f_dzyadko

Филипп Дзядко

19 марта 2015

F
19 марта 2015

О бесстрашии

Сегодня необычный день на Arzamas: после десятка вышедших курсов мы публикуем наш первый спецпроект.

На мой взгляд, это важное событие в истории русской культуры, прошу прощения за патетичность.

2280150

Четыре легендарных московских преподавателя русской литературы — Елена Вигдорова, Лев Соболев, Надежда Шапиро, Константин Поливанов — пустили нашу съемочную группу к себе домой и записали необычный курс: «Русская классика. Начало».

Этот курс во многом следует за школьной программой по литературе. Но он не только для школьников, он для всех: принцип этого спецпроекта — рассказать о русской классике так, чтобы ее захотелось снова читать.

Слово куратору курса и одному из лекторов — Константину Поливанову:

«Есть школьные учителя, которым повезло: они из года в год занимаются на уроках любимым делом, показывая своим школьникам, в чем заключается смысл, красота, важность именно их предмета. Учителям литературы повезло вдвойне: сама литература, которой мы занимаемся, доставляет нам радость — радость удивления, открытия нового, возможность новым и удивительным поделиться со школьниками.

О каждом из программных текстов мы можем говорить с детьми и друг с другом часами. Соглашаться, спорить, думать, искать и находить точные слова, формулировки, решения.
Сейчас мы предлагаем вниманию школьников то из русской литературы от Державина и до Чехова, что нам сейчас представилось самым интересным, самым важным и одновременно самым удивительным».

Сейчас мы предлагаем вниманию школьников то из русской литературы от Державина и до Чехова, что нам сейчас представилось самым интересным, самым важным и одновременно самым удивительным».

Вообще-то это письмо о счастье. Есть ученики, которым повезло учиться у прекрасных учителей. Я один из таких. Я учился у Константина Поливанова в школе, слушал лекции Елены Вигдоровой на подготовительных курсах при РГГУ, слушал доклады и читал статьи Льва Соболева, слышал рассказы Надежды Шапиро в пересказе своих университетских товарищей. Это люди, которые умеют так преподавать русскую литературу, что она становится частью жизни и помогает, наверное, потому что они умеют показывать своим школьникам, в чем заключается смысл, красота и важность их предмета. О каждом из них их ученики вспоминают с благодарностью и восторгом. Вигдорова, Шапиро, Соболев, Поливанов — это «веселые имена» для тех, кому посчастливилось у них учиться. Теперь этих людей смогут услышать все.

В этом курсе 63 (шестьдесят три!) лекции про 17 русских писателей и три десятка произведений. Чтобы вы успели их посмотреть, Arzamas возьмет небольшую паузу. Подписывайтесь на наши соцсети, чтобы знать главное и не пропускать новое Facebook, «ВКонтакте», «Одноклассники» и Instagram.

P.S. А теперь слово Елене Вигдоровой:

2030042

Можно только догадываться, сколько нас всего ждет в 2015 году. 

Но я про него уже кое-что знаю: в 2015 году мы создали Arzamas

Зайдя сегодня на сайт, вы узнаете или вспомните, почему граф Потемкин отзывался на «Мамурку», как Екатерина Великая подарила сибирскую шубу Вольтеру и как Россия в XVIII веке пыталась изобрести саму себя.

Вы узнаете или вспомните, зачем Лев Толстой делал чукмак семяк цыганке Гаше, что случится, если прикоснуться к юбке цыганки, и поймете, что мы на самом деле ничего не знаем о людях, живущих рядом с нами.

Вы узнаете или вспомните, как складывать пальцы, чтобы сказать «я предаюсь безделью», как выглядели леди Макбет прошлого и как возник свободный невероятный театр, который попытались победить радикальные консерваторы.

Вы узнаете или вспомните, что объединяет Прокопия Кесарийского и Михаила Кокшенова, как действовали жулики и воры в Византии и как и зачем люди пытаются перепридумать свое прошлое.

Я выбрал почти случайные факты из наших первых курсов — тех лекций и материалов к ним, которые вы уже можете увидеть на сайте Arzamas. Каждую неделю мы будем публиковать новый курс. Они очень разные — о ленинградских коммуналках и о мифах Южной Америки, о живописи XIX века и о средневековом правосудии. Все они прочитаны замечательными специалистами и снабжены множеством подробностей, которые дают контекст выбранной темы или задают иную перспективу взгляду. Надеюсь, однажды мы увидим, как эти «кафедры» собираются в свободный и открытый для всех университет, со своей архитектурой, с лучшими преподавателями и студентами.

Мы будем собирать вместе людей знания, создавать вместе с ними входные билеты в разные эпохи и темы, показывать, что гуманитарное знание — это не что-то бесполезное и скучное, а инструмент, умеющий очень многое. Например, это идеальный связной и самый верный собеседник, спасающий от одиночества, беспамятства и исчезания.

У Михаила Айзенберга есть стихотворение-открытка, первая его строфа звучит так:

Это откуда? оттуда, вестимо.
Это на фото привет от кого-то.
Это оттуда, из города Рима
выкройки чуда —
скатерти неба, чужая столица
где-то внизу.

Я бы хотел, чтобы каждый четверг вы получали от нас такую «фотографию» и каждый наш курс был таким «приветом» — из разных городов, подписанный разными датами.

Я бы хотел, чтобы история не была единой, а предполагала сомнение и становилась поводом для разговора, чтобы в центре разговора всегда сперва был человек, а потом уже государство, чтобы искусство и знание объединяли людей, чтобы все маленькое и хрупкое сохранялось и бережно передавалось дальше и чтобы люди занимались культурой, а не войной.

Через 3 дня мы открываем совсем новый проект по тому же адресу, он будет посвящен неизвестному писателю XIX века, которому совсем недавно исполнилось 200 лет, а мы так про него ничего и не знаем. 

Читайте и смотрите нас скорее, давайте продолжать разговор.

«Никто не думал, что это станет реальностью», — сказала мне моя мама, журналист Зоя Светова, которая, как и около 70 человек, стояла последние 4 часа в кировском суде.

Это может не нравится, но в 12.37 по московскому времени, когда Навальному и Офицерову надели наручники, Лешины слова о том, что сегодня нет права на нейтралитет, стали словами нашего времени, в этих наручниках все — узники Болотной, сидящие в душном аквариуме, Маша Алехина и Надежда Толокно, сидящие в колонии, тысячи людей, имен которых мы знаем или не знаем, замученных в сизо, томящихся в лагерях.

Да, это несправедливо, что именно дело Кировлеса вызвало такой резонанс, а прочие — не такой, но это так и бывает. И когда я выйду на улицу сегодня (куда? когда?), я выйду не только за Навального.

Это стало реальностью.

Это стало реальностью.

В деревне красиво сосны шумят.

Хватит.

999148
Обложка журнала Большой город, октябрь 2011 год

Оригинал
06 июля 2012

Поручайтесь!

То, что вчера происходило в Марксистском переулке на суде по делу Марии Алехиной, Надежды Толоконниковй и Екатерины Самуцевич, называется фашизмом.

С 12 часов дня (подсудимых привезли в «суд» в 11) до 6 часов вечера люди, получившие от государства полномочия судить других людей, конвоировать их, угрожать им автоматом, не слушать их доводы, нарушать элементарные законодательные нормы, плевать на здравый смысл, срать на сущностные человеческие законы, топтать, гнобить, изничтожать, унижать, давить, клеветать, издеваться, наслаждаться своей безнаказанностью, демонстрировать свою власть, насмехаться и плевать на человека сидящего в клетке, пытающегося рассказать о себе и о своих правах, о том, что вот он — из плоти и крови, с улыбкой, со здравым смыслом, со знанием конституции своей страны, никого не убивший, никому не угрожавший, никого не поколечивший, говорящий о милосердии. И чем страшнее ненависть в глазах конвоира и судьи, тем сильнее видна внутренняя красота и сила тех, кто в клетке, чем громче харкает и прикрикивает человек с автоматом, тем лучше слышно тихий голос девушки в черном платье, говорящей, «мне так жаль, что вы нас не поняли», говорящей простые слова о настоящей вере.

До 9 июля, когда в Мосгорсуде в 14.30 состоится очередное рассмотрение очередной жалобы, в зале под номером 415.
До этого дня остается очень мало времени.

Все наверное, слышали, что можно написать поручительство за девушек. Это гораздо проще, чем кажется. Для этого нужен:

1. компьютер
2. принтер.
3. сканер (надо отсканировать страницу с вашей подписью и отправить адвокату — если такой возможности нет, бланк можно передать лично адвокату).
4. 10 минут времени.

Ниже — инструкция, составленная адвокатом Марком Фейгиным.
Нужно указать свой род занятий (предприниматель, редактор, писатель, таксист, бармен, хлебопекарь…) и данные паспорта. В случае, если их отпустят под ваше поручительство, и что-то случится, вы должны будете заплатить 10 тысяч рублей. Больше вы не рискуете ничем. Подследственным покажут эти поручительства и они будут иметь возможность сказать, на чьи согласны — из-за того, что возможны какие-то провокации, соглашаться, наверное, они будут видя знакомые им фамилии. Но не надо думать, что смысл имеют страницы только от знакомых им — по общению или по именам — людей.

Важно, чтобы эти поручительства были, важно, чтобы их было много, важно, чтобы их было очень очень много. тысячи.
Поручайтесь!

ИТАК — вот инструкция от Марка Фейгина.
«Поручительство оформляется за каждую из обвиняемых по отдельности.
1. ТОЛОКОННИКОВА НАДЕЖДА АНДРЕЕВНА;
2. САМУЦЕВИЧ ЕКАТЕРИНА СТАНИСЛАВОВНА;
3. АЛЕХИНА МАРИЯ ВЛАДИМИРОВНА.

Все трое обвиняются по ст.213 ч.2 УК РФ (это указывается в бланке поручительства).

А так выглядит стандартный бланк поручителя.
Заполняйте и присылайте мне (Фейгину) в отсканированном виде на почту mzf2009@yahoo.com. Подлинники пересылайте на адрес коллегии: 105120 МОСКВА, 2-ой Сыромятнический переулок., дом 10-а. ФЕЙГИНУ МАРКУ ЗАХАРОВИЧУ или передавайте лично 8-916-903-18-15

ЛИЧНОЕ ПОРУЧИТЕЛЬСТВО

Я, ____________________________________________________________,
(фамилия, имя, отчество)

проживающий по адресу: _____________________________________________,
+(другие данные о личности поручителя)
даю настоящее поручительство за _______________________________
(фамилия, имя, отчество,

___________________________________, обвиняемого по ст. _________________

УК РФ, в том, что я ручаюсь за надлежащее поведение обвиняемого
________________________, который в назначенный срок будет являться по вызовам
дознавателя, следователя, прокурора и в суд, а также иным путем не будет
препятствовать производству по уголовному делу.
Я поставлен в известность о сущности дела, по которому к 
обвиняемому _______________________ избрана данная мера пресечения, и 
об ответственности в случае совершения обвиняемым
действий, для предупреждения которых в соответствии со ст. 103 УПК РФ была
применена мера пресечения в виде личного поручительства.

Поручитель ___________________
(подпись)

«__»__________ 20__ г 

Оригинал
«Большой город», 07.06.2012

Филипп Дзядко покидает пост главного редактора журнала «Большой город». Об этом он написал в своей прощальной колонке, которая выйдет в юбилейном, 300-м номере 13 июня.

В детстве были такие стихи: «На свете все кончается, ведь есть всему конец, кончается пирожное, ситро и леденец». И так далее. Мы сегодня сдаем 300-й номер «Большого города», для меня это еще и последний номер, который я делаю.

Мы все за последний год пережили так много периодов, мы все за последний год так ждали перемен, что должны быть готовы и к своим маленьким переменам, хотя бы чтобы понять очевидное: перемены — это не страшно, и когда кажется, что качнется влево, все однажды качнется вправо. Как говорит один мой мудрый друг, тоже бывший главный редактор, есть две фразы: «Все будет хорошо» и «Все к лучшему». Так вот, первая — это неправда, а вторая — правда всегда.

У нас же так много изменений вокруг. Вот, например, совсем маленькие: у нас отменили Конституцию. Никем не выбранные члены в никем не выбранной Госдуме на глазах у восхищенного безмолвствующего десятка тысяч зрителей показательно в течение рабочего дня плевали на 31-ю статью Конституции и десяток прав и свобод человека и, простите, гражданина.

Или вот, например, тоже случай был. Старый, но оттого менее интересным он не стал. Певчий, церковный сторож и прихожанин так оскорбились поведением девушек, призвавших в храме Христа Спасителя имени патриарха Кирилла и подведомственной автомойки прогнать Путина, что очень хотят посадить этих девушек на несколько (в пределе — на семь) лет в тюрьму. Сюжет, достойный Агаты Кристи, все знают, кто настоящий преступник, но душегубом оказываются три девушки-панка.

Или — к первому летнему месяцу третьего путинского срока у всех на глазах идет зачистка источников независимой информации. Этот абзац я писать не собирался, но «в редакцию пришло письмо» — только что стало известно: Демьян Кудрявцев «больше не работает» в ИД «Коммерсант», что там случилось на самом деле — пока неизвестно, но кажется, что человека, делавшего последние годы сложнейшую, гигантскую работу, вынудили уйти. Трусость, глупость и скудоумие — лучшие друзья управленцев поздней путинской поры. Впрочем, это тоже все знают.

Мы следим за развитием событий.

Последний год мы с редакцией делали журнал так: отменили рубрикатор вообще. Мы делали каждый номер как последний, а каждый следующий — как новый журнал, для нового выпуска придумывали свои правила и фокусы и исходили из историй, а не из колонтитула. Во-первых, это весело. Во-вторых, раз каждые две недели у нас меняется исторический период, то и журнал БГ должен быть всякий раз совсем новый. И было всегда у нас одно простое объяснение, что такое этот странный журнал БГ, — это журнал о том, что в воздухе времени, и еще это разговор с друзьями.

Так вот, в воздухе времени — разной степени гадости изменения. И — что важнее — деятельное ожидание перемен к лучшему. Так все и будет.

Рассказывание историй как разговор с друзьями никуда из журнала не уйдет: почти все рассказчики будут этот разговор продолжать. И главное в нем, как и в любом журнале вообще, — интонация: насколько я знаю редакцию, она сохранится.

Я проработал в «Большом городе» чуть меньше пяти лет и не буду рассказывать, какое это было прекрасное приключение. Даже про редакцию не буду рассказывать — достаточно сказать, что это великая банда. Но иногда, безотносительно времени и чьей-то глупости, надо выходить из своей банды. Высовываешь голову на поверхность — и обнаруживаешь, какой огромный мир вокруг, какой он холодный и как хорошо на свете одному идти пешком с шумящего вокзала. Мы же так хотим перемен.

В том детском стишке такое продолжение: «У кошки хвост кончается, у школьника — тетрадь, а песенку про лесенку начнем с конца опять».

Вот и я о том же. Спасибо большое всем, читайте журнал «Большой город», мы еще не раз встретимся. Нет ничего прекраснее начала.

Оригинал
старая вывеска булочной
Здесь, на доме №1на Покровкке, совсем недавно была вывеска 2-й половины XX века: «Булочная».
Под прежней вывеской обнаружилось несколько слоев еще более старых вывесок.
Но и это, похоже не надолго



Когда-то давно одной моей подруге в какой-то смешной игре нагадали: свое счастье ты найдешь под вывеской «Цветы». Она сразу почему-то поняла, про ка­кую вывеску идет речь, и — знаете, как это бывает, — то ли в шутку, то ли всерьез специально делала крюк, чтобы пройти мимо того самого цветочного магазина. 
 
Магазин остался, а той таблички больше не найти — вместо вывески 1960-х там сей­час висит неоновая какая-то, с той прошлой жизнью никак не связанная, ни с чем во­обще не связанная, наверное, более «эф­фективная», а попросту ни­какая. 
 
Я думаю, что Москве необходим Институт мостостроения или Министерство связи. Не то Министерство связи и массовых коммуникаций, а такое, которое бы постоянно работало над тем, как скрепить самые разные распавшиеся обстоятельства. Склеивать поколения и компании, перебрасывать мосты между разными социальными опытами и группами, восстанавливать порванные связи между годами и десятилетиями. 
 
Весь город наполнен этими подроб­ностями: старая табличка на доме №26 на Спиридоновке, вывеска «Молоко», де­ревянная рама окна на Покровке. Когда в подъезде моих родителей управа отковыривает старую плитку с нехитрым ор­наментом небогатого доходного дома и меняет ее на серую кладку привокзального ресторанчика, я против не потому, что какой-нибудь чиновник — наверняка добропорядочный семьянин, хороший собутыльник, оплот режима и просто добрый малый — решил распилить десяток тысяч чего-нибудь. Когда экскаватор пробивает стену особняка середины XIX века где-нибудь на Хитровке, это преступление не потому, что какой-нибудь чиновник — любитель юга Италии, команды «Челси», Георгиевского зала и просто добрый малый — получил от какого-нибудь бизнесмена — ценителя дорогих вин, заботливого отца двоих детей и видного коллекционера — сотню тысяч чего-нибудь. То есть я против и поэтому, ко­нечно, тоже. Но это — судебные обстоятельства. И даже не потому, что я помню, как маленьким взбегал по этой лестнице с плиткой с небогатым орнаментом и там всегда стоял чей-то старый велосипед. А потому, что до меня 70 лет по ней взбегали, ступали, поскальзывались, шептались, обнимались, дрались, признавались, придумывали, клялись, молились и снова обнимались тысячи неизвестных мне людей. Главным образом потому, что разрушена связь. 
 
В Москве есть «места связи». «Фаланстер», лучший магазин города, в котором условный Константин Эрнст, стоя у книжной полки, толкается локтями с яростным анархистом. Парк Горького, в котором самые разные люди катаются на лодках, едят гамбургеры, слушают джазовый оркестр, танцуют танго, стоят в одной доброжелательной очереди. И посколь­ку эти — такие разные — места сделаны очень хорошо, там всегда есть люди. Они встречаются, они строят мосты. 
 
Таким же местом некоторое время был лагерь на Чистых прудах, где убежденный националист передавал антифашисту стакан с чаем, а люди, отвечавшие в 1993-м «да-да-нет-да», вместе со старшеклассниками смотрели спектакли или слушали лекции об истории и свободе. Желая того или нет, участники тех прогулок искали и находили спасающие скрепы, были агентами не столько сопротивления, сколько объединения. 
 
Уже потому в них больше правды, чем в тех, кто хочет разогнать, забить, засунуть в автозак. Не хочется снова ­говорить, в чем проблема нынешней ­власти, об этом слишком красноречиво говорит она сама, но среди ее неизлечимых недугов — атрофия связей, это люди, вытесняющие прошлое, подробности человечной истории, «ненужные»
детали. 
 
У моего любимого поэта Михаила Айзенберга есть стихотворение
с такими строчками:

Снится мне, что я связной.
Я связной, а жизнь бессвязна.
И, с душою взапуски,
Та отстала, та увязла,
Кто куда, а все близки.

Кроме «мест связи» у нас есть великие связные. Прежде всего это поэты — эту «жизнь бессвязна» скрепляют они. Ма­рия Степанова, Елена Фанайлова, Сергей Гандлевский, Григорий Дашевский, Ми­хаил Айзенберг, Михаил Гронас, Юлий Гуголев…
Это архитектор Александр Бродский, объединяющий людей из, казалось бы, разных миров. Музыкант Леонид Федоров*, xудожники Георгий и Константин Тотибадзе…
И есть человек, которого я бы сделал министром связи, начальником Инсти­тута мостов. Вообще-то, он был бы ве­ликим министром культуры, но, назна­чив министром культуры Владимира Мединского, нам дали понять, что у нас разные представления о том, что такое культура. 
 
Так вот, есть человек, который объединяет распадающиеся связи времен и народов, этот великий связной — Лев Рубинштейн. Всюду преображающий и улучшающий окружающий ландшафт — литературы, журналистики, общественной жизни, поэзии, искусства, застолья, городской мифологии… Вместе с десят­ками названных и неназванных здесь людей — это тот волшебный хор, кото­рый только и придает смысл городу, в котором больше нет вывески «Цветы». 
 
Здесь должно было бы быть объяснение этому соображению. Но лучше воспользуемся возможностью напечатать новое стихотворение Рубинштейна, которое прежде нигде не публиковалось.

Есть время никого не трогать
С пяти примерно до шести,
Пока какой-то как бы коготь
Неспешно роется в шерсти.

Есть время ничего не тратить
От вечера до четверга,
Как станет щели конопатить
Вечно гонимая пурга.

Как станут временные силы
То уходить, то приходить.
И станут отчие могилы
Нас торопиться торопить.

И нынче в самый раз отчалить
В китайском папином плаще.
Есть время никого не жалить
И не жалеть.
И вообще.

На этом я бы с радостью закончил этот текст, если бы не одно невеселое обстоятельство. Номер, который вы держите в руках, — последний из номеров «Большого города», который делает арт-директор Юра Остроменцкий, мой друг. 
 
Из десяти лет существования БГ восемь этот журнал выглядел так, как казалось верным и точным Юрию Остроменцкому. 
 
Все те 189 номеров, все те 5 или 7 языков, на которых за эти восемь лет гово­рил журнал, сделаны Юрой — и не только в том, что касается дизайна, но в том, что касается способа рассказывать истории, способа разговора. И для «Большого города» он тот самый связной и тот самый волшебный хор. Увы, решивший заняться чем-нибудь новым и другим. А «Большой город» стал меньше.
Юра, спасибо.
До скорого!

* Этот текст, как и все тексты вообще, лучше читать, слушая песню «Трон» и песню «Душа» с нового ­альбома Федорова «Весна»


Оригинал
В Москве происходят удивительные события.

Накануне инаугурации – многотысячное шествие и митинг (40 тысяч человек? 70 тысяч?).
Столкновения с ОМОНом. Именно тогда, когда организаторы уверились, что ничего не будет, что все это дохлый номер, что никто никуда не выйдет. В Москву ехали люди из других городов, их задерживали в электричках, отправляли обратно, те, кто прорывался, говорили, что «теперь точно буду приезжать».

На следующее утро – и без обратного билета – «народные гулянья»: тысячи людей появляются в разных концах города, их задерживают, сажают в автозаки, ночью они приходят снова, поют песни, кто-то с белыми лентами, кто-то без, идут под дождем.
Город перекрыт, количество задержанных увеличивается, в автозаках все чаще оказываются случайные прохожие. Люди приходят снова и снова. Гуляют буквально с утра до утра. Протест называется бессрочным. Никто ничего не может понять.

К этим гуляньям можно относиться как угодно, но не замечать их невозможно – хотя бы потому, что ничего подобного никогда прежде не было.
У кого-то «прогульщики» вызывают интерес, уважение, раздражение, но лицо города они уже изменили, пусть даже лицо это стало несколько перекошенным: центр города оккупирован ОМОНом, перекрыты магистрали, выходы на отдельные площади, бульвары. Когда и как все это закончится – не ясно. Но частью истории нашего города это уже стало. Москва не Сирия и не Египет, это что-то очень местное, чему еще нет названия и объяснения, но в этом есть что-то такое, чем взрывают мир – или по крайней мере меняют город. И меняют его люди, готовые тратить свое время на бессмысленные вроде бы прогулки. На то, чтобы доказать свое право свободно гулять по городу.

Но чего они гуляют-то?
Чего хотят? По идее, сама ситуация – задерживают гуляющих – предполагает ответ: гулять по городу – это наше право. Кажется, в этом не сомневаются даже усталые, не спящие сутками полицейские, не понимающие, почему они сами должны в этом участвовать. Но есть и другие ответы.

Последнее время протест сошелся на фигуре Путина, а точнее, на фразе «Путина – в отставку».
В самой постановке вопроса «если не Путин, то кто» уже ошибка: да хоть сам Путин подойдет – но только не такой Путин, который воспринимает себя самодержавным президентом, ради которого можно перекрыть весь город, при котором не существует независимых судов, органы правопорядка нарушают все возможные кодексы и человеческие нормы, выборы на любом уровне нелегитимны, инакомыслие преследуется, общество намеренно делится на своих и чужих, бюджет страны и почти все СМИ используются группкой людей при власти в их частных интересах.
А подойдет такой Путин, который будет избран в результате прозрачных выборов и будет понимать, что отведенные ему 4 или 6 лет – это договор по найму, что он менеджер, которого, если он не будет соблюдать закон, можно выгнать взашей в соответствии с Конституцией. Другое дело, что физиономия отдельно взятого конкретного Путина уж слишком обрыдла, и веры в его божественные превращения никакой нет. К черту лидеров, нужны менеджеры.

Чего требовать протестующим?
О необходимости каких перемен говорят люди, выходящие на улицы? Что следует срочно сделать в нашей стране?

13 обложек с конкретными требованиями, которые мы нарисовали, поговорив с городскими профессионалами и оглядевшись по сторонам, – это только пример, капля в море.



За что ни возьмись, всюду жопа.
Все прогнило. И каждому специалисту есть что сказать – учителям, врачам, адвокатам, урбанистам, всем на свете. Без равного доступа к образованию тут все провалится в тартарары. Повысить врачам и учителям зарплату недостаточно: дайте им свободу принимать решения и отвечать за них. Культура – это не то, что нравится, а то, что развивает людей. Сделайте город доступным для инвалидов. Пусть хотя бы бордюры будут низкими, это важно. Если в тюрьмах и полицейских участках не будет общественного контроля, там всегда будет твориться кошмар. Поднимите стипендии – хотя бы бакалаврам и аспирантам. То, что они получают сейчас, даже нельзя обсуждать. Без честного суда и независимых судей здесь никого ничего хорошего не ждет. Никого. Все это сводится к тому, что высшая ценность – человеческая жизнь. В центре государства должен стоять человек и его права. А сейчас в России, куда ни посмотри, человек – это шестеренка.

Эти обложки – напоминания о том, что менять в России нужно многое, что дел – непочатый край.
Эти обложки можно использовать для утренней медитации, или как плакат на уличной прогулке, или как мишень для дротиков. И требовать эти изменения нужно от Путина, которого, если верить результатам выборов, выбрала большая часть страны. От лидеров оппозиции, притом что безусловных, общих для всех лидеров нет. Или от самих себя.

В детстве казалось, что мушкетером надо быть просто потому, что их четверо, а гвардейцев – сорок (четыреста?).
Потом оказывается, что все сложнее. Но не настолько, чтобы не радоваться тому, что в твоем городе есть люди, готовые за свои и общие ценности переживать неудобства разной степени серьезности. И при всей кукольности протеста это игра в рулетку с неизвестным результатом: одних задерживают на 15 минут, а других, точно таких же, гуляющих в тот же самый день, жестоко избивают дубинками.

Это не про революцию, не про белые ленты, не про Навального и Удальцова, даже не про Путина, а про то, что большому количеству людей стало не все равно.
И свое возмущение сложившимся порядком вещей они демонстрируют уже не в фейсбуке. Кому-то не нравится таким образом устроенный город, кому-то – что ОМОН выхватывает прохожих с улиц, кто-то просто проходил мимо и заинтересовался происходящим, кому-то вдруг захотелось влиять на положение дел в стране, стать частью общей компании обаятельных людей, требующих, чтобы их голос был услышан. А я шел сдавать этот номер и тоже очутился в автозаке.

И таких частных обстоятельств и частных требований гораздо больше.
И людей, готовых гулять по перекрытому городу, – тоже больше, гораздо больше, чем кажется.

Оригинал
776642

Все бывает в первый раз. Вот и я впервые оказался на слушании в Мосгорсуде.

Когда знакомые тебе рассказывают о своих впечатлениях, когда читаешь свидетельства очевидцев, когда получаешь статистику, ты вроде бы как понимаешь общую картину — в данном случае фатального бедствия. Оправдательных приговоров — 0,7 процента. Каждое второе экономическое дело — может оказаться способом рейдерского отъема бизнеса. За взятку можно посадить и отбить любого, если не найдется взятка побольше… И, наконец, — в России суд не независимый институт, а инструмент группки людей при власти, диктующих содержание приговора по телефону или передающих в конверте.

А за этим адом — ад другой, страшнее, который называется «русская тюрьма». С разной степенью подробностей об этом знает каждый житель нашей страны, чей мир не ограничен картинкой федеральных каналов.

Зная все это, в пятницу, 11 мая, я отправился в Мосгорсуд, в кабинет №324, в котором шло разбирательство по делу трех девушек, проходящих по делу Pussy Riot.

Еще далеко мне до патриарxа*,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайныx перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза: «Такой-сякой».
Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!

У кабинета — толпа людей. Видеокамеры десятка телеканалов (от Первого до «Дождя», плюс неизвестные мне иностранные), родственники подследственных, группа поддержки подследственных (выделяется молчаливый человек с самодельным плакатом «Свободу PR»), два персонажа, осуждающие действия подследственных, — как выяснится позже, члены «Русского собора», крупные мужчины, цитирующие Евангелие, говорящие, что устали подставлять правые и левые щеки, и предлагающие избить девушек: «Откуда вы знаете, что Христос женщин не бил?» По лицу им так никто не дал — было слишком очевидно, что они этого хотят. Еще пять–шесть судебных приставов и так называемые люди в штатском.

Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я, как щенок, кидаюсь к телефону
На каждый истеричекий звонок:
В нем слышно польское: «Дзенькуе, пани».
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.

776643
Судьи

Я вхожу в зал суда. И все становится на свои места. Все, что ты знаешь про устройство судебной системы в России, становится реальностью. Маленькая комнатка, обшитая деревом; что-то от убранства военкомата — но пошикарнее, что-то от атмосферы ЖЕКа — но поторжественнее, что-то от духа отделения милиции — но попросторнее. Адвокаты долго зачитывают аргументы — почему трех девушек, обвиненных в том, что они спели антиправительственную песню в храме, вина которых не то что не доказана, но даже не ясна, нельзя держать в камере предварительного заключения в СИЗО №6 города Москвы в Печатниках. Почему они могут дожидаться суда у себя дома, а не за решеткой. Я слушаю их, и эти аргументы кажутся мне настолько убедительными, что даже неловко: ну чего это они, взрослые мужики в серых пиджаках, повторяют какие-то трюизмы и банальности. Но они продолжают говорить, и я начинаю смотреть на судей — их трое, я сижу прямо напротив главной — той, у кого стул повыше.

И знаете, я о таком только в книжках читал, у Куприна, например, в «Поединке» таких людей много. У Зощенко еще есть, у Чехова. Нет, я и прежде сталкивался с советскими чиновниками, но такого взгляда никогда не видел. Не взгляда — взгляда нет — глаз. В них вообще не было выражения. В них если что-то понятное и было, то это усталость. А больше ничего не было — просто не было. Как будто это нос или лоб. Вот у лба бывает выражение глаз? Не бывает, вот и тут не было. Такое ни-че-го.

Это завораживает.

Вы, наверное, уже читали, как именно шли прения сторон. Ну то есть не шли. После речи адвоката пришел черед прокурора — невысокой девушки с черными длинными волосами. Она как-то неловко встала и так и стояла подбоченясь, пока читала свой текст. Я честно пытался понять, что она имеет в виду, но я не понял — контраргументов в ее словах не было, было какое-то облако из глагольных словоформ — «следствие не считает», «следствие не нашло», «следствие полагает». Ей, кажется, было немножко не по себе: она сидела на своей стороне стола одна — а адвокатов было сразу трое, и каждый из них смотрел в стол. Делом там занимались только приставы, которые обводили комнату пристальным взглядом, следили, чтобы собравшиеся не шумели и не фотографировали. А фотографировать мы хотели только троих человек — Марию Алехину, Екатерину Самуцевич и Надежду Толоконникову.

776644
Надежда Толоконникова


Их не было в зале. В суд обвиняемых не привезли, но устроили видеотрансляцию — прямо из СИЗО. Поскольку по каждой преступнице было отдельное слушание, то есть все это действо как бы было в трех актах, с ритуальными перерывами, то у каждой был такой собственный киноэпизод.

По двум экранам, висящим на кронштейнах на стенах, все собравшиеся могли наблюдать, как вводят кудрявую красивую девушку в зарешеченный шкафчик, как она — пока видно только спину — подписывает какую-то бумажку, как она улыбается, садится на стул, лицом к залу, к судьям, к пустым глазам главной судьи. Это — Алехина.

Все думаешь, к чему бы приоxотиться
Посереди xлопушек и шутиx,
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица да безработица:
Пожалуйста, прикуривай у ниx!
То усмеxнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выxожу,-
Я слушаю сонаты в переулкаx,
У всеx лотков облизываю губы,
Листаю книги в глыбкиx подворотняx,
И не живу, и все-таки живу.


776645
Екатерина Самуцевич

А потом — через перерыв — на этот стул на другом конце Москвы сядет спокойная Екатерина Самуцевич и также скажет какие-то слова — что поддерживает аргументы адвокатов ну и так далее. И третьей сядет Толоконникова. Так получилось, что последним актом станет ее появление. Она красавица и держится с достоинством. Когда пустые глаза главной судьи дали ей слово, она уверенно и, кажется, тише, чем надо, говорила о ребенке, которого не видела три месяца, о головных болях, природу которых невозможно прояснить в тюрьме. О том, что то, в чем ее обвиняют, — не причина самого жесткого наказания до приговора, оставления под стражей. А в конце вдруг сказала: «И как говорил наш бывший президент — «свобода лучше, чем несвобода»». В этот момент заулыбалась даже секретарь суда, настолько уместен здесь оказался этот бывший президент и его мудрость.

Она очень хорошо говорила, спокойно и свободно. Она так говорила, что всем все стало понятно, если кто раньше чего не понимал. И все в одну картинку сложилось — и происходящее в этом зале, и то, что было до, и то, что будет после. Вот там, на экране, молодая девушка, которая никуда не собирается убегать, а хочет увидеть своего ребенка; вот здесь, на высоком стуле, в черном кафтанчике усталая женщина с пустыми глазами; вот у кого-то на столе бумажка, на которой написано: «Кивни, если видишь» (в этот момент Толоконниковой показывали другую бумажку, на которой было написано: «Навальный и Удальцов из ОВД выражают вам свою поддержку»; она кивнула, видит); вот десять–двадцать неповоротливых камер, операторы не знают, что снимать — судей или девушек; вот толпа друзей, которые неловко пытаются подпрыгнуть — на уровень, с которого Толоконникова их увидит, — и машут ей рукой, силятся улыбнуться; вот приставы, которые просят соблюдать тишину; вот фотографии листочка, который держала Алехина, на нем написано: «Этот суд — фарс»; вот фрагменты их биографий — ученица Московской школы фотографии имени Родченко (Катя), студентка философского факультета МГУ (Надя), волонтер благотворительного православного фонда, работающая с больными детьми (Маша); вот пять журналистов, которые на финальном интервью того самого бывшего президента дрались, кто задаст ему вопрос о деле Pussy Riot; вот объяснительное письмо этих девушек из СИЗО, которое бывшему президенту, этой тени тени, передали через журналистов и на которое уже почти месяц нет ответа; вот письма православной общественности, интервью священников, в которых люди говорят о необходимости реформы РПЦ; вот другое письмо — открытое письмо Алехиной, которое она писала в Страстную пятницу и в котором просила прощения у тех, кого могла оскорбить (еще раз: просила прощения); вот толпы людей с бородами и со стягами, бьющие женщину, стоящую с плакатом «Освободите Pussy Riot»; вот сочащийся по экрану жир в программе существа по имени Мамонтов, врущего о кощунницах; вот угрозы следователей и требования покаяться, вот требование посадить кощунниц на семь лет — срок убийц и насильников; вот лицо нового старого президента Путина — стоящего со свечкой в том самом храме и разгоняющего в день своей инаугурации безоружную толпу; вот маленький зал суда, в котором в полной тишине женщина с пустотой вместо глаз трижды повторяет: «Продлить содержание под стражей», «Продлить содержание под стражей», «Продлить содержание под стражей».

Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,
И в пять минут — лопаткой из ведерка —
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шаx-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Xватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Янцзы.

Я раньше думал, что знаю, что такое суд в России. Нет — раньше не знал. В том, что в Мосгорсуде на Богородской улице произошло 11 мая 2012 года и происходит каждый божий день, включая выходные, исключая праздники, нет того, о чем думаешь — нет этого шекспировского размаха драмы. То, что здесь происходит, — это торжество пустоты, ни-че-го, нуля, и обыденности. Торжество тусклой обыденности, подтвержденных ожиданий, регулярной подлости.

Серая монотонность, подневольный ЖЕК, закутавшийся в черную мантию и заболтанный в выкрике «суд идет». Это зло так просто, так дремотно, так банально, что даже успокаивает. Но это и есть зло в чистом виде, обыденное, простое, которое не нуждается в чьей-то политической воле. Не торжественные черные мантии, не сакральный трепет, который возникает при слове «суд», меняют судьбу и разбивают о ламинат маленькой комнатки миллионы миров, которые живут в каждой отдельной жизни, а эта слякоть.

Выйдешь на улицу — на улице светло, на улице нет пустоты вместо лица, на улице нет спущенных сверху приговоров, на улице — толпа растерянных очевидцев, которые пытаются сбросить с себя все то, что приклеилось к ним в комнате №324. Все это. Все, кроме выражения глаз живых людей — Марии Алехиной, Надежды Толоконниковой и Екатерины Самуцевич.

Люблю разъезды скворчущиx трамваев,
И астраxанскую икру асфальта,
Накрытого соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинскиx домов.
Вxожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана,
И Тинторетто пестрому дивлюсь,-
За тысячу крикливыx попугаев.
И до чего xочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать xадру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: 'Будь ласков,-
Сказать ему,— нам по пути с тобой…'

* Стихотворение О. Мандельштама «Еще далеко мне до патриарха…», которое, сидя за решеткой, цитировала на одном из предыдущих судебных слушаний Мария Алехина.

Оригинал
753128
Этому маленькому особняку с лепниной, инициалами владельца на фасаде и кариатидами под карнизом не повезло с соседом.
Вместе с домом №5, по мнению застройщиков, он подлежит сносу. По другому мнению, сносу подлежат застройщики.


У Григория Дашевского есть такое стихотворение:

«Близнецы, еще внутри у фрау,
в темноте смеются и боятся:
«Мы уже не рыбка и не птичка,
времени немного. Что потом?
Вдруг Китай за стенками брюшины?
Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай».

Этот номер «Большого города» сдается 29 февраля, а выйдет 5 марта. В городе пройдут выборы президента, утром в Москву прилетят журавли, москвичи выпьют несколько сотен тысяч чашек кофе, в 4-м Самотечном переулке прочтут лекцию «Манекенщица: история профессии», температура воздуха опустится до –7 градусов по Цельсию, аспирант Д. закажет в Ленинке «Письма Бестужева-Рюмина о Смутном времени» 1898 года, молодые голодные лоси отправятся искать еду в жилые дворы Сокольников, на Даниловский рынок привезут камчатскую камбалу и карельскую форель, на заводе в Мытищах сталевар И. выкурит первую за день сигарету, на «Красном Октябре» 17 раз произнесут словосочетание «общественное пространство», полицейские изобьют в автозаке 120 митингующих, в аэропорт Домодедово прилетит 32 476-й пассажир, а в Московском зоопарке молодой такин выйдет на утреннюю прогулку под присмотром сотрудника отдела млекопитающих.

Я сделал неприятное открытие.

Едва ли не в каждом втором тексте «Письма редактора» я сообщаю, что «время изменилось». Или — «мир стал другим». Или — ну это совсем уже в забытьи — «мы проснулись в другой стране». Всякий раз мне кажется, что это чистая правда.

Если сравнить весну 2011 года и весну 2012-го — разве это не совершенно разные атмосферные состояния? Или город Москва при премьер-министре Путине и город Москва при трижды президенте Путине — это что, один и тот же город? Не говоря уже о новостной или тем более фейсбучной ленте — она так быстро уходит в даль.

Но 5 марта, когда «Большой город» будут развозить в грузовиках по городским заведениям, мы в очередной раз «проснемся в другой стране». Не только потому, что маленький такин, уроженец бамбуковых лесов, оставит неверный кривой след на грязном снегу своего вольера, сталевар И., стоя на проходной завода, пустит подряд три кольца дыма, а аспирант Д. поставит карандашную пометку на полях «Вестника Европы» в отделе редкой книги Российской государственной библиотеки.

Если у города есть память, а она у него есть, город запомнит, как тысячи людей записывались наблюдателями на выборы, как сотни людей грузили в автозаки и били в отделениях полиции, как тысячи людей выходили на улицы и узнавали, что в Москве у них есть единомышленники. Это так странно — вдруг ощутить, что дни, которые ты проживаешь, становятся страницами учебника истории. И сама конструкция, которая нам этим учебником предлагается, воодушевляет.

С декабря агентом и делателем истории стал городской житель, а не те, кого он имел несчастье последние 10 лет наблюдать по телевизору.

И эти люди не из телевизора хотят, чтобы и в центре государства был человек. И чтобы частное существование было определяющим. Я, по крайней мере, хочу именно этого. Если и правда есть в этом ворованном воздухе изменения, то смысл этих изменений — в создании мира частных людей. В этом мире ключевые слова — внимательная расположенность к твоим соседям и включенность в историю, полную мелочей и деталей.

Я люблю дом №7 в Печатниковом переулке, построенный во второй половине XIX века, который вот-вот снесут. Люблю, потому что он сложный, старый, в нем жили люди с множеством невозвратимых судеб — и он полон смыслов, которые были до и будут после меня. Ближайшие месяцы могут стать временем строительства чего-то подобного — маленького, живого и настоящего, и камнями этого строительства будут «человеческий документ», «частная инициатива». Если ты за частное и маленькое — ты за каждого человека в городе. И ты будешь сражаться за этот покосившийся дом и за ему подобных — против ушлых строителей. Так внутри большого города будут выстроены маленькие города, объединяющие частных людей. От Митино до Капотни, на рынке и в библиотеке, город жителей, ставших соучастниками исторических событий.

Было удивительное время в городе Москве — продолжалось оно с декабря по февраль. А 5 марта оно закончится. Выпускной бал, последний вечер каникул, августовский дачный вечер. Вот эта необязательность, улыбчивая придурковатость, прогулки в сумерках «за все хорошее» — все это заканчивается. Глава про рыбок и птичек, которые «в темноте смеются и боятся», пройдена. Прошу к доске, откройте страницу пятнадцать. Эта глава труднее для чтения — она про серьезность, каждодневную борьбу за свои и чужие права, за изменение законов, за частные инициативы — в области культуры, социального строительства или гражданского контроля. Нужно сражаться за каждого незаконно осужденного, защищать каждого, попавшего в маховик государственной корпорации. И не покупаться на заготовленные этой корпорацией милые культурные кластеры. Это длинная глава с перспективой неоднократной пересдачи.

Одно понятно: атмосфера в воздухе изменилась, в марте легко простудиться, но дышать легче. И нам повезло больше, чем близнецам из стихотворения Дашевского: теперь от тебя зависит, что за стенками. Если продерешься — увидишь не «Китай», а весну в городе.

Оригинал
693565

«iNo pasaran» («Они не пройдут!»)
антифашистский лозунг эпохи
Гражданской войны в Испании (1936-1939)

Четыре года назад вместе с «Новым издательством» я начал издавать серию «Свободный человек». В ней републикуются книги советских диссидентов, ходившие в самиздате. Первым текстом этой серии стал роман Владимира Буковского «И возвращается ветер…». Эту книгу можно было смело печатать и в серии «Библиотека приключений» — настолько захватывающе в ней рассказывается об опыте частного сопротивления, сражении человека, свято верящего в свою правоту, с бездушной государственной машиной.

Пока мы готовили книгу к печати, я узнал, что инициативная группа решила выдвинуть Буковского в президенты. Затея эта была изначально обречена на провал — хотя бы по формальному признаку: Буковский более десяти лет не был в стране, что законодательно не позволяло ему выдвигать свою кандидатуру. Тем не менее, я вошел в эту инициативную группу — это был один из немногих способов вынести из кухни разговор о необходимости перемен. Это был символический жест — мне казалось важным сказать свое частное «хватит» и объединить людей вокруг фигуры человека, своей жизнью доказавшего возможность частного ненасильственного сопротивления и продемонстрировавшего силу внутренней непартийной свободы. Пиком этой акции стал день, когда всем сторонникам Буковского было предложено собраться в Сахаровском центре и поставить свою подпись за его выдвижение. Это очень странное чувство, когда ты стоишь в конце длинной очереди единомышленников. По сути это была молчаливая демонстрация протеста, демонстрация с шариковыми ручками, перевод домашнего диссидентского тоста «за успех нашего безнадежного дела» в режим встречи незнакомых между собой людей. Такой же силы митинг я видел в России 2000-х один раз — стоя в веренице молчаливых людей, пришедших в храм Христа Спасителя проститься с Ельциным.

В книге Буковского есть такой эпизод: весной 1975 года политические заключенные Владимирской тюрьмы объявили начальству вой¬ну, после того как те решили изменить правила и отправлять заключенных на тюремные работы. «Естественно, мы отказались. Всех нас по нескольку раз протащили через всевозможные наказания». Зэки объявили голодовку, а затем применили новый метод.

В течение двух следующих лет арестанты обрушивали лавину жалоб на все государственные учреждения. По советским законам все жалобы должны быть учтены, пройти цепочку инстанций — и на каждую должен быть дан ответ. В какой-то момент система перестает справляться с этой лавиной, чиновники используют жалобы для межведомственной войны, статистика сообщает о невиданном росте недовольства, вся область из передовых переходит в отстающие, кого-то увольняют… «А вы все пишете и пишете дальше, портите статистику за новый отчетный период и выбиваете новую комиссию — и так годами».

Как известно, на выборах 2008 года не то что Буковского — никого не выбирали. И как известно, спустя четыре года не выбранный, а назначенный президент Медведев объявил, что следующим президентом станет Путин. Ничего не произошло, я проснулся в той же стране. В этой стране милиционеры убивают людей, здесь нельзя заниматься бизнесом — тебя посадят, здесь страшно лечить детей, здесь нельзя служить в армии. Ну вы сами все знаете. Это давно не Советский Союз, но его ностальгирующий богатый кузен-уродец.

Недавно я разговаривал с другим участником диссидентского движения, замечательным адвокатом Борисом Золотухиным. Он сказал, что тогда было эхо, ощущение, что за твоей подписью в письме протеста стоят десятки тысяч других имен, что когда тебя забирают с митинга в защиту неправедно осужденных — вместе с тобой ведут тысячи твоих единомышленников.

Сперва я сказал, что сейчас такого ощущения нет — нет этого эха, перепосты в фейсбуке вряд ли способны создать это чувство общего тепла и солидарности.

Но 24 сентября в стране все-таки что-то переломилось, люди с пустыми лицами и аплодирующие им ¬отделили как-то яростно себя от всех прочих — условно от тех, у кого есть чувство истории и чувство собственного достоинства.

Это ведь все-таки очень странно, что те, кому довелось оказаться во главе страны, так не любят ее и постоянно унижают живущих в ней — если только это не партнеры по дзюдо или не однокурсники по юрфаку. Простите за наивность, но ведь это и правда странно.

Арестанты Владимирской тюрьмы выиграли ту войну, втянули в нее всю бюрократическую систему страны, начальника тюрьмы отправили на пенсию, Москва отступилась от своего при¬каза: «Для скольких поколений зэков отстояли мы право не работать в тюрьме, кто знает? Да и добились многих улучшений. А самое главное, боятся нас теперь начальники как огня! И когда новый начальник тюрьмы попытался было опять прижать нас с книгами — всего только несколько дней и проголодали, а уж начальник сдался».

В этом номере — один из примеров ненасильственного сопротивления беспреде¬лу властей. Вы найдете здесь несколько заявлений против незаконного осуждения людей, ставших жертвами безликой системы; вне зависимости от того, совершили они преступление или нет, они имеют право на справедливый суд. Мы предлагаем отправить эти заявления чиновникам. Эти случаи выбраны как яркие примеры — подобных им много. И это тоже во многом символическая акция, хотя в данном случае я верю и в ее практический смысл — пересмотр конкретных судебных дел.

Здесь нет цели завалить российскую бюрократическую машину жалобами — но необходимо, чтобы те, кто не ходит в майке «Порву за Путина» и кому обрыдло, что об него вытирают ноги, отзывались на каждое правонарушение, не переставали удивляться, когда их унижают, хранили чувство собственного достоинства — его никто не отменял даже после 20 минут печальной речи не сумевшего ничего совершить президента.

«Мы поняли великую истину, что не винтовка, не танки, не атомная бомба рождают власть, не на них власть держится. Власть — это покорность, это согласие повиноваться, а потому каждый отказавшийся повиноваться насилию уменьшает это насилие ровно на одну двухсотпятидесятимиллионную долю», — пишет Буковский.

Я бы хотел, чтобы мы защищали несправедливо осужденных, держались друг друга, сражались за свои ценности, создавали общее эхо.

Тогда однажды мы проснемся в другой стране, своей, не покупая билет.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире