gallyamov_a

Аббас Галлямов

20 января 2019

F

Политический запрос в стране сейчас очень противоречив. С одной стороны востребованы протест и критика властей. Но, одновременно, в обществе заметна и усталость от постоянной конфронтации, которая рождает спрос на новый — неконфликтный — тип поведения. Политизированная аудитория предпочитает риторику первого типа, массовый избиратель хочет второго. Дискуссию в межвыборный период будут выигрывать сторонники конфронтации — просто потому что массы в ней не участвуют; на выборы, однако, вполне можно идти, апеллируя к миролюбиво настроенному silent majority. Из исторических примеров вспоминается Никсон, победивший в бурном 1968-м именно благодаря своей сдержанности и умеренности.

Начать надо с постановки диагноза. Общество растеряно и не понимает, в чем причина имеющихся в стране проблем: вроде бы все должно быть хорошо, а вместо этого все плохо. Результатом этого непонимания становится то, что текущий дискурс перестает удовлетворять людей. «Патриотическая» риторика и повсеместный поиск врагов уже почти не работают. Но и традиционные обвинения властей в «коррумпированности» или «ущемлении прав и свобод» тоже приелись и не способны мобилизовать недовольных. Парадоксальным образом, эти обвинения являются составной частью той системы, которую выстроили власти и вместе с которой они сейчас устаревают. Содержательно люди со всеми этими претензиями согласны, но терминологически их описание они не воспринимают. Это как любой стилистический прием, который устаревают от долгого использования.

Именно поэтому оппозиции так важно предложить сейчас новое объяснение, что не так с властями. Обобщив, все мнения по этому поводу можно разбить на две группы. Первая — власти НЕ МОГУТ сделать что-то; вторая — они это могут, но по каким-то причинам НЕ ХОТЯТ (даже те претензии, в которых речь идёт о каких-то уже совершенных властями поступках, все-равно рано или поздно будут сформулированы в виде вопроса: «Почему они поступили неправильно, вместо того, чтобы поступить правильно? Они не смогли или не захотели?»).

Я взял с сайта Левада-центра список претензий к режиму, используемый в опросах, разбил их на две части — «не хотят» и «не могут», — а затем посчитал соотношение ответов первого и второго типов. С 2010-го года оно почти не менялось (как было раньше, не считал). Будь на дворе Болотная или Крым, первых в 1,3-1,5 раз больше, чем вторых. Эта стабильность является серьезным ограничением для роста радикальных революционных настроений. Все-таки тот, кто чего-то не может, возмущает меньше, чем тот, кто «может, но не хочет».

Технологически, главной задачей сторонников «конфронтационного сценария» является поляризация и упрощение. Все конфликты и сложности должны быть сведены к единственному фундаментальному противоречию — между властью и оппозицией. Сторонники умеренности должны, наоборот, умножить число линий разлома, сделав каждую из них в отдельности менее глубокой. Ни одна из них не должна носить непреодолимого характера. Это как Екатерина Винокурова, которая обвиняет олигархов в излишествах и нежелании поделиться с бедствующим населением, а в ответ слышит: «А при чем здесь олигархи? Они платят налоги, которые установил режим, поэтому все претензии — к последнему». Два параллельно существующих противоречия — между властью и обществом, а также между богатыми и бедными, предлагаемые Винокуровой, заменяются одним фундаментальным конфликтом — между властями и теми, кто властью не является.

В зависимости от того, кто в этой дискуссии окажется более убедительным, нас ждёт либо революция, либо реформы. Оба термина, кстати, тоже донельзя дискредитированные.

Оригинал

Когда у властей падают рейтинги, оппозиция обычно радуется. Поскольку число людей, разочаровавшихся во власти, и, следовательно, готовых более внимательно прислушаться к мнению оппозиции в последнее время растёт, имеет смысл поразмышлять вот над чем.

В первую очередь политическое ослабление режима приведёт не к укреплению демократии, а к снижению степени управляемости системой — и без того невысокого. Возрастёт уровень хаоса. Да, конечным итогом станет победа оппозиции. Но на это потребуются годы. И вот на протяжении этих лет Россия будет напоминать африканский failed state. Вместо институтов властвовать будут кланы, распределившие (вернее, перманентно делящие) между собой силовой ресурс и финансовые потоки. Не будет никого, кто бы регулировал их поведение. Степень защищённости рядового гражданина от произвола в этой ситуации не возрастёт, а ослабеет. Уфимские полицейские, насилующие дознавателя и избивающие сотрудников Следственного Комитета — и есть, в этом смысле, образ будущего. Любой может себе представить то, в какой безопасности будет чувствовать себя простой обыватель, если спокойным не может быть даже офицер СК.

Отстаивая тезис о том, что все это можно потерпеть во имя победы оппозиции, надо иметь в виду, что совершенно неясно, какая именно оппозиция в итоге победит. Ни люди, начинавшие Великую французскую революцию, ни наши соотечественники, инициировавшие революцию Февральскую, и представить не могли в качестве бенефициаров своей деятельности якобинцев и большевиков. Тем не менее, как мы знаем, к власти пришли именно они. Здесь стоит вспомнить статистику, свидетельствующую о том, что на смену трём четвертям свергнутых авторитарных режимов приходят вовсе не демократии, а другие авторитарные режимы.

Для России было бы идеально, если бы стремясь к победе, оппозиционеры отказаться от желания выиграть как можно быстрее и любой ценой. Шансы на создание устойчивой демократии по итогам поражения нынешней власти у нас возрастут в том случае, если мы сохраним хотя бы ту степень управляемости процессами, что имеем сейчас. Нельзя проваливаться в состояние failed state. Избежать этого мы сможем только в том случае, если интересы действующего режима в новой конфигурации будут до какой-то степени учтены. Правящая элита тоже должна быть заинтересована в мирном транзите. Многим это покажется несправедливым, но большой ошибкой будет пожертвовать управляемостью во имя идеалов справедливости.

В своём противостоянии с режимом либеральное общественное мнение слишком увлеклось темой гражданского сопротивления, ограничения влияния государства, создания механизмов разделения властей и общественного контроля, совершенно упустив из виду вопросы политического порядка и эффективного управления. На самом деле, было бы неплохо занимаясь первым, помнить и о втором. Если мы не сделаем этого, то историй, когда прокуратура и суд будут официально называть риск уличных волнений источником права и станут апеллировать к нему в ситуациях урегулирования сугубо экономических вопросов (как это только что произошло в Чечне) в ближайшем будущем будет все больше. О том, что в подобных условиях никакая экономика, кроме самой примитивной, невозможна в принципе, думаю, говорить не надо, это и так понятно. Понятно и то, что подобные решения обязательно будут способствовать росту этноконфессиональной напряженности, а оно нам надо?

Чтобы не получить обвинений в излишнем лоялизме, прикроюсь напоследок цитатой из старого интервью Уолтера Липмана: «Нет ничего, в чем бы люди нуждались больше, чем в управлении. Хорошо бы, чтоб управление это по возможности было самоуправлением, чтобы — если повезёт — это управление оказалось эффективным, но во всяком случае, чтобы оно — это управление — существовало». Добавлю от себя, что в первую очередь эти слова относятся к социуму, лишённому прочных общественных связей, — то есть, к современной России.

В общем я все это к тому, что в ситуации слабеющего режима спрос с оппозиции должен стать более строгим. Если до последнего времени от неё ничего не зависело, то скоро от ее действий будет зависеть очень многое. Здесь не должно быть места безответственности.

Оригинал

Число региональных руководителей, собирающихся идти на выборы в качестве самовыдвиженцев, продолжает расти. Для этого субъекты вносят в своё законодательство необходимые изменения.

Прежде Кремль такие вещи губернаторам запрещал — все должны были выдвигаться от ЕР. Теоретически здесь возможны два объяснения: либо Кремль изменил свою позицию, либо, поняв, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, региональные главы просто перестали обращать на Кремль внимание, а тот тихо умыл руки. Делайте, мол, что хотите.

И в том, и в другом случае выглядит это все не очень красиво. Власть по-сути открыто признает, что манипулирует законом не в интересах дела, не потому что считает тот или иной тип выдвижения правильным, а делает это просто в своих тактических целях. Дескать, когда решим, что это нам выгодно, — примем закон, запрещающий самовыдвижение, а когда нам покажется, что выгодно противоположное, — закон перепишем. Понятно, что глядя на столь циничное и утилитарное отношение к праву со стороны властей, граждане начинают относиться к нему так же. Именно так умирают институты.

В целом, значимость того, с помощью какого механизма выдвинется врио губернатора, сильно преувеличена. Гипотеза о то , что использовав самовыдвижение он наберёт больше голосов, чем в случае выдвижения от ЕР, — ошибочна. В ее основе лежит предположение, что избиратель связывает свои проблемы с ЕР. На самом деле, он связывает их не с ЕР, а с властью в целом. Даже отказавшись от партийного выдвижения, врио губернатора не перестаёт этой властью быть, а значит свою долю протестных голосов он все равно получит. Если уж Кремлю так хочется, чтобы его выдвиженцы не несли ответственности за прегрешения режима, то он должен поступить ровно наоборот: выдвигать кандидатов именно от ЕР, но сделать при этом так, чтобы они на момент голосования не были ВЛАСТЬЮ — то есть, отказавшись от предварительного их назначения в качестве врио. ЕР в этом случае будет выглядеть именно тем, чем она должна быть, — полноценной партией, а не придатком к местным администрациям.

Вообще-то, ЕР у меня давно не вызывала никаких особых симпатий, но, неожиданно, именно сейчас по отношению к ней просыпается какое-то сочувствие. Она представляется эдаким боевым кораблем, получившим пробоину и медленно погружающимся под воду, в то время как прежде прекрасно себя на этом корабле чувствовавшие вдруг с него побежали.

Во всем этом есть важная эстетическая составляющая. Прежде, даже если ты был несогласен с проводимым курсом, ты не мог отрицать того, что выглядит режим очень величественно. В нем было много позы. Сейчас же в его поступках сквозит все больше суеты и попытки избежать ответственности за последствия своих поступков. Таким образом голоса избирателей не приобретаются, а, наоборот, теряются.

Оригинал

Одной из фундаментальных проблем российской политической культуры является чрезмерная любовь к консенсусу. На практике его у нас, конечно, не бывает, но в теории люди очень сильно к нему стремятся. Стоит политику призвать к консолидации и он тут же отхватит свою долю аплодисментов. Причина может крыться и в навязанной нам когда-то в качестве идеала «соборности», и в нашем марксистском прошлом (Маркс ведь обещал, что коммунизм будет бесклассовым и бесконфликтным), и в усталости от вечного противостояния с окружающим миром, и в чем-то ещё.

В любом случае, следствием подобного положения вещей является полное непонимание позитивной роли социальных конфликтов. Нам кажется, что любые противоречия разрушают. Между тем хорошо известно, что это не так. Правильно институционализированные и разрешаемые в рамках законных процедур конфликты способствуют внутренней интеграции социума. Западная политология неоднократно показывала, что, например, лояльность членов тех профсоюзов, где разрешалась внутренняя оппозиция, по отношению к своим организациям была заметно выше лояльности членов тех профессиональных объединений, где никакой оппозиционности по отношению к однажды избранному курсу не дозволялось. Казалось бы без внутренних конфликтов союз должен быть более внутренне сплоченным, однако на практике получается ровно наоборот (более подробно об этих исследованиях можно почитать у Липсета).

Обобщая вышесказанное, я бы предположил, что возведение ценностей консенсуса в абсолют является одной из важных причин отторжения россиянами демократии, ведь последняя, как было замечено, консенсус не абсолютизирует, поскольку признает легитимность конфликта.

Как бы то ни было, сейчас можно смело прогнозировать, что в ближайшие годы число конфликтов в России увеличится. Все имеющиеся линии раскола будут углубляться и расширяться. Власть в ответ будет призывать к единству и значительная часть избирателей на эти призывы отреагирует. Возможно, боязнь дезинтеграции вообще станет главным побудительным мотивом, обеспечивающим лояльность людей.

На самом деле реакция социума должна быть ровно противоположной: люди должны требовать от Кремля не обеспечения консолидации любой ценой, а воссоздания институциональной среды, позволяющей имеющиеся конфликты регулировать. Только тогда в России удастся установить консенсус более высокого уровня, чем текущая политика. Он будет основан на лояльности системе, а не режиму, который есть не более чем частное и временное ее проявление.

Оригинал

Путину имело бы смысл ограничить предстоящее послание Федеральному собранию одной-единственной темой — настройкой отношений центра и регионов. Именно ее следует объявить ключевым приоритетом на ближайшие годы. Дескать, огромное количество проблем страны является следствием не до конца отрегулированной системы взаимодействия федеральных и региональных властей. Именно здесь, мол, возник зазор, мешающий слаженной работе всего общества.

Надо будет заявить, что в рамках новой программы все члены федерального правительства отправятся руководить регионами: «Чтобы посмотреть на ситуацию с обратной стороны». Я же, мол, — скажет Путин, — буду внимательно следить за их работой — обратно в кабмин вернутся только те, кто покажет по итогам первого срока лучшие результаты.

Начать надо будет с Медведева, отправив его, например, в Челябинск. Куда-нибудь в Сибирь услать Силуанова, ну и так далее. На их места — в качестве врио — назначить действующих губернаторов.

Интерес центра к ситуации в регионах, продемонстрированный благодаря этому проекту, позволит снизить уровень протестных настроений в провинции, ведь важнейшим источником недовольства там, как известно, является ощущение, что Путин занимается чем угодно, кроме реальной жизни людей в глубинке. Мысленная картинка того, как федеральные чиновники ходят теперь по белодомовским коридорам с протянутой рукой, как ничто другое будет способна удовлетворить тягу нашего народа к справедливости. Причём сработает это от самых верхов до самых низов. Улыбаться при мысли о Медведеве, протирающем штаны в очереди в собственной приёмной, будут все: от доярки до губернатора.

Самое главное — появится надежда. Сразу станет ясно, что нынешнее унылое существование — это как бы временно: мы сейчас не набело живем, а вроде как черновик пишем. Появится чувство, что самое главное — ещё впереди (а не позади — в 2014-м).

Помимо грандиозного пиар-эффекта, подобная ротация окажет благотворное влияние и на реальный управленческий процесс. Я сам помню, как после работы в аппарате федерального правительства переехал в Башкирию. Только там я понял, что жалобы регионов на тяжёлую жизнь и несправедливое распределение доходов — это не блажь и не хитроумный план по обведению центра вокруг пальца с целью выцыганить из него как можно больше. Понял, что это — реальная правда жизни. Уверяю вас, что после реализации предлагаемого проекта ухмылок и издевательских шуточек по поводу сигналов, идущих из глубинки, в исполнении федеральных чиновников станет гораздо меньше.

Новый проект позволит изящно решить проблему все более раздражающего людей Медведева. Ведь уволить его на потребу публике сейчас — это будет вроде как предательство и даже «сдача позиций», а в рамках предлагаемой программы это становится временной мерой: «Никаких обид, Дим, поработаешь в глубинке и назад вернёшься, я буду ждать».

Если честно, я не понимаю, почему Путин до сих пор этого не сделал. Для чего ему те грандиозные полномочия, которые он себе собрал? Полномочия ведь надо не только копить, но и использовать их в интересах дела.

Прошу считать данный пост больше, чем просто шуткой.

Оригинал

06 января 2019

Зубатовщина

Одним из самых недооцененных явлений в российской политической истории является так называемая «зубатовщина». Кроме людей, профессионально изучающих жизнь предреволюционной России, о ней, по-моему, вообще никто не помнит. А между тем, получи ее автор начальник московской полиции Сергей Зубатов поддержку правительства и престола, никакой революции в России, очень может статься, вообще бы не было.

Идея зубатовщины сводилась к тому, чтобы отвлечь рабочих от политической деятельности с помощью вовлечения их в борьбу за свои экономические права. Главным социальным конфликтом эпохи модернизации, как известно, было противостояние труда и капитала. Так вот, Зубатов предложил власти сменить в его рамках союзника — оказаться по одну сторону баррикад с народом, а не с капиталистами. В те периоды и в тех местах, где власть это предложение принимала и позволяла Зубатову его реализовывать, результат неизменно оказывался в высшей степени впечатляющим: эффективность социал-демократической пропаганды падала в разы, численность революционных парторганизаций уменьшалась кратно. Не знаю, читал ли Зубатов Ленина (говорят, он был очень теоретически подкован), но в своей работе он исходил из той же посылки, которую в 1902 году сформулировал будущий вождь пролетарской революции. Ее суть в том, что будучи предоставленным самому себе, пролетариат никаких политических требований не сформулирует и пытаться свергнуть власть не будет. Естественным желанием рабочих, мол, будет скатиться в тред-юнионизм: бороться со своими работодателями за «хлеб и масло». Как известно, Ленин этому процессу всемерно пытался помешать, Зубатов же всячески ему способствовал.

Как видим, у тех кремлевских стратегов, которые (и если) запустили сетевую волну гнева по поводу «богатых», которые не стали помогать пострадавшим от взрыва магнитогорцам, есть предшественник. История зубатовщины свидетельствует, что власть, объединившаяся с народом против «буржуев», вполне способна противостоять росту протестных настроений. Для Кремля включить ненависть к богатым сейчас — большой соблазн. Америка в качестве врага уже не работает и надо искать кого-то нового, потому что работать с позитивной повесткой у режима получается не очень и без врага ему трудно. (Последний тезис, кстати, подтверждается тем, что заход на обсуждаемую тему совершен именно через негатив. Власть ведь (если это действительно была она) вполне могла ограничиться позитивом. Сказала бы олигархам: давайте, мол, скинемся и поможем пострадавшим. Что, кто-нибудь стал бы возражать? Конечно, нет! Вполне можно было бы потом об этом трубить: дескать, смотрите, какая всеобщая консолидация перед лицом трагедии. Вместо подобного позитивного захода мы увидели, однако, лишь обвинения в неготовности помогать людям).

Несмотря на кажущуюся легкость и перспективность темы, в ней заложена одна проблема, которая может сильно подпортить праздник. Дело в том, что с инвестиционным климатом в стране и без того плохо, а если еще и классовая ненависть включится, то тогда источником инвестиций в стране точно останется один бюджет. Который, как известно, чувствует себя все хуже. Тем не менее, я бы не исключал того, что атака на «нуворишей» все-таки начнется. Слишком уж это выгодно с тактической точки зрения. А об отложенных последствиях в виде инвестиционного климата в России, как известно, думать не принято.

Я бы на месте бизнес-сообщества сейчас крепко призадумался. Главный вывод, который оно могло бы извлечь из истории с Зубатовым, заключается в том, что если ты не хочешь, чтобы у тебя отобрали вообще все, то лучше сам поделись частью того, что у тебя есть. Промышленники начала прошлого века делиться не захотели и, мобилизовавшись, сумели добиться отставки человека, который их к этому призывал. В итоге они получили революцию и лишились всего.

Оригинал

Удачно проведённые параллели между политикой и религией помогают лучше понять и первую, и вторую. Общего у них гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, ведь и политика, и религия являются продуктами человеческого разума. При этом и та, и та используются для регулирования отношений в больших сообществах.

Классический взгляд на историю религии предполагает, что монотеизму предшествовал политеизм. Есть, однако, и другая — на мой взгляд, более интересная — точка зрения: изначально религия была монотеистической, хотя и носила достаточно примитивный характер. Создатель двенадцатитомной энциклопедии «Происхождение идеи Бога» антрополог В.Шмидт написал сто лет назад, что исследованные им верования большинства племён Африки, Австралии и т.д. содержали концепцию единого создавшего мир божества, обычно называемого «Богом неба». Со временем, однако, очертания этого единого бога первобытных людей практически полностью выветрились из памяти человечества с тем, чтобы вновь явиться к нему гораздо позже — уже в рамках современных авраамистических религий.

Вот что говорит о вытеснении «Бога Неба» богами и духами более низкого порядка классик религиоведения — Мирча Элиаде: «Верховный небесный бог повсюду уступает место другим объектам почитания. Морфология подобной субституции может быть различной, но смысл ее практически везде один и тот же: отход от трансцендентности и пассивности небесного существа и обращение к более динамичным, активным и легкодоступным формам религии. Можно сказать, что мы наблюдаем за «постепенным понижением сакрального до уровня конкретного», когда жизнь человека и окружающая среда приобретают все больше и больше оттенков сакральности».

А вот мнение современного историка религии К.Армстронг: «Этот бог странным образом отсутствует в их (первобытных людей — А.Г.) повседневной жизни — у него нет ни культа, ни изображений. Африканцы считают, что он невыразим и вообще его не следует пятнать ничем земным. В некоторых племенах говорят, что он «ушёл». Антропологи полагают, что этот бог стал таким далеким и возвышенным, что со временем его место заняли низшие духи и более доступные божества».

Думаю, вполне можно сравнить процесс постепенного ухода создавшего мир бога из актуальной повестки своего времени с той трансформацией, которую сейчас претерпевает образ Путина. В представлении большей части населения страны последний когда-то действительно (вос)создал Россию. Помните формулу «Есть Путин — есть Россия; нет Путина — нет России»? Сейчас же мы видим начало процесса «ухода создателя на небеса». Он все меньше отвечает за повседневную жизнь людей и все реже имеет отношение к их реальным делам.

И для обывателей, и для элит приходит время политеизма — классического язычества с его сонмом более «материальных», более «конкретных» локальных божеств. Ни одно из них не является всесильным, зато все они достаточно злобны, ревнивы и мстительны. Поэтому на всякий случай лучше их задабривать. Никаких высоких моральных качеств от своих последователей они не требуют (в этом их принципиальное отличие от современного монотеистического бога), им нужны лишь жертвоприношения в виде жизней и имущества.

Что тут можно посоветовать соотечественникам? По возможности помнить слова одного из первых критиков политеизма и апологетов христианства Минуция Феликса, обращавшегося к язычникам: «Вы не понимаете, что скорее нужно познавать бога, чем поклоняться ему».

Ну и напоследок об утилитарном: если аналогия правильная, то люди, ждущие обвального падения рейтинга Путина в ближайшие годы, могут его и не дождаться. Люди не ниспровергают старого «Бога Неба», они просто потихоньку про него забывают.

Оригинал



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире