старая вывеска булочной
Здесь, на доме №1на Покровкке, совсем недавно была вывеска 2-й половины XX века: «Булочная».
Под прежней вывеской обнаружилось несколько слоев еще более старых вывесок.
Но и это, похоже не надолго



Когда-то давно одной моей подруге в какой-то смешной игре нагадали: свое счастье ты найдешь под вывеской «Цветы». Она сразу почему-то поняла, про ка­кую вывеску идет речь, и — знаете, как это бывает, — то ли в шутку, то ли всерьез специально делала крюк, чтобы пройти мимо того самого цветочного магазина. 
 
Магазин остался, а той таблички больше не найти — вместо вывески 1960-х там сей­час висит неоновая какая-то, с той прошлой жизнью никак не связанная, ни с чем во­обще не связанная, наверное, более «эф­фективная», а попросту ни­какая. 
 
Я думаю, что Москве необходим Институт мостостроения или Министерство связи. Не то Министерство связи и массовых коммуникаций, а такое, которое бы постоянно работало над тем, как скрепить самые разные распавшиеся обстоятельства. Склеивать поколения и компании, перебрасывать мосты между разными социальными опытами и группами, восстанавливать порванные связи между годами и десятилетиями. 
 
Весь город наполнен этими подроб­ностями: старая табличка на доме №26 на Спиридоновке, вывеска «Молоко», де­ревянная рама окна на Покровке. Когда в подъезде моих родителей управа отковыривает старую плитку с нехитрым ор­наментом небогатого доходного дома и меняет ее на серую кладку привокзального ресторанчика, я против не потому, что какой-нибудь чиновник — наверняка добропорядочный семьянин, хороший собутыльник, оплот режима и просто добрый малый — решил распилить десяток тысяч чего-нибудь. Когда экскаватор пробивает стену особняка середины XIX века где-нибудь на Хитровке, это преступление не потому, что какой-нибудь чиновник — любитель юга Италии, команды «Челси», Георгиевского зала и просто добрый малый — получил от какого-нибудь бизнесмена — ценителя дорогих вин, заботливого отца двоих детей и видного коллекционера — сотню тысяч чего-нибудь. То есть я против и поэтому, ко­нечно, тоже. Но это — судебные обстоятельства. И даже не потому, что я помню, как маленьким взбегал по этой лестнице с плиткой с небогатым орнаментом и там всегда стоял чей-то старый велосипед. А потому, что до меня 70 лет по ней взбегали, ступали, поскальзывались, шептались, обнимались, дрались, признавались, придумывали, клялись, молились и снова обнимались тысячи неизвестных мне людей. Главным образом потому, что разрушена связь. 
 
В Москве есть «места связи». «Фаланстер», лучший магазин города, в котором условный Константин Эрнст, стоя у книжной полки, толкается локтями с яростным анархистом. Парк Горького, в котором самые разные люди катаются на лодках, едят гамбургеры, слушают джазовый оркестр, танцуют танго, стоят в одной доброжелательной очереди. И посколь­ку эти — такие разные — места сделаны очень хорошо, там всегда есть люди. Они встречаются, они строят мосты. 
 
Таким же местом некоторое время был лагерь на Чистых прудах, где убежденный националист передавал антифашисту стакан с чаем, а люди, отвечавшие в 1993-м «да-да-нет-да», вместе со старшеклассниками смотрели спектакли или слушали лекции об истории и свободе. Желая того или нет, участники тех прогулок искали и находили спасающие скрепы, были агентами не столько сопротивления, сколько объединения. 
 
Уже потому в них больше правды, чем в тех, кто хочет разогнать, забить, засунуть в автозак. Не хочется снова ­говорить, в чем проблема нынешней ­власти, об этом слишком красноречиво говорит она сама, но среди ее неизлечимых недугов — атрофия связей, это люди, вытесняющие прошлое, подробности человечной истории, «ненужные»
детали. 
 
У моего любимого поэта Михаила Айзенберга есть стихотворение
с такими строчками:

Снится мне, что я связной.
Я связной, а жизнь бессвязна.
И, с душою взапуски,
Та отстала, та увязла,
Кто куда, а все близки.

Кроме «мест связи» у нас есть великие связные. Прежде всего это поэты — эту «жизнь бессвязна» скрепляют они. Ма­рия Степанова, Елена Фанайлова, Сергей Гандлевский, Григорий Дашевский, Ми­хаил Айзенберг, Михаил Гронас, Юлий Гуголев…
Это архитектор Александр Бродский, объединяющий людей из, казалось бы, разных миров. Музыкант Леонид Федоров*, xудожники Георгий и Константин Тотибадзе…
И есть человек, которого я бы сделал министром связи, начальником Инсти­тута мостов. Вообще-то, он был бы ве­ликим министром культуры, но, назна­чив министром культуры Владимира Мединского, нам дали понять, что у нас разные представления о том, что такое культура. 
 
Так вот, есть человек, который объединяет распадающиеся связи времен и народов, этот великий связной — Лев Рубинштейн. Всюду преображающий и улучшающий окружающий ландшафт — литературы, журналистики, общественной жизни, поэзии, искусства, застолья, городской мифологии… Вместе с десят­ками названных и неназванных здесь людей — это тот волшебный хор, кото­рый только и придает смысл городу, в котором больше нет вывески «Цветы». 
 
Здесь должно было бы быть объяснение этому соображению. Но лучше воспользуемся возможностью напечатать новое стихотворение Рубинштейна, которое прежде нигде не публиковалось.

Есть время никого не трогать
С пяти примерно до шести,
Пока какой-то как бы коготь
Неспешно роется в шерсти.

Есть время ничего не тратить
От вечера до четверга,
Как станет щели конопатить
Вечно гонимая пурга.

Как станут временные силы
То уходить, то приходить.
И станут отчие могилы
Нас торопиться торопить.

И нынче в самый раз отчалить
В китайском папином плаще.
Есть время никого не жалить
И не жалеть.
И вообще.

На этом я бы с радостью закончил этот текст, если бы не одно невеселое обстоятельство. Номер, который вы держите в руках, — последний из номеров «Большого города», который делает арт-директор Юра Остроменцкий, мой друг. 
 
Из десяти лет существования БГ восемь этот журнал выглядел так, как казалось верным и точным Юрию Остроменцкому. 
 
Все те 189 номеров, все те 5 или 7 языков, на которых за эти восемь лет гово­рил журнал, сделаны Юрой — и не только в том, что касается дизайна, но в том, что касается способа рассказывать истории, способа разговора. И для «Большого города» он тот самый связной и тот самый волшебный хор. Увы, решивший заняться чем-нибудь новым и другим. А «Большой город» стал меньше.
Юра, спасибо.
До скорого!

* Этот текст, как и все тексты вообще, лучше читать, слушая песню «Трон» и песню «Душа» с нового ­альбома Федорова «Весна»


Оригинал


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире