего причиняемого добра, в полном объеме.

На деле же мало кто действительно готов поподробнее узнавать о тяжело больных или умирающих людях, впускать в свою жизнь страдание или просто сосуществовать с неизвестным, а оттого заведомо потенциально опасным миром.

Если в семье не случилось несчастье – болезнь или счастье – знакомство с подвижниками добрых дел, шансов узнать про то, из чего состоит эта самая такая модная теперь благотворительность – немного.

Так вышло, что жители 45 из 64 квартир в Беляево то ли были не в курсе благой деятельности, то ли полагали, что спасение больных и нуждающихся происходит где-то далеко, за недостижимым горизонтом, а совсем даже не в их подъезде. Самое странное, но и самое простое, что в этой ситуации можно было сделать – попытаться силой навязать противящимся добру жителями подъезда в Беляево «правильную повестку». Но именно так и получилось: милиция с ОМОНом, журналисты с телекамерами, крики и валокордин и, наконец, насильственное изъятие пресловутой петиции с подписями широко освещенное в самых разных СМИ вплоть до федеральных. Федеральные, кстати, особенно рьяно взялись за обличение морали, нравственности и антинаучных убеждений авторши петиции против соседства с онкобольными детьми. Оно и понятно: на этих федеральных каналах этих изо дня в день случается столько плохого и неправильного, что, коль уж выпал шанс побороться за хорошее и правильное, упустить его никак нельзя. Жительница, написавшая неграмотное письмо – удобная жертва: она покусилась на больных детей, понаделала кучу ошибок в письме, да еще и сагитировала соседей на дурное и озлобила их.

Искушение, вооружившись презумпцией добра, взять да и попробовать одним махом переделать мир на хороший и правильный лад – довольно велико. Но не является ли недоработкой благотворительных организаций все это, цветущее пышным светом, мракобесие в головах сограждан?

Не значит ли цифра 45 из 64 то, что мы где-то не договорили, не дообъяснили, не прошли по подъезду и не рассказали о том, что здесь, рядом с вами будут жить дети, чей огромный шанс поправиться должен быть вами поддержан и это – ваш вклад в их выздоровление? Возможно, поймут не с первого раза и обрадуются не с первого года. Но «причинять добро», продавливая несогласных – проверено неперспективный метод, приводящий к ожесточению.

Оригинал
05 июля 2018

Охота на мам

Чаще всего, когда в семье появляется неизлечимо больной ребенок, его мама остается одна. Таких мам, как Екатерина Коннова, на самом деле, очень много. Мы их не видим, потому что они редко выходят из дома, не имея возможности оставить ребенка даже на минуту. Мы не разговариваем с ними в очередях, не встречаемся в ресторанах. Каждый день, просыпаясь, они ведут изнурительную борьбу за то, чтобы их ребенку было полегче.

Чаще всего, первым делом, когда в семье появляется неизлечимо больной ребенок, маме предлагают оставить его в учреждении и, тем самым, избежать одиночества. Так в обществе, где мы живем, было принято годами. Если маму такой сценарий не устраивает, она остается одна: постепенно перестают звонить друзья, находятся другие заботы у родственников, кончаются деньги и, наконец, не в силах разделить  перспективу пожизненной обреченности, уходит папа. Именно поэтому, чаще всего, все истории неизлечимо больных детей начинаются со слов: папы в этой семье нет, жить и лечить неизлечимо больного ребенка не на что.

Что общество, государство, его социальные и здравоохранительные институции предлагают взамен? Да, фактически, ничего: битву за инвалидность, результатом которой будет копеечная пенсия (в Москве – около 4500 рублей в месяц на ребенка), нехитрое медицинское сопровождение с очередями и равнодушием и все ту же самую, разумеется, бесплатную, обреченность. И в результате – одиночество.

У шестилетнего Арсения трубка в животе, трубка в шее и ежедневные судороги, по нескольку раз в день. Он – неизлечимо больной ребенок. Разумеется, мама Арсения, Катя Коннова осталась с ним одна. Точнее, она одна с двумя детьми, поскольку у Кати есть еще один здоровый ребенок, Елисей. Ему пятнадцать. И он, разумеется, делает все возможное, чтобы маме было полегче. Но 15-летний подросток не может заменить собой и папу, и государство, и врача. Подростку самому нужно много внимания и заботы. А у Кати на это нет ни сил, ни времени. Елисей терпит. Он понимает, что их с Арсением маме надо круглосуточно находиться рядом с младшим братом: следить за трубками, покупать и менять подгузники, давать лекарства, которых, к тому же, не достать.

Лучше всего судороги Арсения снимают микроклизмы с диазепамом – это такой расслабляющий препарат быстрого действия. Его применяют во всем мире для снятия судорог, вызываемых эпилепсией. Препарат, на первый взгляд, вроде не дорогой – 1000 рублей за микроклизму. Но если приступы по нескольку раз в день, то никаких денег не напасешься. Тут надо еще держать в голове тот факт, что Катя все время с Арсением и работать не может. Но и это не все: диазепам в микроклизмах в России не зарегистрирован, а это значит, его просто так не купишь.

Таких мам как Катя, на самом деле, очень много. Мы их не видим, потому что они редко выходят из дома, не имея возможности оставить своего больного ребенка даже на минуту. Мы не разговариваем с ними в очередях, не встречаемся в ресторанах, не радуемся вместе футбольным победам и не поем хором победные песни на улицах российских городов: у них нет такой возможности. Каждый день, просыпаясь, они ведут изнурительную борьбу за то, чтобы их родному ребенку было полегче. Не за полное выздоровление и возврат к прежней счастливой и безмятежной жизни, понимаете? И засыпают они с той же самой мыслью: что еще сделать, чтобы было полегче, чтобы не так мучался.

Спрятанные от общества своей бедой, эти мамы встречаются друг с другом на форумах по продаже незарегистрированных, а значит, формально не существующих в стране, лекарств: покупают, продают, меняют. Собственно, узнав о том, что диазепам в микроклизмах может чуть-чуть облегчить состояние Арсения, Катя купила на форуме двадцать клизм, привезенных кем-то другим, тоже, наверняка, сражающимся за своего ребенка, контрабандой из-за границы. Двадцать клизм – это двадцать тысяч рублей.

Фол последней надежды, скорее всего. Потому что других двадцати тысяч на другие двадцать клизм у Кати не было. И как справляться с судорогами сына дальше, она не понимала.

В детском хосписе, что помогает Арсению, Кате посоветовали обратиться в поликлинику и получить, положенный государством бесплатный диазепам в ампулах. Разумеется, диазепам в ампулах – это хуже, чем диазепам в микроклизма: его нужно вводить внутривенно (капельница) или внутримышечно (инъекции). А это – боль, которой в жизни Арсения и так сильно больше, чем может выдержать обыкновенный человек, тем более – ребенок. Но денег нет и делать нечего. Катя прошла все круги разрешений и направлений в районной поликлинике и получила лекарство.

К этому моменту у них с Арсением оставалось пять неиспользованных микроклизм, которые, возможно, пригодились бы кому-то, у кого все еще не было бесплатного лекарства или все еще оставались деньги на более удобный для использования препарат. Мама так и сделала. Вернувшись на форум, где совсем недавно покупала препарат, Катя разместила объявление о том, что отдаст оставшиеся 5 микроклизм за 3250 рублей.

Что можно купить на 3250 рублей? Несколько упаковок подгузников, несколько упаковок смеси для питания через зонд, просто еды для себя и Елисея, наконец. А может даже билеты в кино или океанариум, чтобы сходить всем вместе, они что – не люди, в конце концов. Словом, продавала Катя эти микроклизмы потому, что денег у нее не было, а нужность препарата она понимала как никто другой.

Но вместо такого же нуждающегося, как она, у станции метро Проспект Мира Екатерина Коннова встретила оперативника. Оказывается, она была «в разработке» и «оперативно-розыскное мероприятие» по ее «разоблачению» успешно завершилось «проверочной закупкой» и задержанием. Теперь Кате грозит от четырех до восьми лет лишения свободы.

Следователь Мещанского района, лейтенант юстиции Иванов С.А. усмотрел в действиях Конновой Е.А. преступный умысел. Оказывается, «с целью реализации своего преступного умысла Коннова Е.А. незаконно хранила указанное психотропное вещество с целью незаконного сбыта за денежное вознаграждение 3 250 рублей, имеются достаточные данные, указывающие на признаки преступления».

Что будет с Катей, пока будет идти следствие? Она вынуждена будет ходить на допросы, то есть отлучаться из дома, и станет сходить с ума, думаю ежесекундно о том, что со всеми ними случится дальше: каким очередным кошмаром обернется жизнь, если она не сможет быть рядом с Арсением, не сможет быть рядом с Елисеем. Один – попадет в интернат для инвалидов и довольно быстро умрет. Он, напомню, неизлечимо больной ребенок, о котором до сих пор заботилась мама. Другой – окажется в приюте и станет «государственным» ребенком, со всеми вытекающими.

Что будет, если Катю осудят хотя бы условно? Она вряд ли найдет работу, вряд ли получит загранпаспорт, который, в случае необходимости, позволил бы ей вывезти Арсения на лечение за границей. Мамам неизлечимо больных детей загранпаспорт нужен именно для этого, а не для того, чтобы путешествовать, смотреть мир или загорать со своими детьми на море, — на это нет денег.

Что могло бы быть, например, с наркоманом, решившим вдруг на форуме мам неизлечимо больных детей приобрести микроклизму с диазепамом? Да ничего. Препарат, считающийся психотропным, даже в дозе пять микроклизм за раз, не дает наркотического эффекта. Именно поэтому во всем мире его и выпускают в такой дозировке. Это – расслабляющий препарат для эпилептиков, он не пригоден для «получения кайфа».

В одном популярном российском телеграм-канале читателей спросили, что делать с Катей? 18 процентов ответили, что прощать нельзя, но нужно дать минимальное наказание. 5 процентов – что Коннову следует судить на общих условиях.

Эти цифры пугают едва ли не больше, чем сама эта дикая история. Выходит, что каждый пятый из нас считает, что мама неизлечимо больного ребенка должна законопослушно смотреть на то, как ее сын или дочь корчится в судорогах и ничего не делать.

Выходит, что государство, не регистрирующее давно существующие в мире препараты, облегчающие страдания неизлечимо больным детям, ни в чем не виновато. Но мамы, это лекарство добывающие всеми возможными способами, – преступницы.

Выходит, что легче охотиться на мам, чем создавать им условия для заботы и минимально сносной жизни с тяжело страдающим ребенком.

Выходит, что комфортнее не замечать, чем найти в себе силы посмотреть в глаза ребенку, которого не вылечить и его маме, делающей все для того, чтобы им обоим было полегче справляться с болезнью и болью.

Собственно, эти совокупные 23 процента респондентов, то есть нас, и есть ответ на то, почему первым делом, когда в семье появляется неизлечимо больной ребенок, его мама остается одна.

Есть, правда слабая, надежда на то, что в случае с Катей Конновой это будет не так. Петицию о том, чтобы в отношении Кати уголовное дело не было возбуждено, подписали уже 37 тысяч человек.

Оригинал

Когда арестовывали Кирилла Серебренникова, его мама, Ирина Александровна, была жива, бодра и полна планов на будущее.
Она умерла 16 февраля 2018 года.

Когда арестовали Алексея Малобродского, он был полным сил мужчиной в расцвете лет: планировал переехать в купленную в рассрочку квартиру в Одинцово, пожить, наконец, нормальной жизнью рука об руку с любимой женой Татьяной.
Сегодня он потерял сознание в зале суда. К нему не подпустили врача.

Это пытки.
Это происходит рядом с нами, на наших глазах, с человеческой жизнью людей. И это — делают люди. Человекообразные, по крайней мере.

Это преступления против людей, против человечности. Будьте прокляты, палачи.

И я верю, в перед судом на этом свете, вы ещё обязательно ответите. Я буду свидетельствовать.

Оригинал

А потом Kirill Serebrennikov попросил Карпова сказать пару слов не по делу. От себя. Вот они: «Я хочу поблагодарить всех людей, их очень, очень, очень, много по всему миру, которые все эти месяцы выражают солидарность с нами. Я очень признателен людям театра, моим коллегам, которые на церемонии Золотой Маски в своих речах выразили поддержку в нашей борьбе за справедливость, в борьбе с преследованием меня и моих товарищей по несчастью.
Я очень горд за свой коллектив — за театр Гоголь-центр, за «Седьмую студию», которые блистательно провели гастроли в Берлине, такой успех у зрителей и критики — это важное достижение всего русского театра.
Я невероятно благодарен моей киногруппе, которая в этих невероятных условиях смогла помочь мне закончить работу над фильмом «Лето», который теперь будет представлять Россию в Каннах.
Я от всего сердца благодарю моих близких друзей за участие в моей судьбе, я вас очень люблю…но главные слова я хочу сказать моему 84-летнему отцу: Папа, я горжусь тобой, твоим мужеством! Дождись меня, пожалуйста!»
Кирилл смог дочитать и не заплакал. Заплакало ползала суда. А в коридоре раздалась овация на несколько минут. Ее хорошо было слышно в зале. Пристав стал метаться: «кто это начал? Кто первый начал хлопать?»

Оригинал
В конце марта 2013 года Михаил Сергеевич Горбачев читал в РИА Новости «Открытую лекцию» про то, как человека, который меняет историю, эта самая история меняет, перемалывает.

Это была удивительная речь человека, который сумел победить, потерпеть поражение, пережить предательство и несчастье и остаться человеком. Политиком. Гражданином. Исторической фигурой планетарного масштаба.

В конце лекции от руководства РИА решили сделать Горбачеву дорогой сердечный подарок: подлинную фотографию в день первых и последних выборов Президента СССР. Фотографию вручал официальный представитель, она была завернута в бумагу до последнего момента. Разворачивали прямо на сцене. Увидев ее, Горбачев изменился в лице. Там на первом плане стоял бывший начальник президентской охраны Генералов, человек. который спустя год его предаст.

«Тебе самому фотография нравится?» — спросил Горбачев вручавшего. Тот опешил: «Да» — «Вот и бери ее себе». Сказал, спустился со сцены и ушел.

Я тогда забрала себе и конспект лекции с правками Михаила Сергеевича, и злополучную фотографию. Она, огромная, путешествует со мной по разным городам и квартирам. Мы ее всегда вешаем в недоступных углах: кладовке, туалете. А выбросить не можем. Она такое напоминание и о триумфе, и предательстве, и о надежде, и об ее крушении. И о том, что все это можно пережить, не оскотинившись.

С днем рождения, дорогой мой и любимый человек! Будьте, пожалуйста, здоровы и не сдавайтесь.

Тут — именинное интервью замечательного

Оригинал
Мама Кирилла Серебренникова, искрометная, шумная и своенравная Ирина Александровна всю свою жизнь проработала в ростовской школе. Преподавала русский язык и литературу. У неё была великолепная, совершенно неповторимая речь и манера говорить. Ты вначале ее немного пугался (никогда нельзя было предсказать реакцию), а потом, открыв рот, слушал и мечтал завоевать доверие. Ещё у Ирины Александровны были красивые руки. Всегда — с маникюром. А ещё — обожавший и обожаемый муж, Семён Михайлович. Лучший в Ростове, а по некоторым вопросам и во всем Советском Союзе хирург-уролог. Они прожили вместе, держась за руки, шестьдесят лет. Счастливых лет. Смысл их жизни был Кирилл. Кирюша. Они им гордились, они за него боялись, они ждали его. И он приезжал: на мамин, на папин, на свой день рождения, на Новый год. А ещё на 8 марта. И — как получится, но не реже раза в месяц-два.

Когда Кирилла арестовали, Ирина Александровна держалась, пожалуй, лучше остальных. Она держала и папу, и Кирилла, и всех вокруг, уверенным голосом сообщая: «Это ошибка, все разъяснится. Мой сын — честный человек, режиссёр. Я знаю. Я его воспитывала». В сентябре, в день рождения Ирины Александровны, мы передавали ей торт и цветы. Потому что у Кирилла не было возможности. Поздравляли. Она принарядилась. И все ещё держалась и всеми командовала. Неделю назад я была в Ростове, в гостях у родителей Кирилла. Ирина Александровна уже лежала без сознания на кровати, совершенно изменившаяся. Перед ней сидел Семён Михайлович. Он плакал, обхватив голову руками. Он говорил: «Она делала вид, что она сильная, она просто этого не перенесла».
16 февраля Ирины Александровны не стало. Эти восемь месяцев ее убили.
До справедливого суда мама Кирилла не дожила.

Но Бог есть: невиновность сына маме теперь не придётся доказывать на земле, а на небе все и так ясно.

Ирина Александровна, мы тут ещё поборемся. Поверьте.

Оригинал
12 декабря 2017

Делай, что должен

Я все же скажу.

Как правило, поборники безупречной морали и нравственности довольно угрожающе требуют от общества слаженного выполнения их морально безупречных команд. Любой шаг влево-вправо из строя не одобряется. Каждый оказывается не сам по себе, а в колонне за провозглашенные ценности. Какая уж тут свобода выбора.

Например, считается что надо было не приходить в Большой на мировую премьеру нашего выдающегося соотечественника, а окружить театр и требовать режиссеру свободы или прихватить пулемет и перебить всех, кто внутри. И неважно, что одни из тех, кто внутри, сделали все возможное (и даже больше) для того, чтобы премьера состоялась, а другие бьются за Кирилла Серебренникова в кровь на разных, не всегда очевидных и видимых, фронтах.

Разумеется, в зале есть и подонки, и подлецы, и отменные гады. Увы, такого премьерного дня, чтобы собрать отдельно гадов, нет ни в одном театре мира. Впрочем, на рынках, в метро и прачечных тоже не вешают табличек типа: г..доны по вторникам.

Способно ли большое искусство преобразить подлеца? Не уверена, не знаю. Хотя один большой поэт уверял о возможности эстетического воздействия на этические области. Но это другая, отдельная и сложная история.

Раздаются голоса о необходимости отменить спектакль и не показывать до тех пор, пока г..доны среди нас, а режиссер — совсем наоборот, под арестом. Говорящие такое, думаю, нарочно делают вид, что не понимают, что отменить эту премьеру было бы значительно проще, чем добиться того, чтобы она состоялась.

И если никакие из средств не помогают освободить режиссера, то единственный способ помочь ему не исчезнуть из жизни, а его аресту не стать привычным пейзажем жизни — это делать все возможное для того, чтобы премьеры, задуманные им, не отменялись, фильмы — выходили, проекты продолжались.

Не приходить на них, бойкотировать, — значит позволить отобрать у себя часть культуры тебе принадлежащей, часть адресованного тебе (а в твоем лице времени, стране, миру) режиссерского гения. У нас и так достаточно отобрано: исчезнувшего, запрещенного, просто не сделанного из-за трагически оборванной жизни. К тому же, любому художнику, который высказывается, довольно важно, чтобы у высказывания были зрители, способные понять и оценить.
Но и это, разумеется не рецепт.

Требовать от артистов балета фронды, протеста, заявленной позиции довольно странно. Мне вообще кажется изумительно подлым этот извечный и всех ссорящий вопрос «с кем вы, мастера культуры». Мастера культуру обозначают свою позицию в искусстве. Те из них, кто хочет высказаться дополнительно, делают это с помощью футболок, значков, писем или публичных выступлений на непрофильных площадках.

Но все рецепты исключительно индивидуальны: можешь прийти, считаешь нужным и правильным — иди. Есть футболка и полагаешь, что она лучший наряд этого вечера — надень. Не полагаешь — не надевай. Хочешь кричать — кричи. Не можешь — не надо.

Это же довольно ясно изложено в трех словах: делай, что должен. В смысле, что должен самому себе, а не парткому, обкому, общественности или отдельным ее представителям. Вообще говоря, это и есть настоящая свобода. Мы же за нее тут все бьемся, а некоторые даже страдают.

У меня все.

Ориигнал

Думаю, Басманном суду, сообщившему сегодня об аресте счетов и имущества Кирилла Серебренникова, нелишним было бы узнать, что несколько дней назад 84-летнему папе Кирилла, Семену Михайловичу была проведена сложная экстренная операция и он лежит в реанимации. А мама Кирилла, 80-летняя Ирина Александровнa находится одна дома, она много лет уже не может вставать.

Кирилл — единственный сын Ирины Александровны и Семена Михайловича. С августа у него нет возможности навещать своих пожилых родителей.

Я не знаю, как Басманный суд себе представляет самостоятельно справляющихся с жизнью пожилых людей с инвалидностью. Я себе это представляю с большим трудом. Точнее — не представляю.

Оригинал

Не вдаваясь в подробности, по итогам прошедших двух дней много думала о том, что лучше молчать, чем говорить. И лучше делать, чем не делать. Словом, как ни крути, все что угодно лучше пустословия, особенно злого.
Так вот, вы может не знали, но прежде Алексею Малобродскому была недоступна система ФСИН-Письмо. А теперь -— это все можно легко провернуть. В скрине данные, которые надо ввести, чтобы письмо нашло адресата. Стоить это вам будет 55 рублей. Если захотите оплатить ответ -— еще 55 рублей.
Раньше все шутили про то что «пишите письма». А сейчас это стало реальностью.
Вот ссылка,, чтобы написать письмо.

2813056

Оригинал

Кирилл Серебренников мой выдающийся современник. Я знаю его примерно столько, сколько живу на свете. Мы вместе выросли. Это честный, порядочный и очень талантливый человек, смысл жизни которого — искусство. Не политика, не дрязги, не откаты, не инсинуации. Искусство. Кирилл создал театр, ГОГОЛЬ-ЦЕНТР, который стал местом силы и центром притяжения для тысяч людей, многие из которых прежде были равнодушны к театру. Даже когда началась эта отвратительная кампания, эта травля с душком, Кирилл не спасовал: поставил и выпустил спектакль, поставил — другой, запустил фильм.
Кирилл -— это то, чем я горжусь в своей стране. Его творчество — то, чем запомнится это время. И для этого мой друг и мой выдающийся современник Кирилл Серебренников ещё многое может сделать. И верю — сделает.
А вы, твари, которым все это не надо, мечта которых — царство серого средневековья, будете забыты. Забвение хуже проклятия. Уж поверьте.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире