gontmaher

Евгений Гонтмахер

20 июня 2018

F
Оригинал — РБК

Чтобы не ломать жизненные планы будущих пенсионеров, начать повышение пенсионного возраста стоило бы с 2025 года, а за это время спокойно решить накопившиеся проблемы пенсионной системы

То, что развитию России препятствуют многочисленные угрозы, давно известно. В их числе, в частности, и наша демографическая ситуация. Вслед за мировым «золотым миллиардом» мы неуклонно стареем: идет рост продолжительности жизни (что, конечно, хорошо), но при этом так и не удается добиться устойчивого повышения рождаемости. Несмотря на все усилия последних лет (введение материнского капитала, новые пособия), суммарный коэффициент рождаемости (среднее число рождений у одной женщины за всю ее жизнь) повысился только до 1,777 в 2015 году, а потом снизился до 1,621 в 2017 году. Тем самым мы обречены на естественную убыль населения, которая до недавних пор с лихвой компенсировалась миграционным потоком в Россию. Но и он, судя по самым свежим данным, начал иссякать.

Очевидно, что людей, которые нуждаются в пенсионном обеспечении, становится все больше, а работников, из оплаты труда которых делаются взносы в пенсионную систему, все меньше. И это долгосрочная тенденция: численность рабочей силы в России при среднем варианте демографического прогноза до 2030 года сократится на 7 млн человек. Если в 2017 году на 1000 человек трудоспособного возраста приходилось 764 нетрудоспособных (а это, прежде всего, пенсионеры и дети), то к 2030 году их число по среднему варианту прогноза вырастет до 846.

Угрозы очевидны: либо снижение пенсий, что социально неприемлемо, либо повышение налогов, что убьет экономику. Поэтому уже давно родилась идея повышения пенсионного возраста.

Вопрос времени

Если правительство собралось эту идею реализовать, то хорошо бы выполнить ряд условий, тем более что все социологические исследования показывают: более 80% россиян против повышения пенсионного возраста.

Прежде всего важно дать попавшим под повышение когортам работающих (а это десятки миллионов людей) иметь время и возможности для новой пенсионной реальности. Все-таки уйти на заслуженный отдых на восемь лет (женщины) и пять лет (мужчины) позже, причем уже в ближайшие годы, — это стресс. И дело не только в недополученных деньгах, а во внезапной ломке жизненных планов. Например, далеко не все россияне продолжают работать после выхода на пенсию, у многих накопились проблемы со здоровьем. Поэтому социально оправданным было бы запустить процесс повышения пенсионного возраста не с 1 января 2019 года, а с 1 января 2025 года. У людей было бы шесть лет для того, чтобы перестроить свои планы.

Почему я предлагаю такое решение? За эти годы можно будет переучиться, получить новую специальность, чтобы получать достойную зарплату вплоть до выхода на пенсию. Кроме того, именно в течение этих шести лет можно перестроить и свой образ жизни, отказавшись от известных вредных привычек и занявшись своей физической формой.

Средства перехода

Конечно, возникает закономерный вопрос о финансовых ресурсах, для того чтобы обеспечить переходный период. Тем более что в правительстве говорят, что запускать реформу с 2019 года заставляют именно бюджетные ограничения.

Во-первых, сошлемся на последний майский указ президента, в котором поставлена задача обеспечить экономический рост выше общемирового уровня — не менее 4–5% в год. Если эта цель к 2024 году будет достигнута, то мы получим дополнительные поступления в бюджет от налогов и в Пенсионный фонд от страховых взносов. Кроме того, понятно, что такие позитивные изменения произойдут благодаря структурной перестройке экономики. А значит, появятся новые рабочие места с высокой производительностью труда и, соответственно, высокой зарплатой. Обещаны и значимые улучшения в здравоохранении, создание системы непрерывного образования. Ну и, наконец, немаловажно то, что к 2024 году обещано увеличить ожидаемую продолжительность жизни почти на шесть лет по сравнению с уже достигнутым уровнем.

Во-вторых, все описанные выше достижения должны привести к выводу из тени значительной части нынешней теневой экономики. Ее объем, по оценкам, достигает 25–30% ВВП. А это серьезные дополнительные поступления и в бюджет, и в Пенсионный фонд.

В-третьих, президент предписал к 2024 году вдвое снизить уровень бедности, которая у нас, как известно, распространена среди семей с работающими родителями. Мизерные зарплаты плюс несовершеннолетние дети создают наибольшие риск попасть в число малообеспеченных. Если эти риски будут, как обещано, значительно снижены, то и повышение пенсионного возраста не потребует затрат на компенсацию возникающего при этом дефицита доходов в значительном числе семей.

В-четвертых, в Фонде национального благосостояния, который, как известно, был создан для поддержания стабильности именно пенсионной системы, в данный момент накопилось почти 4 трлн руб. Действующее «бюджетное правило», построенное на цене на нефть $40 за баррель, при нынешних более чем $70 обеспечивает фонду постоянный приток средств. Кроме того, федеральный бюджет уверенно идет к профициту по итогам этого года. Я уже даже не упоминаю о небольшой долговой нагрузке на наше государство, что позволяет, на крайний случай, обратиться за кредитами.

Методы лечения

Что можно было бы спокойно, через профессиональные обсуждения, сделать с глубоко больной российской пенсионной системой за эти шесть лет переходного периода?

Во-первых, решить наконец проблему досрочных пенсий. Это касается прежде всего тех, кто работает во вредных условиях труда и на Крайнем Севере. Сейчас Пенсионный фонд выплачивает им пенсию, в том числе и за льготные годы. Может быть, пора создать на базе нынешних негосударственных пенсионных фондов обязательную корпоративную страховую систему, которая взяла бы на себя эти выплаты? Взносы могли бы взять на себя предприниматели, имеющие такого рода рабочие места, вместе с самими работниками. Ведь если будет обеспечен стабильный рост оплаты труда, допустим, на 3–4% в год, то 1% от нее можно было бы отчислять и самолично на собственную старость.

Во-вторых, нужно начать обсуждение эффективности пенсионного обеспечения людей «в погонах». Сейчас это деньги не Пенсионного фонда, а напрямую федерального бюджета. Основные критерии при выходе на заслуженный отдых — выслуга лет и денежное довольствие по последней должности. Не подвергая их сомнению (это общемировая практика) нужно, видимо, заново обосновать параметры стажа, более тщательно их детализировать по различными группам служивых людей. Ровно то же самое относится и к пенсионному обеспечению госслужащих, которое обеспечивает Пенсионный фонд. Целью этого пересмотра должна стать не примитивная экономия бюджетных средств, а более точное покрытие рисков, которые связаны с несением военной и гражданской службы.

В-третьих, нужно стремиться к возвращению российской пенсионной системе страхового характера. Сейчас мы наблюдаем многочисленные признаки, не позволяющие считать ее страховой:

— балльный подход к исчислению пенсионных прав означает, что правительство своими решениями может фактически произвольно менять размер будущей пенсии;

— существование верхнего размера заработка, с которого берутся взносы в Пенсионный фонд, обесценивает связь между заработком и будущей пенсией, особенно для людей с высокими зарплатами;

— индексация пенсий может быть в любой момент прекращена, как это произошло в отношении работающих пенсионеров, или заменена произвольными, никак не связанными с ростом стоимости жизни выплатами (вспомним единовременные 5 тыс. руб. в 2017 году);

— обязательный накопительный элемент, введенный после длительного обсуждения в 2002 году, четыре года назад был тихо ликвидирован под видом «заморозки», что означает изменение правил игры задним числом. А это наихудшее, что может делать государство, надеющееся хоть на доверие к себе со стороны общества;

— средства, поступающие в Пенсионный фонд из зарплат конкретных людей, становятся там федеральной собственностью, то есть национализируются.

Ложный компромисс

К сожалению, вместо решения всех вопросов, сейчас, после объявления о повышении пенсионного возраста, велика вероятность хаотических и неэффективных действий, вызванных ложно понятой реакцией общества.

Ко второму чтению пенсионного законопроекта правительство может, например, предложить немного снизить планку предлагаемого возраста выхода на пенсию — с 65 до 63 (для мужчин) и с 63 до 60 (для женщин). Но это не поможет сгладить тот негативный эффект, который уже есть.

Или пообещает сделать чуть побольше плановую индексацию пенсий. В результате, как уже агитируют федеральные телеканалы, средняя пенсия ежегодно будет увеличиваться не на 500, как в последние годы, а на целую тысячу рублей. Только вот надо понимать, что обещанный рост пенсии на 7–8% на практике может не перекрывать инфляцию потребительской корзины пожилых людей. Ведь, как известно, на фоне средних цифр цены растут наиболее ощутимо именно для малообеспеченных слоев, к которым относится большинство пенсионеров. Да и какая связь между ростом выплат нынешним пенсионерам и порушенными жизненными планами работающих людей?

Лишь введение предлагаемого переходного периода, учитывая все экономические, социальные и политические реалии, может сделать повышение пенсионного возраста эффективным проектом. В противном случае правительство и президент столкнутся с масштабным кризисом доверия и разговоры о «прорывах» в развитии экономики можно будет забыть.

Оригинал
В Дании 90% пенсионеров довольны своей жизнью, у нас таких — лишь 22%. Что мешает российским пенсионерам жить так же хорошо, как в Дании?

Ни для кого не секрет, что очень многие российские пенсионеры получают весьма скромные выплаты. Средняя пенсия в начале этого года составляла по данным Росстата 13 323 руб. Правда, при этом средняя пенсия «по старости» (то есть у тех, кто всю жизнь работал) чуть выше — 14 151 руб. А вот у инвалидов — всего 8807 руб. Не густо.

Разумеется, далеко не каждый пожилой человек живет исключительно на пенсию. Согласно официальной статистике, 22,2% пенсионеров работает, увеличивая тем самым свои доходы на сопоставимую сумму. Многие живут в семьях вместе с детьми, разделяя с ними бюджет. Но в старости появляются и дополнительные потребности, например, на оплату услуг здравоохранения, которое давно уже, мягко говоря, не совсем бесплатное, на покупку лекарств, проведение досуга.

Равнение на Европу

Опросы показывают, что доля пожилых людей в России, полностью довольных своей жизнью, крайне невелика. Например, Европейское социальное обследование показывает, что таковых у нас в стране лишь 8%. Ещё 14% «скорее довольны», 48% определили свою положение как «среднее», а вот остальные 30% выражают ту или иную степень неудовлетворенности.

То же исследование свидетельствует, что есть страны, где своей жизнью полностью или почти полностью довольны почти все пенсионеры. В Дании, например, таковых более 90%. Далее идут Швейцария, Норвегия, Исландия, Нидерланды, Швеция и Финляндия, где этот показатель превышает 80%.

Аналогичные результаты показывает и Глобальный пенсионный индекс, который разработала французская инвесткомпания Natixis Global Asset Management. При расчете этого индекса учитываются 18 параметров, которые распределены по четырем группам: пенсионные финансы, материальное благосостояние, качество жизни и здоровье. Где же тут Россия? По итогам 2017 года она заняла 40-е место из 43 возможных, уступив, например, Турции, Китаю и Мексике. Ниже России в рейтинге расположились только Бразилия, Греция и Индия. А вот пятерку лучших стран для жизни пенсионеров вошли Норвегия, Швейцария, Исландия, Швеция и Новая Зеландия.

Топ этого рейтинга почти полностью повторяет вершину уже упомянутого Европейского социального обследования, которое готовится по совсем другой методике. Стало быть, пенсионеры в этих странах и в самом деле живут очень хорошо — особенно по сравнению с нашими.

Почему Россия — не Дания

Что же мешает России занять место на вершине этих рейтингов, среди стран, где пенсионеры не просто доживают свои годы, а проводят их в свое удовольствие?

Увы, многое. И главное — это разница в уровне экономического развития. ВВП на душу населения в перечисленных выше странах-передовиках, по данным Международного валютного фонда за 2017 год, превышал $50 000, а кое-где и $60 000. В России же этот показатель — менее $9000.

Стране с таким показателем, к сожалению, никак не получится приблизиться по уровню пенсий к странам-лидерам, даже если все остальные обстоятельства будут весьма благоприятны. Ведь такой низкий ВВП отражает и в основном небольшие зарплаты в нашей стране, а значит и весьма скромные (в абсолютных числах) отчисления в Пенсионный фонд, который и должен обеспечивать выплатами пожилых людей.

Прочие же обстоятельства отнюдь не благоприятствуют. В России, как и во всех развитых странах, население стареет: доля пожилых людей постоянно растёт. Однако во многих этих странах старение компенсируется повышением производительности труда: работающих становится меньше, зато каждый из них в среднем производит всё больше. В России же этого не происходит. Почему? Увы, в последние годы у нас не очень-то поощряется свобода предпринимательства (не на словах, а на деле). Да и инвестиционный климат с каждым годом ухудшается — в первую очередь благодаря нашей весьма своеобразной внешней и внутренней политике. Но без этого никак не поддержать высокий уровень зарплат и, соответственно, отчислений в пенсионные фонды. Поэтому пока у нас в стране не пройдут давно назревшие экономические и связанные с ними реформы государства (реальное разделение властей, независимый суд и т.д.), ни о каких приличных пенсиях мечтать не приходится.

Хватит менять правила игры

Всё вышеперечисленное изменить достаточно сложно. Можно ли сделать что-то ещё? Разумеется. Например, перестать каждые несколько лет перестраивать пенсионную систему — из-за чего она к нынешнему времени лишилась современных инструментов обеспечения будущей старости.

В советское время типовой работник начинал думать о своей пенсии лишь за пару лет до выхода на нее. Для того, чтобы максимально приблизиться к тогдашнему потолку — 120 рублей в месяц (плюс 10% за сверхнормативный трудовой стаж) — ему выписывались внеочередные премии, которыми он неформально делился с коллегами. Но в базу исчисления пенсии эти «бумажные» для него выплаты попадали. Не было никаких частных пенсионных фондов, других специализированных финансовых инструментов.

Сейчас пенсионная система в России формально страховая. Работодатели платят за каждого работника в Пенсионный фонд ежемесячный платеж в размере 22% от его зарплаты (о чём большинство работающих по найму россиян, кстати, даже не задумываются). Но, во-первых, сам человек никак не участвует в финансировании его будущей старости. Во-вторых, попытка в 2002 году ввести обязательный накопительный элемент в конечном счете провалилась. А ведь благодаря ему россияне получили возможность сами управлять частью своей будущей пенсии — и нести свои деньги тем управляющим, которые со своей работой справлялись лучше.

Но за последние полтора десятка лет государство постепенно сделало так, что теперь оно само (через так называемую «балльную» систему исчисления пенсионных прав) определяет, сколько и кому платить. Индивидуальные усилия человека сведены к минимуму. Мы снова сползли в очень похожую на советскую пенсионную систему патерналистского типа. Чего уж тут удивляться образу жизни современной молодежи, который, по мнению Центрального Банка России, может «подорвать основы пенсионной системы». Молодые ребята, оказывается, тратят деньги на отдых и развлечения вместо того, чтобы накапливать на старость. У меня вопрос: кто может их убедить в том, что, откладывая средства сейчас, они их получат через несколько десятков лет в виде своей пенсии? Государство своими же постоянными изменениями правил игры за долгие годы отучило россиян самим копить на старость.

В странах, которые лидируют в рейтингах качества жизни пенсионеров, как правило, действуют два источника обеспечения достойной пенсии. Первый из них — это такой же всеобщий страховой взнос, который на паритетной основе платят как работник, так и работодатель. За счет этого источника можно при выходе на заслуженный отдых получать выплату, которая позволяет кое-как сводить концы с концами. А вот для обеспечения достойной жизни существуют второй источник: совместные с работодателем платежи в частные пенсионные фонды, а также личные накопления в тех же фондах, в банках и страховых компаниях.

Не надо забывать о том, что высокие заработные платы позволяют не только накапливать деньги на старость, но и обзаводиться недвижимостью — квартирами, домами, часть которой может быть продана. А это может быть хорошей добавкой к пенсии.

Поэтому все нынешние российские разговоры о том, что наших нынешних и будущих пенсионеров очень скоро ждет «отдых на Канарах», ни на чем не основаны. Единственный шанс начать длинный путь к этому — глубокие реформы всех сторон нашей жизни, суть которых – возврат на европейский путь развития.

Оригинал

Мне, честно говоря, сильно надоел тот информационный шум, который поднялся вокруг недавнего заявления Дмитрия Медведева о том, что правительство внесет свои предложения о повышении пенсионного возраста «в самой короткой перспективе». После этого из-за стен Белого дома больше никаких сведений не поступало. Циркулируют только слухи с цифрами: то ли эту планку поднимут до 63 лет, то ли до 65 для мужчин и женщин. То ли это будут делать темпом по году, то ли по полгода каждый год. Но это не более чем досужие размышления.

Не исключаю, что все действительно произойдет в режиме спецоперации. Правительство на своем очередном заседании одобрит проект соответствующего закона, на следующий день он окажется в Госдуме, а там в авральном режиме, уже в весеннюю сессию (как объявлено Дмитрием Медведевым) этот документ будет принят в трех чтениях, как по маслу проскочит Совет Федерации и тут же будет подписан президентом. Никакого настоящего общественного обсуждения, которое требует времени, возможно даже не месяцев, а лет, не произойдет. Хотя, как показывают свежие опросы, например, ФОМа, 82% россиян против повышения пенсионного возраста.
Но, видимо, описанный выше сценарий возможного развития событий рассчитан на мощнейшее долготерпение населения. Ввели же обязательные платежи на капитальный ремонт жилья, которые сильно отягощают бюджет многим семьям – и ничего не случилось. «Народ безмолвствует». Ровно так же произошло и после фактического повышения налога на недвижимость для физических лиц. А ситуация с ценами на бензин, которая разворачивает буквально сейчас? Почему бы в таких условиях не провести и такую непопулярную меру как повышение пенсионного возраста?

Хотя не исключаю, что в последний момент произойдет резкий отворот в сторону, и на поверхность будет выброшен ничего не значащий паллиатив, как это произошло, например, с первоначально включенными в закон о контрсанкциях импортными лекарствами. Все будет решено на уровне политического гадания – разрушит предлагаемое решение так называемую общественно-политическую «стабильность» или нет. Ведь есть же пример с монетизацией льгот 2005 года, когда совершенно внезапно для всех на улицы вышли всегда лояльные любой власти пенсионеры.

Однако допустим, что начнет реализовываться все-таки вариант с реальным повышением пенсионного возраста. Тут же возникает вопрос: а в чем цель этого мероприятия?

На словах с высоких трибун сообщат, что это делается для блага самих пенсионеров – как нынешних, так и будущих: высвобожденные деньги пойдут на повышение пенсий и тем, и другим. Однако этого может и не произойти из-за существующей ныне так называемой «балльной» системы начисления пенсионных прав для тех, кто работает. Она существенно ограничивает верхний потолок размера будущих пенсий хотя бы потому, что стоимость «балла» в рублях каждый год устанавливается решением правительства, которое ориентируется прежде всего на сбор платежей в Пенсионный фонд. А он, в свою очередь, зависит от динамики «белой» зарплаты, которая, в конечном счете, определяется ситуацией с экономикой. Если не будет сколько-нибудь значимого роста ВВП, то и оплата труда будет топтаться на месте. И не надо обольщаться радужной статистикой по нескольким месяцам этого года, когда рост заработной платы был обеспечен государственными предвыборными инъекциями в бюджетной сфере. В целом же по всей экономике даже всегда оптимистически настроенное МЭР осторожно прогнозирует снижение роста ВВП по 2018 году с 2,1% до чуть ли не 1,5%.

Можно, конечно, якобы высвобожденные при повышении пенсионного возраста деньги отправить на хотя бы поддержание уровня зарплат в бюджетной сфере, но ведь полученная экономия будет единовременной (пусть и накапливаемой за несколько лет). Когда этот процесс закончится, никакой экономии образовываться больше не будет. И что делать тогда с врачами и учителями, тем более, что классические бюджетные источники также не будут расти из-за экономической стагнации.

Ровно та же ситуация и с нынешними пенсионерами. Высвобожденные гипотетически деньги могут им поступить только в виде единовременной выплаты (или нескольких таких выплат), а потом источник иссякнет, и пенсии вернутся к прежнему весьма скромному уровню.

В этой ситуации практической бесполезности для улучшения пенсионного обеспечения денег, гипотетически высвобожденных из-за повышения возраста выхода на заслуженный отдых, эти средства пойдут просто-напросто на сокращение трансферта из федерального бюджета Пенсионному фонду. Вот это и есть подлинная, вполне реальная цель проекта по повышению пенсионного возраста. Она имеет не социальный, а чисто фискальный характер.

Но должен разочаровать тех, кто считает, что эта фискальная цель может быть достигнута. Скорее всего, никакой экономии бюджетных средств не получится. Причин две: феномен инвалидности и особенности российского рынка труда.

Как показывают обследования, большинство людей предпенсионного возраста в России (в первую очередь это относится к мужчинам) имеют то или иное хроническое заболевание, которое позволяет обратиться в государственную медико-социальную экспертную комиссию (МСЭК) и после обследования получить статус инвалида. Сейчас с этим статусом у нас 11,5 миллионов человек. Из них большинство – это люди, проработавшие многие годы, угробившие при этом свое здоровье так, что полноценно трудиться они ни в 60, ни тем более в 65 лет не могут. Кроме того, статус инвалида дает много разных льгот, например, по оплате жилья и коммунальных услуг, проезду на общественном транспорте, обеспечению лекарствами. Поэтому как только будет запущен процесс повышения пенсионного возраста, в МСЭКи хлынет поток желающих стать инвалидами все в те же 55 (женщины) и 60 (мужчины) лет, что они в своей массе с успехом сделают. При этом пенсия по инвалидности для человека, который всю жизнь работал, по размеру ничем не отличается от обычной страховой пенсии. И повышение пенсионного возраста их не коснется.

Что же касается рынка труда, то у нас он сложился таким образом, что человек, имеющий профессиональное образование, достигает максимума зарплаты годам к 40-45. Потому наступает дисквалификация – ведь система непрерывного образования у нас в стране так и не создана. В результате основная масса работников вытесняется на обочину рынка труда, переходя на все менее престижные и все менее оплачиваемые места. К моменту выхода на пенсию они становятся охранниками, гардеробщиками, консьержами, уборщицами и т.п. После 55 (женщины) и 60 (мужчины) лет эти люди прибавляют к своей весьма скромной зарплате не менее скромную пенсию, что позволяет им не сваливаться в очевидную бедность.

А вот повысив пенсионный возраст, не меняя описанную выше траекторию пребывания миллионов людей на рынке труда, мы получим новый слой бедных, которым, так или иначе, придется помогать. Ведь Путин своим недавним «майским указом» предписал правительству снизить к 2024 году масштабы бедности в два раза.
Вот и получается, что, скорее всего, никакого ни фискального, ни социального эффекта не будет.

Так зачем же ведутся все эти разговоры о грядущем повышении пенсионного возраста? С моей точки зрения, это очередной признак критически низкого уровня профессионализма при принятии практически любых государственных решений. Берется какой-то отдельный элемент большой социально-экономической системы (в данном случае, пенсионной), и с ним производятся самые разнообразные дилетантские эксперименты. В результате, даже если сначала были благие побуждения, результат получается ровно противоположный тому, что задумано.

Вспомним судьбу обязательного накопительного элемента, введенного в пенсионную систему в 2002 году. Идея была многократно обсуждена с лучшими российскими и зарубежными экспертами, разъяснена через Совет по пенсионной реформе при президенте России, куда входили представители всех фракций Государственной Думы, члены Совета Федерации, представители работодателей и профсоюзов. А к данному моменту мы имеем фактическое уничтожение этого важнейшего элемента наиболее эффективных пенсионных систем XXI века, возвращение к очень напоминающей советскую пенсионной системе квазибюджетного типа. Если говорить проще, то от зарабатывания себе пенсии через индивидуальные усилия на рынке труда мы опять сползли к пенсии как пособию, размер и условия предоставления которого устанавливает исключительно государство.

Поэтому повышение пенсионного возраста в России, которое, конечно, рано или поздно придется проводить, в нынешней конфигурации политических и социально-экономических институтов просто-напросто бесполезно.

Это не значит, что не нужно ничего делать для выхода из системного пенсионного кризиса, в который Россия попала. Делать нужно много чего, но повышение пенсионного возраста должно стать только одним из шагов в длинной цепочке необходимых событий, о которых сейчас правительство, судя по всему, даже не задумывается.

Оригинал

Правительству России предстоит до 1 октября 2018 года выработать план по снижению уровня бедности в России вдвое. Сейчас бедный в России — тот, кто получает меньше прожиточного минимума. Но «бедность» давно вышла за рамки этой суммы. Так как же снизить не только уровень, но и само ощущение бедности?

Президентским Указом от 7 мая 2018 года правительству предписано до 2024 года вдвое снизить уровень бедности в России. Сразу же хочу сказать, что это заведомо нерешаемая задача. Аргументов в доказательство этому очень много.

Начнем с того, что понимать под «уровнем бедности». В указе нет упоминания о единственном официально используемом инструменте для измерения этого уровня — «прожиточном минимуме». Это весьма странно, так как цель на ближайшие шесть лет определена весьма конкретно. Как же мы все, включая и президента, удостоверимся в том, что она выполнена?

Но все-таки допустим, что по-прежнему будет использоваться «прожиточный минимум». По итогам 2017 года доходы ниже этой черты получали 13,2% россиян. Значит, нужно снизить эту долю до 6,6%? Надо сказать, что это весьма амбициозный параметр, который в 25-летней истории современной России никогда не достигался. Он опускался до минимального уровня — 11,1% — в 2013 году, а потом стал расти.

Возникает вопрос: а за счет чего это чудо должно случиться?

Среди тех, кто официально считается в России бедными, преобладают семьи с несовершеннолетними детьми. При этом их родители в большинстве случаев — работающие люди. Поэтому если мы хотим снизить уровень бедности в два раза, нужно что-то делать с зарплатами кормильцев этих семей. И простого повышения минимальной оплаты труда до прожиточного минимума (на данный момент — 10573 рубля в месяц), которое произошло с 1 мая этого года, здесь явно недостаточно. Даже если в семье с двумя детьми каждый из родителей получает удвоенную минималку (21 тыс. руб.), то бюджет из 42 тыс. руб. как раз соответствует сумме прожиточных минимумов этой семьи.

А ведь зарплата в размере 21 тыс. рублей — это большая удача в целом ряде регионов России. В феврале 2018 года, как отчитался Росстат, в среднем 23,1 тыс. руб. получали в Алтайском крае, 23,4 тыс. — в Карачаево-Черкессии, 24 тыс. — в Калмыкии, 24,3 тыс. — в Чечне, 24,5 тыс. — в Чувашии, 25,2 тыс. — в Кабардино-Балкарии и Пензенской области, 25,3 тыс. — в Кировской области, 25,5 тыс. — в Курганской и Саратовской областях и т.д. В этих и подобных им регионах вероятность, работая, попасть в число бедных составляет отнюдь не 13%, а существенно больше.

В целом по России зарплата ниже уровня двойного прожиточного минимума, как показывают исследования, не менее чем у четверти работников.

Но если взять семьи, где только-только родился ребенок, то там, как правило, остается на полтора года и более только один кормилец. Да, мать начинает получать пособия, в том числе недавно введенную выплату в размере детского прожиточного минимума уже на первого ребенка. Это смягчает ситуацию, но риск попадания в сферу бедности для этой семьи все равно очень велик.

Возвращаясь к оплате труда, необходимо отметить, что при нашей архаичной структуре экономики большинство рабочих мест в силу объективных причин (отсутствие инвестиций, технологическая отсталость, допотопный менеджмент, низкая квалификация занятых) не могут обеспечивать зарплату, способную радикально отодвинуться от риска попадания в число бедных. Даже в бюджетных отраслях (образование, здравоохранение, соцзащита, культура), где за истекшие шесть лет в связи с президентскими указами от мая 2012 года удалось существенно поднять оплату труда, ее абсолютный уровень все равно не гарантирует преодоления черты бедности.

В феврале 2018 года средняя зарплата в образовании составила 32,6 тыс. руб., в здравоохранении и сфере социальных услуг — 38,4 тыс. Но за этими все равно весьма скромными цифрами скрывается очень большая дифференциация по регионам и внутри школ, вузов и медицинских учреждений, о чем многократно писалось. Классической является схема, когда директор школы, ректор университета, главный врач поликлиники и больницы зарабатывают астрономические суммы — сотни тысяч рублей в месяц, а рядовые сотрудники (я уже не говорю про обслуживающий персонал) получают в десятки раз меньше.

Каковы здесь перспективы? Несмотря на весьма амбициозные поставленные цели по развитию российской экономики, думаю, что ничего в ближайшие годы радикально не поменяется. На одной цифровизации российскую экономику не оживить. Нужна институциональная революция, касающаяся всех аспектов деятельности государства, — судов, правоохранительной сферы, политической системы. Есть такие банальные, но весьма актуальные для нас нереализованные понятия, как беспристрастное правосудие, эффективная полиция, политическая конкуренция, разделение властей и децентрализация государства. Без всего этого мы как были, так и останемся в состоянии экономической стагнации, с темпами роста ниже среднемировых и постоянно нарастающим отставанием, о чем с тревогой предупредил, кстати, Владимир Путин в своем послании Федеральному Собранию 1 марта этого года.

Что же касается бедности, то для отчетности в ход пойдут всякие методические ухищрения и уловки, что мы уже несколько раз наблюдали на примере выполнения «майских указов» 2012 года.

Поэтому, упреждая эту активность, нужно сказать об адекватности «прожиточного минимума» в качестве измерителя уровня бедности.

А тут есть очень много содержательных вопросов.

Начнем с того, что «прожиточный (физиологический) минимум» был введен указом Бориса Ельцина «О системе минимальных потребительских бюджетов населения Российской Федерации» 2 марта 1992 года как реакция на резкое падение уровня жизни. Официальную черту бедности ввел Михаил Горбачев своим указом летом 1991 года, и ключевым параметром был «минимальный потребительский бюджет».

Ниже этой черты в то время находилось примерно 15-20% населения РСФСР. После начала реформ 1992 года эта цифра подскочила чуть ли не до 70%. Поэтому для того, чтобы распределить скудные государственные ресурсы в пользу самых нуждающихся, и был введен «прожиточный (физиологический) минимум», стоимость потребительской корзины которого была примерно в два раза ниже корзины «минимального потребительского бюджета». Численность бедных тут же снизилась до 34%.

Кстати, обратим внимание на то, что в упомянутом указе Бориса Ельцина правительству предписывалось считать обе черты бедности — «низкую» и «высокую», а «прожиточный (физиологический) минимум» вводился только «на период преодоления кризисного состояния экономики». В 2000-е годы, когда «лихие» 90-е стали историей и численность людей, имеющих доходы ниже прожиточного минимума, постоянно сокращалась и опустилась ниже 15% от населения, вполне можно было бы вернуться к более щедрому «минимальному потребительскому бюджету». Но этого, конечно, сделано не было: кому из власти хотелось бы разового увеличения доли бедных чуть ли не в два раза? Оправдываться перед населением, что это только смена методики? Слишком тонкая трактовка, понятная лишь немногочисленным профессионалам. «Широкие народные массы» восприняли бы эту реформу как сигнал о снижении уровня жизни, хотя реальные доходы семей в тот период росли очень неплохими темпами. А потом наступило социально малоприятное десятилетие 2010-х…

Но если бы проблема измерения масштабов бедности сводилась только к выбору между «прожиточным минимумом» и «минимальным потребительским бюджетом». Она имеет намного больше измерений, которые принципиально важны для принятия практических решений.

В каждом обществе есть устоявшееся на каждый период его развития представление о том, что такое «бедность». Например, человек, желающий, но не имеющий возможности купить мобильный телефон и компьютер, в наше время попадает в эту зону. И таких «лишений» достаточно много. Они касаются здравоохранения, проведения досуга и многого другого.

Как показывают оценки Высшей школы экономики, лишь треть российских семей имеют возможности для развития, то есть получают доходы, превышающие уровень выживания.

Все эти размышления о феномене бедности подтверждают высказанной мной в самом начале этой статьи тезис о том, что наскоком, за шесть ближайших лет, уполовинить эту проблему невозможно.

Вместо громких и экспертно ничем не подкрепленных лозунгов нужно просто-напросто начать широкую общественную дискуссию о том, почему Россия, несмотря на все наши богатства, по-прежнему является в основном бедной страной. Предвосхищая некоторые ее выводы, можно предположить, что для выхода из этой ненормальной для статуса великой державы ситуации нужны масштабные политические и экономические изменения. Одним из главных их результатов и станет переход на качественно более высокий уровень благосостояния не узкого круга привластной элиты, а типичных для нашего рынка труда работников и их семей.

Иного пути, уверен, не дано.

Оригинал

Две трети населения кормятся с протянутой руки государства

Чтобы адекватно оценивать многие социальные, экономические и политические процессы в России, нужно для начала ответить на простой вопрос: сколько людей в нашей стране напрямую зависит от государства, получая от него средства на пропитание?

Начнем с пенсионеров. Их, по статистике, более 45 миллионов человек. В их числе львиная доля — это те, кто получает так называемую страховую пенсию, которая формально зависит от трудового стажа и заработка. Однако страховой эта пенсия после многочисленных «усовершенствований» последних лет (введение максимального размера заработка, с которого берется взнос; бальная система расчета пенсионных прав, «заморозка» накопительной части и отмена индексации пенсии работающим пенсионерам) уже может не считаться. Практически разорвана связь между занятостью, вносимыми взносами и величиной пенсионных выплат, произведено сглаживание их размеров. Чего стоит хотя бы ежегодное установление правительством рублевой стоимости накопленных «страховых» прав!

Вторая по численности категория тех, чье материальное положение напрямую зависит от государства, — бюджетники: работники образования, здравоохранения, социального обеспечения, культуры. Их 14 миллионов.

Естественно, не надо забывать о «силовиках»: кадровая армия, органы правопорядка, безопасности. Это еще 5 миллионов человек.

Как же обойтись без госслужащих, включая муниципальных чиновников! Их 2 миллиона.

Остается прибавить работников госкорпораций и акционерных обществ, в которых у государства контрольный пакет, а значит, и полная свобода деятельности. Их персонал, по самым скромным оценкам, примерно 1 миллион человек.

А теперь сложим полученные цифры. Итог: 67 миллионов человек, или более 45% населения России.

Но еще более впечатляющая цифра получится, если учесть, что эти 67 миллионов являются важными кормильцами (иногда единственными) своих семей. Тогда получится, что от государства напрямую зависит чуть ли не 2/3 российских домохозяйств.

Что из этого клинического факта следует?

1) Специфика российского электорального поведения. Люди, несмотря на их массовое недовольство отдельными сторонами жизни (бедность, рост цен, состояние здравоохранения, экология и прочее), исправно голосуют за того, кто их кормит с протянутой руки. Это прежде всего Владимир Путин, который олицетворяет эту руку, а также те, кого он демонстративно поддерживает, — например, губернаторы.

У любой оппозиции в такой политэкономической ситуации нет шансов, по крайней мере на выборах. Ее лидеры в глазах населения — голодранцы, не обладающие никаким ресурсом для распределения. А переход к ним руля власти, как представляется многим, — чрезмерный риск потерять даже те крохи, которые достаются с нынешней протянутой руки.

Эту мысль весьма успешно развивает нынешняя государственная пропаганда. Возьмите, например, так называемые дебаты кандидатов в президенты, которые прошли нынешней весной. Владимир Путин в них не участвовал. В результате публике был представлен набор персон, которые большую часть отведенного времени орали друг на друга, выясняя личные отношения. Ну как им можно доверить кормильца-государство?

2) Массовый «трудовой патернализм». Многие люди, имеющие все потенциальные возможности быть самостоятельными, отказываются от предприимчивости даже не в смысле открытия собственного дела. Это выражается в нежелании даже идти работать по найму в частный сектор, где есть шанс неплохо заработать, но есть и риск. Лучше оставаться в чем-то государственном или окологосударственном, но с вроде бы гарантированным небольшим доходом. Не в этом ли «трудовом патернализме» одна из причин крайне недостаточного развития малого и среднего бизнеса в стране?

Кстати, занятость, в частности в бюджетной сфере (образование, здравоохранение, социальные услуги, культура), постепенно сокращается. Так что гарантии бессрочной занятости там — это очередной миф. В январе 2014 года в образовании, здравоохранении и сфере предоставления социальных услуг работало 9,7 миллиона человек. Ровно через 4 года, в нынешнем январе, эта цифра усохла до 9,1 миллиона. И это не конец истории.

3) Инертность и пассивность людей на бытовом уровне. Примеров очень много. Например, появление обязательных платежей за капитальный ремонт жилья (а это немаленькие суммы для средней российской семьи) не вызвало никакого массового протеста. Люди исправно платят очередную наложенную на них дань.

Водители большегрузов, как помнится, довольно долго пытались в открытую сопротивляться введению системы «Платон». Но не нашли отклика среди других профессиональных групп. И где сейчас эти бунтующие водители? На трассах и платят «Платону».

Да, в России есть гражданское общество, но оно все больше огосударствляется через «прикармливание» тех НКО, которые к этому готовы, и создание многочисленных GONGO («ориентированных на правительство неправительственных организаций»). А для непослушных есть целый букет способов давления: наклеивание ярлыка «иностранный агент», запугивание потенциальных частных жертвователей и прочее.

Все эти обстоятельства являются критически важными при разработке сколько-нибудь претендующих на успех стратегий развития страны. Конечно, трудно преуменьшить и значение предложений по увеличению государственных инвестиций в человеческий капитал. Действительно, нынешние доли ВВП, идущие, в частности, на образование (4,5%) и здравоохранение (3,5%), очевидно недостаточны даже для того, чтобы хотя бы просто поддерживать нынешнее положение в этих сферах. Но, как нередко бывало в современной российской истории, дополнительное вливание денег не даст нужного эффекта перехода на другое качество развития без включения «человеческого фактора». Без этого получится продолжение всё того же патернализма, только ценой проматывания увеличенных затрат.

Это не значит, что я сторонник принуждения нашего в целом малообеспеченного населения к платежам за то, что согласно Конституции должно предоставляться за счет государства. Нужно начинать процесс передачи бюджетных денег, идущих на социальные программы, в руки муниципалитетов (детские сады, школы, первичное звено здравоохранения, социальное обслуживание). Конечно, это политически сложный процесс, учитывая разнообразие российских мест. Не нужно очередной кампанейщины, как это произошло в связи с принятием в начале 2000 х закона об основах местного самоуправления. Нужны очень точные, выверенные, обсужденные с локальными сообществами шаги, постепенная передача тем из них, которые готовы, новых полномочий вместе с соответствующими ресурсами.

Еще один важный шаг, без которого механическое (технократическое) увеличение социальных расходов ни к чему не приведет, — включение существующих сейчас неформальных сетевых сообществ: студентов, пациентов, людей с ограниченными возможностями, мигрантов, родителей школьников, учителей и т.д. — в процесс управления социальными учреждениями. Именно из этого массива должны формироваться (без всякого вмешательства государственных органов) реально независимые общественные советы при министерствах и ведомствах местного, регионального и федерального подчинения.

Я привел лишь некоторые примеры требуемых новых подходов к социальному развитию, которые позволят совершить (при столь же продуманных решениях во всех других сферах, вплоть до внешней политики) прорыв к новому качеству жизни в стране. По сути, это создание сетки общественных институтов XXI века.

Не сделаем этого? Тогда нам обеспечено дальнейшее отставание от мировых лидеров со всеми вытекающими отсюда последствиями для нашего национального статуса и самолюбия.

Оригинал

1457012

Читайте также:

Интрига вокруг нового правительства: кого ждет отставка
Российские чиновники признали применение химоружия в Сирии силами Асада
Миллионы пожертвований на «Зимнюю вишню» не дошли пострадавшим

Если бы у меня спросили, какая главная проблема нынешней России, то я бы дал однозначный ответ: тотальное отсутствие справедливости. Этот диагноз ситуации прослеживается в нескольких измерениях.

Первое из них, это, конечно, умонастроения широких народных масс. Да, они избрали с убедительным отрывом от конкурентов президентом Владимира Путина, который отвечает за развитие страны последние 18 лет. Казалось бы, это высокая оценка сложившихся у нас порядков. Но если посмотреть опросы общественного мнения, то люди массово не доверяют правительству, Государственной думе, в целом государству как институту.

Весьма распространено мнение, что власть делает все возможное, чтобы обобрать население — через налоги (вспомним, например, постоянно дорожающий и без того недешевый бензин), чрезмерно высокие коммунальные платежи, быстро расширяющееся платное (вместо привычного бесплатного) здравоохранение. Никто, кроме узкой кучки богатых, не удовлетворен различиями в зарплатах и в целом уровнем семейных доходов. Пенсионеры втихую возмущаются недостойным размером их пенсий. Я уже не говорю про системную коррупцию, с которой население вроде бы свыклось, что никак не снижает ее роль как массового раздражителя.

Что имеем в результате, если посмотреть на вполне фиксируемые показатели?

1. Массовый и нарастающий уход экономики в тень, что, по сути, означает забастовку налогоплательщиков, которые не доверяют государству свои деньги.

2. Всеобщую гражданскую апатию, проявляющуюся, например, в очень низкой явке на многих муниципальных выборах (20 и менее процентов).

3. Системный патернализм — как надежда на то, что государство преобразится и будет с удвоенной силой заботиться о людях.

Владимир Путин как раз воплощает эту надежду на другой тип государства — дружественный по отношению к людям. Отсюда — четкое отделение в общественном мнении фигуры президента от бюрократии по принципу «царь хороший, бояре плохие». Это означает, что результат Владимира Путина на прошедших выборах — это не столько признание его заслуг, сколько очень мощный выданный ему аванс на будущее со стороны большинства электората. Поэтому ближайшие 6 лет ему надо потратить на восстановление массового чувства свершившейся справедливости, не сваливаясь при этом в примитивный популизм.

Очевидно, что внешней политикой (какая она бы ни была) этого не добиться. Голосовавших за президента людей волнуют их конкретные, бытовые обстоятельства: кого-то зарплаты и пенсии, кого-то отсутствие чистого воздуха, доступность бесплатной и качественной медицинской помощи, кого-то судьба его малого бизнеса. В каком направлении можно тут действовать?

Начнем с социальной справедливости, которая волнует подавляющее большинство граждан. Как известно, Россия согласно Конституции является социальным государством. Это утверждение, к сожалению, сейчас вызывает всеобщую иронию. Но давайте разбираться. В принципе социальное государство должно обеспечивать не какую-то сумму благ, на которую каждый человек имеет право в любом случае, а обеспечивать доступ: возможность человека пользоваться той социальной инфраструктурой, социальными институтами, которые созданы на собранные налоги. Например, если человек работает, то он должен иметь право на приличную пенсию. Если человек является налогоплательщиком или за него кто-то платит налоги и страховые взносы, то он, вероятно, должен иметь право на доступное бесплатное (за счет страхования или бюджета) медицинское обслуживание. И этот принцип относится к большинству социальных секторов. На деле же мы видим, что у нас никакого социального государства, обеспечивающего равные возможности, нет.

Некоторые говорят: «Никогда не было справедливости и никогда ее не будет». Как мне кажется, это довольно примитивный взгляд. Эффективное сочетание личной ответственности и участия государства может быть найдено. Есть страны, где, по крайней мере в каких-то больших сферах жизни, все-таки критическая масса социальной справедливости есть. В чем это выражается? Например, в том, что, условно говоря, в Канаде ни одна более-менее крупная политическая партия, претендующая на власть, не ставит вопрос о том, чтобы всю существующую социальную систему поломать и ввести на ее место какую-то другую, которая будет более эффективна. Да, подновить, отремонтировать, сделать какие-то косметические поправки — это всегда нужно и это правильно. Но радикально менять — нет. Ровно то же самое мы видим в целом ряде европейских стран.

Поэтому, мне кажется, мы можем найти примеры, когда государство — конечно, демократическое, открытое для общества, участвующее вместе с ним во всех процессах, — может играть положительную роль в обеспечении социальной справедливости.

А связана ли справедливость с экономикой? Есть критерий, который позволяет нащупать такую связь — это, конечно, положение малого бизнеса. Если вы можете спокойно открыть собственное дело, если вас не достает государство с точки зрения какого-то административного давления (я уж не говорю про коррупцию), и если действительно ваш бизнес занимает достойное место в экономике, то вывод о наличии или отсутствии справедливости очевиден. В Германии уже сейчас в малом и среднем бизнесе занято более половины трудоспособного населения. И это позволяет Германии быть страной весьма современной.

В России же люди, которые занимаются малым предпринимательством, составляют явное меньшинство (примерно 20% от всех занятых). Но и это меньшинство получает неадекватный сигнал от государства, которое не позволяет ему реализовать свои цели. А цель предпринимательства не только заработать деньги (хоть и это важно), а еще и социализация, самореализация человека.

Возьмите любую европейскую страну — там нет никаких радикальных предложений по изменению ситуации, связанной с предпринимательством, со стороны ни одной из политических сил. Слава богу, уже нет ни одной партии, которая говорила бы: «Давайте мы всё национализируем, вернемся к общенародной собственности» или: «Давайте мы сделаем пять госкорпораций вместо десятков тысяч малых предприятий». Есть, конечно, элементы изоляционизма, протекционизма в целом ряде стран, но они пока абсолютно не радикальны.

Если говорить о политической сфере, то здесь, наверное, тоже есть определенные критерии справедливости. Наибольшее число проблем связано с ситуацией, когда основная часть взрослого населения считает, что их воля, их голос не трансформируются в те решения, которые принимает государство. В Соединенных Штатах и многих европейских странах появились проблемы непонимания между правящей элитой, политическим истеблишментом и основной частью населения. На этой базе поднимается примитивный популизм. Отсюда — антиистеблишментское движение, связанное с недовольством людей своим политическим статусом. Граждане начинают воспринимать себя так, как будто ими манипулирует государство в своих интересах.

Кое-где это объясняется экономическими причинами — например, материальное положение у нынешнего поколения среднего класса в Соединенных Штатах вроде бы хуже или, по крайней мере, не лучше, чем у их родителей. То же относится и к целому ряду европейских стран. Тут есть повод для недовольства — люди же привыкли, что от поколения к поколению жизнь становится лучше. Образовавшийся застой люди пытаются как-то объяснить, в том числе и тем, что государство ведет себя неправильно. Оно больше занимается собой, чем обществом.

Плюс к этому имеются проблемы, связанные с глобализацией, когда подавляющее большинство европейцев считает, что Брюссель и «окопавшиеся» там евробюрократы слишком много взяли на себя, они подминают под себя национальные интересы. В общем, евроскептицизм довольно силен, и это даже отражается на результатах выборов и на том, что сейчас Евросоюз переживает в каком-то смысле кризис. Этот институт должен найти какое-то новое лицо для себя. Поэтому в политической сфере в развитых странах очень много открытых вопросов, связанных с государством и тем, как оно влияет на справедливость и несправедливость.

Но вернемся к России. Вспомним то, что было сказано по трем аспектам справедливости — социальной, экономической и политической. У нас по всем пунктам наблюдается торжество попранной справедливости.

В России накопился, на мой взгляд, критический запас негатива на бытовом уровне — конкретных людей, семей. Негатив по отношению ко всему, что их окружает, по отношению к тем людям, кто более успешен, по отношению к государству как институту. Государство многие просто ненавидят по полной программе. И это вполне может вылиться в какие-то довольно серьезные встряски, которые с политической точки зрения могут проэксплуатировать элементы и силы, которые ничего хорошего стране не принесут.

Какой должна быть цель для страны? Это благосостояние людей на базе экономического роста, это нормальная жизнь европейского типа, когда соблюдаются социальные и политические права людей. Но мы от этого только отдаляемся и можем еще более отдалиться в результате каких-то очень серьезных событий, которые никто предсказать сейчас не может. И, кстати говоря, люди это чувствуют. Социологи, особенно в глубоких, качественных исследованиях, уловили тревожность у основной части нашего населения. Люди вообще не понимают, что будет с ними через год, через два, тем более в какой-то перспективе.

В этом смысле разговор о справедливости имеет прикладное значение. Потому что, немного утрируя, любые решения, которые в России сейчас могут быть приняты, должны соотноситься со справедливостью: насколько это решение добавляет ее или, наоборот, еще более усугубляет ситуацию.

Оригинал

1457012

Читайте также:

Иван Ургант: «Выгоним сионистов из «Московского комсомольца», и заживем!

Александр Минкин: «Большая победоносная война»

Толстой дал дуба: санкциями против США россиян лишают лекарств

Какой вариант выберет Путин, определяющий сейчас свою политику на следующие шесть лет?На первый взгляд, авторитаризм Путина непоколебим. Но это иллюзия.

Никто не сомневается в том, что 18 марта Владимира Путина переизберут президентом на очередные шесть лет с огромным отрывом от всех конкурентов. На первый взгляд, его авторитаризм непоколебим: рейтинги одобрения фактически бессменного президента вот уже 18 лет достигают 80%. Но это иллюзия. На самом деле Россия беременна радикальными изменениями. Вот только непонятно, что появится на свет: реформы, возвращающие страну на европейский путь, или катастрофа, угрожающая не только самой России, но всему международному сообществу.

Российское общество построено на имитации принципов демократии, рыночной экономики и прав человека. Эта конструкция политической системы, подкрепленная сверхдоходами в госбюджет от продажи нефти и другого сырья, всегда показывала свою высокую устойчивость. В действительности же все функционирует вокруг одного реально действующего института: несменяемой власти и ее главного лица – Владимира Путина. Чтобы скрыть этот факт, работает мощнейшая пропагандистская машина, контролирующая все основные средства массовой информации, а любая настоящая политическая оппозиция загнана в маргинальное положение.

В то же время экономическая модель, построенная на экспорте сырья, оказалась хрупкой. Еще в 2013 году, когда цена нефти достигала $110 за баррель и кризис в российско-украинских отношениях еще не перешел в открытую форму, ВВП увеличился всего на 1,3%. А наступившее затем резкое падение цен на нефть и газ, введение санкций против России в связи с вмешательством в украинские события сразу же остановили экономический рост, и уже пятый год подряд реальные доходы населения падают. Все еще высокий рейтинг доверия к Владимиру Путину теперь сочетается с тревожными ожиданиями граждан в отношении своего социального будущего и экспертным консенсусом о том, что России срочно необходимы реформы.

Все еще высокий рейтинг доверия к Путину теперь сочетается с тревогой граждан о социальном будущем и экспертным консенсусом о том, что России срочно необходимы реформы
Где же искать решение возникших проблем? Тут мнения расходятся. Некоторые эксперты считают, что в политической системе ничего менять не надо, поскольку формирование институтов европейского типа займет слишком много времени, возможно, десятилетия. Поэтому для возобновления экономического роста на уровне не менее 4% в год достаточно предоставить предприятиям дешевые кредиты и снизить налоги. Это можно дополнить косметическим ремонтом судебной и правоохранительной систем, введением новых мер социальной поддержки.

Другие, концентрирующиеся в основном вокруг бывшего министра финансов Алексея Кудрина, настаивают на том, что простая накачка экономики деньгами не только не обеспечит экономический рост, но, наоборот, приведет к всплеску инфляции и только ухудшит инвестиционный климат. Эта группа экспертов считает, что в ближайшие годы надо увеличить вложения в человеческий капитал (образование, здравоохранение), инфраструктуру (дороги, связь) и внедрить новые технологии (дигитализация, роботизация и т.д.). Кроме того, нужно радикально повысить эффективность государственного управления. А это невозможно без открытости экономики и общества по отношению к Большой Европе, частью которой Россия по-прежнему является.

От бессменности власти и авторитаризма нужно переходить к реальной демократии
Понятно, хотя это и не произносится публично, что реформы, предлагаемые группой Алексея Кудрина, не имеют шансов на успех без смены политического режима в России. От бессменности власти и авторитаризма нужно переходить к реальной демократии с присущей ей жесткой политической конкуренцией, независимым судом и полноценным местным самоуправлением. Очевидно, что такой разворот повлек бы за собой изменения во внешней политике России: разворот от нынешнего изоляционизма с элементами немотивированной агрессивности к партнерству с Западом, основывающимся на общих базовых ценностях.

Есть и третья точка видения пути развития России после 2018 года. Ее идеологи считают, что страна представляет собой особую, неевропейского типа цивилизацию, построенную на так называемых традиционных ценностях. Главной из них, если отбросить демагогию о нуждах человека, является государствоцентризм. Именно государство выступает в качестве сакральной сущности по отношению к личности, которая должна ему служить. Например, нынешний председатель Конституционного суда Валерий Зорькин на страницах правительственной «Российской газеты» заявил: «При всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации». А Владимир Путин объявил Россию «государством-цивилизацией». За этим мировоззрением скрывается все тот же весьма прагматичный смысл: все, кто критикует государство (а точнее, олицетворяющих его людей), – враги России. Таким нехитрым, но эффективным способом обеспечивается идеологическое обоснование несменяемости нынешней власти.

Описанная выше точка зрения в значительной степени реализована в России в рамках становления нынешнего авторитарного режима. Это привело и к экономическому кризису, и к формированию того типа внешней политики, который стал причиной резкого обострения международных отношений и введения против России санкций.

У Путина, определяющего сейчас свою политику на следующие шесть лет, есть меню из трех альтернатив: «косметический ремонт», «Большая Европа» и «особый, неевропейский путь»
Таким образом, у Владимира Путина, определяющего сейчас свою политику на следующие шесть лет, есть меню из трех описанных выше альтернатив: «косметический ремонт», «Большая Европа» и «особый, неевропейский путь».

Какой вариант он выберет?

Судя по его посланию Федеральному собранию, оглашенному 1 марта, наиболее вероятный вариант – «косметический ремонт» (но без накачки экономики дешевыми деньгами), соединенный с элементами «государства-цивилизации».

О «Большой Европе», судя по всему, речь не идет. От нее будет взята риторика, которая должна будет доказать общемировую прогрессивность проводимой политики: «Чтобы идти вперед, динамично развиваться, мы должны расширять пространство свободы, причем во всех сферах, укреплять институты демократии, местного самоуправления, структуры гражданского общества, судов, быть страной, открытой миру, новым идеям и инициативам».

Но на деле, как это происходит практически на протяжении всего периода президентства Путина, все тенденции ведут от «Большой Европы». В той же самой программной речи он почти час посвятил описанию новых видов вооружений, которые позволяют России получить безоговорочное превосходство в этой сфере. Но как это совмещается со статусом «открытой миру» страны, амбициозным планом социального развития и инфраструктурного строительства, о которых он в этой же речи говорил?

Очевидным фактом остается то, что от проевропейских реформ России никуда не деться
Проблема России не только в том, что ей просто не хватит денег и на гонку вооружений, и на социальные программы. Инновационное развитие, в том числе и в военной сфере, в XXI веке обеспечивается только свободным человеком, живущим в демократическом обществе. А концепция «государства-цивилизации», которой симпатизирует Владимир Путин, с этим никак не совместима.

Поэтому, скорее всего, предстоящие годы очередного президентства Владимира Путина будут очень непростыми для России. Его желание что-то менять, ничего принципиально не меняя, рано или поздно доведет ситуацию в стране до открытого кризиса. При этом очевидным фактом остается то, что от проевропейских реформ России никуда не деться. Вопрос только в том, какую цену придется заплатить обществу, чтобы они наконец начались.

Оригинал

Недавно, а точнее 28-го февраля, в Брюсселе, в Европарламенте, мне довелось принять участие в обсуждении подготовленных Альянсом либералов и демократов за Европу (ALDE) предложений к Стратегии Европейского Союза в отношении России («ALDE Blueprint for an EU strategy towards Russia»). Хочу уточнить: ALDE – четвертая по численности фракция Европарламента, которую возглавляет Ги Верхофстадт (Guy Verhofstadt), с 1999 по 2008 годы – премьер-министр Бельгии.

Сам документ довольно интересен тем, что в нем, несмотря на привычную уже европейскую риторику о недопустимости российского вмешательства в дела Украины, системном нарушении прав человека у нас, содержатся предложения по наведению мостов с Россией.

«EU leaders should directly engage with the Russian leadership and launch a conference to work, in parallel, in progress (…) in order to restore the European security architecture in full respect to OSCE principles and the overall international framework, and to deepen the bilateral political and economic relationship with Russia. Progress in economic cooperation is conditional on progress within the political and security pillars – thus on compliance of Russia with international law».

(«Лидеры ЕС должны непосредственно взаимодействовать с российским руководством и запустить работу по нескольким направлениям (...) в целях восстановления архитектуры европейской безопасности при полном уважении принципов ОБСЕ и всего международного порядка, а также углубления двусторонних политических и экономических отношений с Россией. Прогресс в экономическом сотрудничестве является условием для прогресса в политической сфере и сфере безопасности – при соблюдении Россией норм международного права»).

По нынешним временам со стороны европейцев – это протянутая России пальмовая ветвь мира. Я даже предложил обсудить эти предложения ALDE в Москве и, как мне показалось, эта идея их заинтересовала. Ведь, как верно заметил участник конференции, маститый немецкий дипломат Вольфганг Ишингер, «танго танцуют вдвоем».

Должен сказать, что искать пути примирения с Россией хотят не только европейские либералы из ALDE, но и центристы, и левые. Запад устал от того, что одна из крупнейших стран мира демонстрирует внешнеполитическую непредсказуемость.
Но не успел я приземлиться в Москве, как прозвучало Послание Президента Федеральному Собранию. Его знаменитая уже «ракетная» часть меня сильно огорчила тем, что никакого «танго вдвоем» в обозримой перспективе не просматривается. Россия, как отмечают многие и наши, и зарубежные эксперты, продемонстрировала, что будет вести переговоры с Западом с позиции «сдерживания», а не партнерства и сотрудничества. Боюсь, для европейцев это будет означать, что мы пересекли ту грань, которая все-таки держала Россию в цивилизационном пространстве Большой Европы. Конечно, до КНДР мы еще доехали, но расстояние от Москвы до Пхеньяна теперь стало меньше пути от Москвы до неформальной европейской столицы Брюсселя.

А буквально сразу же после «ракет» Россия выстрелила в сторону Европы газом. Проиграв Украине Стокгольмский арбитраж, наша сторона объявила о разрыве всех договоров на транзит газа через эту страну. Европа в очередной раз убедилась в том, что Россия может в любой момент использовать свое «энергетическое оружие», исходя из чувства обиды или любого другого некоммерческого повода. Этот эпизод бьет наотмашь по той части европейского бизнеса (прежде всего немецкого и австрийского), которая пытается вести дела с Россией, выведя за скобки внешнеполитические вопросы. Мы, вольно или невольно, тем самым распугиваем наших немногочисленных союзников на Западе, которые ратуют за смягчение или даже снятие санкций.
Что касается ALDE, то я сочувствую их наивности, их неизбывной вере в то, что с нашей властью можно все-таки договариваться. Но это, одновременно, еще одна причина, по которой нам, российским европейцам, нужно демонстрировать свои убеждения именно здесь, в России. Нам желаемый «образ будущего» понятен и ясен.

Большинство семей думают о выживании, а не о развитии.

Наше время обесценивает все серьезные, системообразующие слова, так или иначе связанные с общественной жизнью. За примерами недалеко ходить: «демократия», «рыночная экономика», «права человека». Спросите об отношении к ним массового российского обывателя, и вы получите в ответ множество негативных эмоций и оценок. Никого это уже и не удивляет. Мы ведь изобретаем что-то свое, особое, евразийское, которое утрет нос «гнилой» Европе.

2878626
фото: Алексей Меринов

И тут приходит в голову русская пословица: «Без порток, но в шляпе». Я имею в виду такую элементарную вещь, которая таким же образом начинает забалтываться, как бедность. Почему-то в «гнилой» Европе бедность, несмотря на массу накопившихся социальных проблем, не носит массового, критического характера. Там скорее наиболее острые проблемы благосостояния касаются среднего класса.

А у нас только ленивый не рассуждает о бедности, всячески вздыхая о ее нетерпимости, но при этом пользуется совершенно неадекватными оценками ее реальных масштабов.

Согласно официальной оценке Росстата, наша бедность — это порядка 13% населения, что, конечно, не мало, но и не так много, как это было в 2000 году — 29%. Так что можно продолжать охать по поводу этого, «кричащего», по выражению Дмитрия Медведева, явления, но ровным счетом ничего не делать, чтобы реально помочь этим 13% россиян: ведь остальные 87%, получается, живут небедно. А это подавляющая часть электората, которая должна проголосовать (и наверняка проголосует) «как надо». Но, к сожалению, проблема бедности в России куда масштабнее и глубже, чем эти пресловутые 13%.

Хочу напомнить, что впервые в нашей стране официальная черта бедности появилась только в самом конце советского периода. 21 мая 1991 года Президент СССР Михаил Горбачев подписал Указ «О минимальном потребительском бюджете». Уже после конца Советского Союза, в начале 1992 года, когда произошла либерализация цен, оказалось, что ниже черты минимального потребительского бюджета живут две трети россиян. Это была реальная социальная катастрофа, спровоцированная накопившимися проблемами «развитого социализма», выплеснувшимися наружу после начала гайдаровских реформ.

Мне довелось в то время работать в российском Министерстве труда, и мы с коллегами предложили сконцентрировать скудные государственные ресурсы для помощи самым обездоленным из этого огромного океана бедности. А для этого предложили временно (это я хотел бы подчеркнуть!) использовать намного более скромную черту бедности, которую назвали «прожиточный (физиологический) минимум». Применив ее, удалось выявить треть населения, которая находилась в самом аховом положении, и что-то предпринять для помощи этим людям — в основном семьям с несовершеннолетними детьми.

Кстати, Борис Ельцин узаконил такой расчет бедности специальным указом от 2 марта 1992 года «О системе минимальных потребительских бюджетов», в котором было установлено, что «прожиточный (физиологический) минимум» нужно использовать только «на период кризисного состояния экономики». А в качестве базовой черты бедности нужно продолжать использовать примерно в 2 раза более тучный «минимальный потребительский бюджет».

Но прошли годы, в 2000-е годы экономика резко пошла вверх, ощутимо повысились и доходы населения, а прожиточный минимум (потеряв красноречивое уточнение про «физиологический») продолжает использоваться в качестве единственного официального инструмента для определения масштабов бедности. На этот счет даже приняты специальные законы. А вот «минимальный потребительский бюджет» напрочь забыт. Но если оценить размеры российской бедности с его использованием, то выйдет никак не меньше 25% населения. Это уже уровень, который угрожает самому существованию страны. Потому что с таким качеством «человеческого капитала» нам и не стоит мечтать о прорыве в число наиболее развитых стран.

Эти 25% говорят о том, что борьба с бедностью в России — это не просто раздача подачек, типа новых пособий, которые непонятно из каких источников будут обеспечены, если не будет экономического роста. А его, кстати, не будет во многом потому, что слишком много бедных в нашей стране. Вот такой практически замкнутый круг!

2878628
фото: Геннадий Черкасов

Но есть еще два отягощающих обстоятельства. Первое из них — это оценка людьми уровня своего благосостояния. Мониторинг Высшей школы экономики летом прошлого года показал, что у 41% россиян денег не хватает на покупку одежды и даже еды. Подобные цифры дают и другие исследовательские центры.

Во-вторых, социологи давно отметили, что у российских семей преобладают ценности выживания, а не развития. И это характерно для большинства населения — в том числе и тех, кто ни по каким цифровым критериям не попадает в число бедных. Что это означает на практике? Такая семья не может купить приличное жилье, оплатить дополнительное образование и становящиеся все более платными качественные медицинские услуги, выехать на полноценный отдых.

Нельзя не сказать и о том, что бедность весьма неравномерно распределена по территории России. Если в Москве средняя зарплата превышает 60 тыс. руб. в месяц, то в целом по стране она почти в два раза ниже, а в ряде регионов и вовсе колеблется в районе 20 тыс. Более того, очаги бедности есть и во множестве нестоличных городов и сельской местности. Все это приводит прежде всего к оттоку людей в крупные города, которые уже задыхаются от инфраструктурных и зачастую экологических проблем. В результате мы имеем, с одной стороны, обезлюживание наших пространств, в том числе тех, где вполне комфортные природно-климатические условия жизни, а с другой — перенаселенные города, в которых многие мигранты так и не нашли счастье, попав в массовые ловушки потери жизненных перспектив. Социальные лифты, о которых сейчас так модно говорить, для многих молодых и не очень молодых россиян попросту остановились.

Тем самым бедность, если рассматривать ее как невозможность вырваться из состояния постоянного аутсайдерства, и вытекающая отсюда апатия и депрессия поражают и, казалось бы, относительно благополучные с точки зрения плоских цифр группы населения.

Я недаром рисую столь катастрофическую картину. Нам всем — и официальным лицам, и экспертам — надо опомниться и прекратить оценивать социальную ситуацию в стране только ежеквартальными микроизменениями показателя «доли населения с доходами ниже прожиточного минимума», при этом сокрушаясь о «недопустимо» высокой бедности в России. Острота и глубина ситуации, если она будет признана с учетом всех описанных выше аспектов, это хороший повод определить действительные, а не мнимые приоритеты развития России на длительную перспективу.

Сейчас, к примеру, все — сверху донизу — как мантру произносят слова о «цифровизации» экономики и всех других сфер нашей жизни, и даже о вложении денег в образование и здравоохранение. Кто бы возражал! Но то звено, за которое можно было бы вытащить всю цепь, увы, не здесь. Оно в пассивности российского человека, который в своей массе приучен к патернализму со стороны государства. Вот дозвонимся до Путина, и он проведет нам газ или починит водопровод! А еще вдобавок и добавит что-то к пенсии и зарплате. Это неудивительно: под прямым или косвенным контролем государства находятся доходы большинства из нас.

Давайте считать:

— более 40 миллионов пенсионеров (ведь пенсионную систему так и не сделали страховой);

— 15 миллионов бюджетников (работники образования, здравоохранения, культуры, соцзащиты);

— 7 миллионов занятых в госуправлении, военнослужащих и работников правоохранительных органов;

— не менее 1 миллиона работников госкорпораций и контролируемых государством крупнейших акционерных компаний.

Итого: более 60 миллионов россиян, чьи доходы зависят от госбюджета. А если прибавить членов их семей, благосостояние которых в той или иной степени зависит от дохода тех, кто перечислен выше, то цифра может подобраться и к 100 миллионам! Напомню, что население России сейчас составляет чуть больше 146 миллионов человек.

Вот и получается, что борьба с бедностью (если о ней вообще можно говорить на практике) сводится к введению очередного пособия из федерального бюджета. При этом, кстати, в целом ряде регионов потихоньку местные выплаты и льготы либо скукоживаются, либо вовсе отменяются.

А на самом деле нужно приступить к решительному разгосударствлению всей нашей жизни — начиная от развития реального, насыщенного деньгами за счет местных источников, местного самоуправления и до ухода государства из многих секторов экономики, ответственность за развитие которых успешно может подхватить частная инициатива малого и среднего предпринимательства. А это, конечно, возможно только при радикальной трансформации всей нашей политической системы.

Оригинал

Читайте также:

«О чем молчит власть: правительство избегает обсуждения острых проблем»

«Пенсии, питаемые нефтью: сравнении Норвегии и России»

«Россия веселилась, а превоклассницу Дарину убивали»

Владимир Владимирович!

На своей предновогодней пресс-конференции, отвечая на вопрос об Украине, Вы сказали, что «наши исторические, духовные и прочие корни дают мне право говорить, что в основе своей мы один народ». Ровно эту же мысль Вы повторили вчера на встрече с главными редакторами.

Ответьте мне, пожалуйста, а как называется этот «один народ»?

С моей точки зрения, вариантов ответов не так много.

1. «Русский». Но Вы, видимо, согласитесь, что этнические украинцы, составляющие большинство населения братской нам страны, с этим не согласятся, несмотря на общность происхождения. Более того. Как человек, бывающий на Украине, хочу Вам доложить, что некоторая часть украинцев считает именно себя «русскими», т.е. коренным населением Киевской Руси. А тех, кто считает себя «русскими» в России, они рассматривают именно как потомков жителей тогдашнего окраинного Московского княжества, т.е. «москалями». Обидно? Обидно. Несправедливо? Несправедливо? Но ведь этот вариант ответа на поставленный мной вопрос естественным образом ведет к еще дореволюционному разделению на «великороссов» и «малороссов», которое обидно и несправедливо для этнических украинцев.

2. «Советский». Не так давно, до 1991 года, такая «новая историческая общность», по крайней мере в устах тогдашней пропаганды, существовала. Но эта общность включала в себя все этносы, населявшие территорию Советского Союза. Тогда, размышляя логически, надо говорить, что «наши исторические, духовные и прочие корни» связывают нас в один народ с казахами и молдаванами, эстонцами и таджиками. Кстати, о кровном родстве Вы не сказали, что позволяет трактовать понятие «один народ» весьма расширительно.

3. «Славянский». Тогда давайте озвучивать в составе «одного народа» белорусов, сербов, черногорцев, болгар, македонцев, с которыми у нас действительно во многом общие исторические и духовные корни, а также общие пращуры. Вот только интересно будет посмотреть на реакцию политических элит всех независимых стран, в которых перечисленные выше этносы являются титульными.

Отдельным пунктом является совмещение Вашей мысли об «одном народе» с фактом проживания в России, наряду с этническими русскими, большого числа других немаленьких этносов — например, татар, башкир, чеченцев, якутов, которые с этническими украинцами «исторически, духовно», а тем более кровно мало связаны. Разве что жили вместе в «тюрьме народов» под названием «Российская империя», а потом вместе строили коммунизм в СССР.

Даю Вам подсказку: Вы, видимо, хотели сказать о нас как о «российском народе». Российская гражданская нация, которая должна сформироваться в нашей стране на основе всех проживающих у нас этносов — это единственный цивилизованный вариант расставания, как с имперским, великодержавным, так и советским прошлым России. Но, с другой стороны, это определение никак не подходит под Вашу мысль об «одном народе» с украинцами. Там ведь тоже идет быстрый процесс формирования украинской гражданской нации, которая не связана с чисто этническими корнями. Это неотъемлемый атрибут любого по-настоящему суверенного государства XXI века.

И последнее. Вы вчера сказали о и том, что надо нормализовать «межгосударственные отношения» между Россией и Украиной. Это то, чего и мне бы хотелось. Но как с этим вяжутся разговоры об «одном народе»? Я знаю, что каждое такое заявление рождает на Украине кучу дополнительного эмоционального негатива по отношению к нам и еще более отдаляет не только нормализацию «межгосударственных», но и просто отношений между нами и украинцами при том, что нас много чего связывает.

Хотел бы услышать Ваш ответ по существу.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире