gallyamov_a

Аббас Галлямов

21 марта 2019

F

Я не юрист и слушая многочисленные выступления членов ЦИК, апеллирующих к закону, который якобы нарушил Грудинин, не могу исключить того, что нарушение, действительно, было.

Но как политолог я предлагаю роль закона не преувеличивать. Она у нас исключительно инструментальна и является вспомогательной по отношению к соображениям политической целесообразности. Обычно закон в России используется исключительно для оправдания принятых ранее политических решений.

Если бы власти против передачи мандата Алфёрова Грудинину не возражали, то все те, кто сегодня так рьяно защищает закон, никаких непреодолимых противоречий с ним в решении КПРФ бы не обнаружили.

Граждане, кстати, это очень хорошо понимают.

Добровольная отставка Назарбаева безусловно создаст определённые ожидания в отношение Путина. Как в этой ситуации действовать Кремлю? Затаиться, сделать вид, что России эта новость не касается и вообще ее не освещать? Или начать рассказывать о многочисленных проблемах казахской экономики, намекая, что дед сбежал, испугавшись грядущих сложностей? Думаю, пойдут привычным путём, разъясняя нам то, что в государствах, утративших суверенитет в пользу Запада, лидеры меняются по указке из-за океана.

Ну ещё, наверное, расскажут о проблемах Назарбаева со здоровьем, параллельно запуская сюжеты о том, как Путин отжимается на кулаках и скачет на лошади. Ещё обязательно надо подчеркнуть, что Назарбаев руководил страной с 1991-го, а Путин — с 2000-го. Если хорошо эту тему отработать, то можно попробовать добиться, чтоб общество вышло из ситуации с пониманием, что ему ещё 9 лет ждать.

На самом деле, чтобы люди не провели случайных параллелей между Назарбаевым и Путиным, Кремлю надо провести параллель между Назарбаевым и Ельциным. Подавая новость об отставке Назарбаева, надо рассказывать о его роли в деле развала СССР, в Новоогаревском процессе; показывать его кадры с Горбачёвым, Ельциным и прочей публикой того времени. Если сделать все правильно, то получится, что это не мы отстаём со сменой лидера, а, наоборот, казахи. Они, мол, передают власть от первого президента ко второму на 19 лет позже нас.

Эмоции, связанные с ощущением «ну вот, можно же нормально уйти!», конечно, перебить не удастся, но хотя бы на рациональном уровне прикрыться будет можно.

Оригинал

Виктор Вексельберг опубликовал вчера в «Ведомостях» колонку, в которой рассказал о растущем в Европе антисемитизме и посоветовал бороться с ним путём открытого и гласного обсуждения. Как человек, позавчера вернувшийся из Тель-Авива, а завтра улетающий в Европу, я тоже решил по этому поводу высказаться.

Опубликованные вчера же — в один день со статьей Вексельберга — данные социсследований, проведённых Pew Research Center, несколько не вяжутся с его утверждением о крепнущих в Европе антисемитских настроениях. Социологи попросили жителей Старого света высказать своё отношение к двум типичным антисемитскими утверждениям: «Евреи всегда преследуют собственные интересы и равнодушны к интересам той страны, гражданами которой они являются» и «Евреи склонны преувеличивать те гонения, которым их народ подвергался в прошлом». С первым высказыванием не согласилось 73 процента французов, со вторым — 75. Я привожу пример Франции, потому что Вексельберг в своей статье ссылается в основном именно на эту страну, но в целом надо понимать, что другие западно-европейские государства показали сходные результаты.

Означает ли это, что Вексельберг ошибся? Не совсем. Он просто не очень точно поставил диагноз. Это объяснимо — он ведь бизнесмен, а не политтехнолог. Судя по результатам исследований Pew Research, речи о «резком росте антисемитских настроений» не идёт. Значительное большинство европейцев настроено по отношению к евреям без всякого негатива. Что мы имеем, так это радикализацию правого крыла политического спектра. От слов его представители начали переходить к делу, поэтому количество анисемитских выходок в стране в прошлом году, действительно, выросло. Кроме правого фланга антисемитизм есть и слева — среди тех, кто недоволен политикой Израиля в отношении палестинцев и распространяет свое негативное отношение к этой стране на всех евреев вообще. Но и в этом случае мы имеем место не со всеми левыми, а с их маргинальной частью — громкой, но немногочисленней.

В общем, нельзя активность меньшинства принимать за настроения большинства. Это приведёт к неправильной постановке диагноза и неверным предложениям по лечению.

На что стоит обратить внимание? На то, что помимо прочего Pew Research спросил респондентов о том, не смущает ли их перспектива иметь евреев в качестве соседей. 90 процентов французов сказали, что не возражают против этого. Остальные европейцы ответили примерно так же. Здесь важно зафиксировать разницу между ответами на первые два вопроса (процитированными вначале) и на третий — который насчёт соседства. В первом случае негативную по отношению к евреям позицию высказали 19 процентов опрошенных, во втором — в два раза меньше. Получается, что половина из тех, что считает, будто евреи «всегда преследуют собственные интересы и равнодушны к интересам той страны, гражданами которой они являются» не возражает против бытового соседства с ними. То есть, там, где человек даёт политическую оценку, он — антисемит, там, где политики нет, он перестаёт таковым быть.

Вексельберг говорит о необходимости широкой публичной дискуссии. Конкретизирую. Главным месседжем кампании должна стать мысль о том, что вся нелюбовь к евреям сконцентрирована в сфере, находящейся за пределами личного опыта. Это чисто политическая (читай «надуманная») проблема, продукт медиатизации нашей жизни. Корней в реальной жизни антисемитизм не имеет. Он существует только в сфере виртуальной. В реальной же жизни все — в том числе и антисемиты — знают, что евреи — милые ребята. Слоганом кампании можно сделать фразу «Евреи — лучшие соседи».

Люди не любят политику и не доверяют ей. Убедить их в том, что какая-то идея носит «политический» характер — значит гарантированно снизить ее привлекательность в их глазах.

Оригинал

Тема 90-х до сих пор является важной частью российского внутриполитического дискурса. Созданная Путиным «стабильность» ценится россиянами именно на фоне безвременья двадцатилетней давности.

Мы, в этом смысле, не одиноки. В Израиле сейчас разгар избирательной кампании. Рекламный ролик правящей партии «Ликуд» начинается с демонстрации картинки празднующих победу лейбористов и их лидера Эхуда Барака, говорящего о перспективах мирного урегулирования палестино-израильского конфликта. Торжества прерываются снимком развороченного взрывом автобуса. Звучит тревожный голос: «Вместо мира мы получили интифаду — четыре года беспрецедентного террора. Нам нельзя больше повторять той ошибки». События, о которых идёт речь, относятся к 90-м.

На первый взгляд странной кажется отсылка к истории двадцатилетней давности. Ни Барака, ни лейбористов на политической арене давно уже нет. Зачем воевать с призраками? Здесь среднестатистический россиянин из глубинки, на самом деле, может понять израильтян как мало кто другой. Для нынешнего поколения жителей Сиона та интифада стала травмой на всю жизнь. Такой же, какой для жителей России стали «лихие 90-е».

Израильские лейбористы оказались после тех событий в положении российских либералов. Именно на них общественное мнение возложило ответственность за происшедшее. Как и наши правые, израильские левые стали практически неизбираемыми…

И российские власти, и израильская администрация были бы очень рады, если бы реальная политическая обстановка максимально совпадала с нарисованной выше картиной. Что будет на самом деле, покажет время. Пока, по-крайней мере, «Ликуд» проигрывает в опросах новой центристской партии, между руководством которой и левыми 90-х Нетаньяху и пытается выстроить сейчас параллель. Рейтинги российских властей, как мы знаем, тоже знавали лучшие дни.

Оригинал

Вижу в ленте множество материалов в духе: смотрите, дескать, Путин выступил с посланием, а рейтинг у него не вырос! Есть и противоположные интерпретации: послание, мол, толкнуло рейтинги вверх. И то, и то мне кажется притянутым за уши. Нельзя всерьёз думать, будто одно выступление может хоть что-то в смысле рейтингов изменить.

Во-первых, надо понимать природу российской политики. В отличие, например, от американской она малопублична. Американский избиратель, в целом, на слова реагирует; наш на них реагирует в гораздо меньшей степени. Потому что наш человек привык, что между словами и делами — пропасть. Он привык не слова слушать, а между строк читать. Задолго до того, как Черчилль сформулировал своё знаменитое определение советской политики, жители нашей страны знали, что она есть «схватка бульдогов под ковром». Реальная политика, в нашем понимании, от посторонних глаз скрыта, а то, что говорится на публике, — так это только для маскировки. Кто ж этому верит?

Конечно, вышесказанное не надо доводить до абсурда. В целом, как и во всем мире, у нас политика тоже делается словами. Но чтобы тебе поверили, одного — или, там, двух — выступлений мало. Доверие либо недоверие к тебе будет копиться долго, по совокупности множества шагов…

Следующее. Надо понимать природу послания как жанра. Это — выступление перед элитами. А вы помните, что картинка действует сильнее слов? И какую картинку видит избиратель? Он видит президента в окружении каменных лиц ненавистных чиновников. Нельзя забывать, что у Путина — две ипостаси. Первая — «народная», вторая — «чиновничья». Так вот, выступление с посланием — к первой отношения не имеет. По сути, оно есть апофеоз второй ипостаси главы государства. В окружении элит он предстаёт не как «вождь людей», а как главный бюрократ страны. Откуда тут взяться росту рейтинга? Сами знаете, с какой любовью у нас народ относится к истеблишменту.

В общем, не имея поддержки в виде правильной картинки, рейтинг идти вверх не должен. Нет, конечно, на восходящем тренде он и подрасти может, но связанно это будет именно с трендом, а не с самим выступлением. Если мы хотим добиться роста рейтинга, то не перед истеблишментом выступать надо — тем более в условиях роста протестных настроений, — а «перед народом». Перед ОНФ там каким-нибудь или на митинге сторонников.

Тут, кстати, имеет смысл посмотреть на опыт США. Мы ведь жанр ежегодного послания парламенту скопировали именно у американцев. Так вот, там обращение к Конгрессу не рассматривается как механизм повышения рейтинга. Гэллап начал замерять и сравнивать отношение к президенту непосредственно перед посланием и сразу после него в 1978 году. Если не считать выступления перед объединённой сессией Конгресса в момент, когда новый глава государства вступает в должность, получается, что всего с того момента состоялось 35 текущих обращений президента к конгрессменам. Средний рост по итогам всех этих выступлений составил 0,2 процента. Из 35 выступлений 15 привели к росту, 15 — к снижению и ещё 5 вообще на рейтинги не повлияли. Отклонения более, чем на 4 процента в любую сторону наблюдались только в 5 случаях из 35, да и про те принято считать, что связаны они были не столько с выступлениями, сколько с сопутствующими событиями.

Понимая природу послания, строят американцы это выступление соответственно. Обычно это рассказ о законодательных приоритетах главы государства на предстоящий год — не более того. В этом смысле послание сильно отличается от выступления на предвыборном съезде, которое как раз и конструируется с тем, чтобы максимально толкнуть рейтинг вверх.

В отличие от предвыборной речи, про которую аудитория понимает, что она ДОЛЖНА на неё отреагировать — поскольку скоро ей предстоит голосовать, — с посланием такого ощущения нет. Человек не чувствует, что ему обязательно надо с отношением к этому выступлению определиться. Так что там изначально настрой другой и чтобы его изменить, вес у слов должен оказаться гораздо большим, чем в предвыборном выступлении. Сделать это на нисходящем тренде практически невозможно.

Ещё один момент связан с тем, что послание является выступлением ПЛАНОВЫМ. Современная же забитая медиаповестка приучила людей к тому, что реагировать надо только на события экстраординарные, то есть незапланированные. Эмоционально человек чувствует: то, что заранее планируется, новостью не является. Это рутина. Неслучайно, самым мощным по своему воздействию среди всех путинских посланий стало то, которое было произнесено внезапно — в связи с присоединением Крыма. Если же мы опять посмотрим на Америку, то увидим, что единственный за всю историю измерений действительно заметный рост по итогам выступления главы государства перед Конгрессом — 10 процентов — Билл Клинтон получил тоже в НЕЗАПЛАНИРОВАННОЙ обстановке. Было это в 1998 году и буквально накануне тогда разразился скандал с Моникой Левински. Естественно, что вся страна прильнула к телевизору в ожидании, что же на все это ответит президент…

В общем надо понимать, что Путин у власти уже 19 лет. Для значительного большинства населения он перестал быть новостью. За тем, что он говорит теперь следят меньше, цифры телесмотрения это подтверждают. Уходят, в первую очередь, разочаровавшиеся и недовольные. Выступления президента, за редким исключением, являются теперь лишь механизмом общения со сторонниками. А сторонники и так за него, так что тут к имеющимся показателям одобрения деятельности уже ничего не добавишь.

В общем, рейтинг начал снижаться по совокупности такого количества обстоятельств, что несколько наивными представляются надежды на то, что тренд этот можно поменять с помощью одного выступления.

Оригинал

Истории, вроде той, что случилась с дальневосточными косатками, хороши тем, что привлекают внимание к ситуации в сферах, обычно находящихся на периферии общественного внимания. Именно в такие моменты публике открываются вещи, которые в иных ситуациях бывают скрыты от ее глаз.

В рыбной отрасли, например, в эти дни действительно бушуют страсти. Но касаются они совсем не несчастных морских млекопитающих, а их коллег по среде и региону обитания — дальневосточных крабов. История для нынешней России довольно типичная: из ниоткуда вдруг появляется игрок, масштабы административного влияния которого таковы, что он не просто отхватывает себе кусок рынка; нет, он полностью меняет правила игры. В соответствии с планами, заявленными госрегулятором, ранее полученные квоты на вылов краба теперь должны быть обнулены и выставлены на специальные аукционы. На обсуждение соответствующего законопроекта профессиональному сообществу Росрыболовство отвело всего лишь 15 дней, мнения представителей регионов — игнорируются.

Все встаёт на свои места, когда ты узнаёшь, чьи фамилии называются в связи с готовящимся перераспределением потоков. Главный бенефициар — Глеб Франк, сын экс-министра транспорта страны и по совместительству зять Геннадия Тимченко. Рыбный бизнес Франк-младший в своё время создал в партнёрстве с братом Андрея Воробьева — губернатора Московской области. Организует же изменение правил игры глава Росрыболовства Илья Шестаков — сын путинского тренера по дзю-до.

Похожие истории вам расскажут представители практически любой более-менее денежной отрасли российской экономики. Детей у членов правящего политбюро много и все они, как на подбор, «эффективные управленцы» и «талантливые бизнесмены». Думаете, общественность не задается вопросом, почему среди этой «золотой молодёжи» нет выдающихся учёных, музыкантов или спортсменов? Почему все их таланты проявляются в тех же самых сферах, в которых сконцентрированы основные деньги, имеющиеся в российской экономике?

Бизнес-конфликты и передел рынков — вещь, в общем-то, естественная и в рамках нормальных политических систем они решаются без последствий для последних. А вот в тех странах, где для победы в предпринимательских разборках используется власть, последствия тоже оказываются политически-значимыми.

Чрезмерная алчность родственников сгубила ни одну правящую династию. Вот, что например, писал в своё время в Вашингтон американский посол в Тунисе: «Здесь принято считать: неважно, что у тебя есть — наличные, земля, недвижимость, да просто твоя яхта — рано или поздно кто-то из членов «Семьи» захочет их у тебя отобрать». Было это всего за пару лет до восстания 2010 года, давшего толчок знаменитой «арабской весне». Собственно, спровоцировали «жасминовую революцию» как раз слухи о желании жены стареющего и больного главы государства Бен Али стать президентом вместо него. Именно опасение, что ненасытная родня правящей четы останется у кормушки ещё бог знает сколько времени, и вывело тунисцев на улицу.

Да что нам Тунис? У нас и своя «Семья» была. Вспомните, какую роль в деле делегитимизации режима Ельцина она сыграла. А воспетые Шевчуком советские «мальчики-мажоры» в деле делегитимизации СССР?..

И не случайно древний индийский мыслитель Валлювар говорил, что продвижение родственников — это не только зло, но и глупость. Он хорошо понимал, что истории, в которых фигурируют отпрыски знатных родов, рождают в социуме гораздо более негативные эмоции, чем обычная коррупции. Слушая о злоупотреблениях «основателей династий», люди все-таки понимают, что те свой статус и доходы «заслужили». Они бились с конкурентами, переступали принципы, шагали по трупам, изворачивались, хитрили, предавали, но при этом рисковали. Они не сидели на месте, они активно ДЕЙСТВОВАЛИ. А вот их потомки — те пришли уже на все готовенькое. Ни прилагая никаких усилий, они получили все. Разве это справедливо?.. «Ладно, Франк-старший и Тимченко оказались ловчее и шустрее меня, поэтому они и преуспели. Но дети-то их! Чем они лучше моих?!» — вот что чувствует обыватель.

Так к возмущению добавляется социальная зависть. Очень сильная политическая эмоция.

Конечно, все это можно было бы терпеть и дальше, если бы режим не начал терять в популярности. В ситуации снижающихся рейтингов, однако, издержки, которые непотизм несёт с собой, становятся неподъёмными.

Проблему надо решать, но как? В традиционные демократические механизмы вроде разделения властей или укрепления системы независимых СМИ и правоохранителей Путин не верит.

Может быть предложить ему воспользоваться испытанными авторитарными практиками? Вот в Османской империи, например, существовал обычай, известный как «Кафес» или «шимширлик». Его суть заключалась в том, что придя к власти новый султан немедленно запирал во дворцовых покоях всех своих братьев с тем, чтобы они не мешали ему править и не баламутили систему. Принцам обеспечивалась сладкая жизнь — роскошная обстановка, пиры, наложницы и все прочие удовольствия, но вот выходить из своих покоев им не разрешалось. Любой, кто бывал в стамбульском дворце Топкапы, конечно, видел эти апартаменты, в которых проводили свою жизнь принцы. Там шикарные виды на пролив и азиатскую часть города…

Может быть Путину организовать такой шимширлик в Кремле? Собрать там всех сыновей-братьев членов своего ближнего круга и запереть до конца правления? В случае с Османами эта традиция сильно снизила давление на систему и позволила ей просуществовать несколько сот лет. Думаю, в ситуации с Россией результат будет сопоставимым.

Глядя на злоключения отправленной вчера в тюрьму и славно погулявшей в своё время при отце дочери предыдущего президента Узбекистана Гульнары, ты понимаешь, что вовремя применённый шимширлик, в конце концов, может оказаться для нашего «нового дворянства» не злом, а благом. Лучше шимширлик сейчас, чем тюрьма впоследствии.

Оригинал

Согласно данным Левада-центра, с 2015 года острота восприятия проблемы высоких цен в обществе существенно снизилась. В качестве ключевой тогда ее называли 82 процента респондентов, а сейчас их осталось 62.

Значит ли это, что людей цены волнуют меньше? Нет, цены растут, доходы падают — это даже Росстат подтверждает. Что же поменялось? А поменялось то, что от простой констатации симптомов люди переходят к поиску причин своих бед. Если мы посмотрим на лидеров падения и лидеров роста списка основных тревожащих людей проблем, то увидим это со всей очевидностью.

Помимо цен по сравнению с 2015 годом упали и бедность, и безработица. Зато выросли коррупция и «несправедливое распределение доходов».

Чувствуете разницу? Цены, бедность и безработица — это то, что люди сами чувствуют. Они получают информацию об этих проблемах, так сказать, напрямую из окружающей среды. А вот «коррупция» и «несправедливое распределение доходов» — это уже оценочные суждения, пришедшие из политической сферы. Опосредованные, так сказать, ею.

Первая группа проблем обычно решается чисто экономическими методами. Для решения проблем второй группы требуется уже политическое вмешательство. Именно последняя приобретает сейчас в глазах общественности все большую значимость.

Это и есть политизация. Причём политизация, двигающаяся в направлении, совершенно невыгодном властям. И несправедливое распределение доходов, и коррупция — это повестка оппозиции. Причём если первая — это епархия оппозиции системной, в первую очередь КПРФ, то вторая — в чистом виде тема Навального. Она и растёт опережающими темпами — с 20 до 42 процентов в обсуждаемый период.

Не удержусь, от того, чтобы дать Кремлю совет. Когда умные люди говорят, что не стоит гнаться за тактическими победами в ущерб долгосрочной легитимности системы, потому что в конце концов это ведёт к росту антисистемных настроений, то лучше к этому прислушаться.

В связи с продолжающимся снижением властных рейтингов возникает две группы вопросов, ответы на которые неочевидны, но, будучи полученными, сильно бы поспособствовали прояснению ситуации.

Во-первых, надо понять, меняется ли параллельно с изменением отношения общества к властям его отношение к самому себе. Как известно, с национальной гордостью в последние годы в России все было в порядке. Здесь и чувство принадлежности к великой державе, и ощущение значимости нашей исторической миссии, и уверенность в превосходстве над остальным миром и т.д. и т.п.

Если общественная самооценка в стране будет оставаться такой же высокой, то снижение рейтингов режима в какой-то момент должно привести к взрывному росту протеста по принципу: «Такой великий народ достоен лучших правителей!»

Возможен, однако, и другой вариант: вместе со снижением веры в Путина, у общества упадёт и собственная самооценка. Если это так, то резкой радикализации протеста ждать не стоит. Сильного ощущения, что «мы достойны лучшего» не будет и тогда вместо поиска коллективного ответа на вопрос «что делать?» люди займутся формированием индивидуальных стратегий адаптации и выживания. Все это приведёт к деполитизации, которая, как известно, с революцией сочетается плохо.

Вторая группа вопросов связана с «качеством оппозиционности». Неочевидно пока, достигло ли нынешнее недовольство властями экзистенциального уровня, когда большинство «новых сердитых» отторгает режим целиком и полностью, или это пока лишь недовольство его действиями, которое может смягчиться, если режим начнёт действовать как-то по-другому.

Лично мои ответы на указанные вопросы будут, пожалуй, для властей комплиментарны. Мне кажется, что и самооценка наша настолько связана с действиями Кремля, что отдельно от него существовать не сможет, и недовольство тоже пока не приобрело необратимого характера и у режима есть ещё шанс что-то предпринять для того, чтобы восстановить контакт с населением. Не исключено, однако, что я ошибаюсь и на самом деле все обстоит гораздо хуже.

Только очень качественная и непредвзятая социология сможет разобраться, как все обстоит на самом деле.

Оригинал

Вариант с продлением мандата Путина через присоединение Белоруссии мне не нравится. И не потому что он позволит Путину остаться. По этому поводу как раз никаких особых эмоций нет, потому что изначально было понятно — если он захочет остаться, то все равно останется и никто этому не помешает. Главная проблема ведь в общем-то не в личности. Это типичная ошибка атрибуции — думать, что если Путин делает что-то, то он делает это в силу каких-то своих личных особенностей, а другой человек на его месте действовал бы по другому. На самом деле я думаю, что окажись на месте Путина, например, Навальный, то он делал бы примерно то же самое — концентрировал власть в своих руках и переводил все в режим ручного управления.

Именно таким был общественный запрос 2000-х. В общем, проблема с белорусским вариантом не столько в личности, сколько в том, что вместо поиска внутренних источников развития страна вновь сделает ставку на территориальную экспансию. Это значит, что институты будут деградировать дальше, качество политической среды продолжит ухудшаться, а перспективы социальное-экономического возрождения станут ещё более призрачными. В этом случае шансов на спокойный транзит (рано или поздно Путин ведь все равно будет уходить — не в 2024-м, так в 2030-м или 2036-м) совсем не останется. Нет, все-таки вариант с парламентской республикой намного лучше. Тоже не панацея, но он, по крайней мере, заставит социум обратить свою энергию вовнутрь. Только пропорциональную избирательную систему обязательно надо будет сохранить, а не сделать сгоряча как в Англии — чистую мажоритарку.

Медведев призвал создать «социальный портрет бедности». Целью заявлено формирование реестра бедных семей и индивидуальных программ поддержки для каждой из них в отдельности. Нельзя, мол, помогать бедным, опираясь лишь на формальные показатели их дохода, надо разбираться с каждой историей индивидуально.

Можно предположить, что реальной целью этого проекта является экономия бюджетных денег. Первым материальным итогом применения «адресного подхода», похоже, станет уменьшение выплат в живых деньгах и замена их, если можно так выразиться, «социальным бартером» или «натурой». Кого-то из бедняков отправят на переобучение, кому-то дадут возможность, как сказал премьер, «заняться вопросами здоровья», для кого-то «разработают механизмы поддержки создания малого бизнеса» и т.д. Кроме того, как пояснила мысль Медведева Голикова, «социальный портрет» поможет понять, «что на самом деле является причиной бедности».

Скорее всего, такая масштабная работа поставит тему бедности в центр повестки. Значительная часть медийного пространства будет отдана душераздирающим человеческим историям и дискуссиям на тему, достаточно ли этот бедняк беден для того, чтобы претендовать именно на такую форму социальной поддержки, или он беден недостаточно и поэтому ему придётся ограничиться поддержкой более скромной. Зная, как работают с людьми наши чиновники, вполне можно ожидать большого количества скандалов в духе «мы не просили вас рожать».

Сейчас проблема бедности волнует только самих бедных. В результате дискуссии она будет волновать общество в целом. Политизация темы неизбежна.

Похожую деятельность, которую французское правительство осуществляло в канун революции, Токвиль описал в главе с характерным названием — «Как взбунтовали народ, желая его успокоить»: «Особенно заметна подлинная озабоченность несчастиями бедняков: напрасно было бы искать ее тут раньше. Насилия фискальных служб в отношении бедняков редки, налоговые отсрочки более часты, случаи вспоможения более многочисленны. Король увеличивает фонды, предназначенные для создания благотворительных мастерских в деревне или для помощи коренным жителям, и часто учреждает новые… Правительственные комиссары регулярно посещают каждый приход; в их присутствии собирается община, прилюдно определяется стоимость имущества и в прениях устанавливаются возможности каждого…»

Больше всего Токвиля поражает сопровождающая все эти вещи риторика, упражняются в которой не только завтрашние ниспровергатели существующего порядка, но и их будущие жертвы — правительство, дворянство и лично король: «Люди, которым более всего стоило опасаться народного гнева, во весь голос рассуждали при нем о жестоких несправедливостях, жертвой которых он всегда был; они показывали друг другу отвратительные пороки, заключённые в наиболее обременительных для него установлениях; они пользовались своим краснобайством, чтобы живописать его невзгоды и плохо вознагражденный труд: пытаясь успокоить народ таким образом, его вгоняли во гнев».

«Поскольку народ в течение сорока с лишним лет ни на миг не появлялся на сцене государственных дел, то совершенно перестали верить, что он вообще когда-нибудь сможет там появиться; видя его столь нечувствительным, его сочли глухим; так что заинтересовавшись, наконец, его судьбой, принялись говорить перед ним так, будто его там и не было», — объясняет столь странное поведение правящих классов Токвиль.

Объединяет предреволюционную Францию и нынешнюю Россию простая логика развития: начисто уничтожив политику, режимы со временем совершенно теряют и политическое чутьё. Слово тому же автору: «Неудивительно, что дворянство и буржуазия, так давно исключённые из всякой общественной жизни, проявили эту странную неопытность; гораздо больше удивляет, что у министров, магистратов, интендантов, то есть, у тех самых людей, которые занимались делами, оказалось ничуть не больше прозорливости. Многие из них были весьма искусны в своём ремесле; они досконально знали все подробности государственной администрации того времени; но что касается этой великой науки правления, которая учит понимать движение общества в целом, судить о том, что происходит в умах масс и предвидеть, к чему это приведёт, тут они оказались такими же новичками, как и сам народ. Действительно, лишь набор свободных учреждений может в полном объёме преподать государственным деятелям эту главную часть их искусства»...

Завершая столь длинную мысль, буду краток: окажись я на месте властей, я бы не трогал темы бедности, да ещё с такой помпой. Я бы просто сконцентрировался на том, чтобы заставить экономику работать. В конце концов, именно создание новых высокооплачиваемых рабочих мест и рост бюджетных доходов — и есть лучший способ борьбы с этим социальным злом.

Вот эту мысль Токвиля, посвящённую опыту тех, кто дискутировал о бедности до нас, нашему правительству стоит зарубить себе на носу: «Такие слова были опасны. Но ещё опаснее было произносить их попусту».

Оригинал



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире