Продолжение. Начало см.
1 сон 2 сон 3 сон 4 сон 5 сон 6 сон

В спектакле задник сцены не только отражает публику, но и словно бы призван помочь исполнителям ролей наблюдать за собой при очередном заламывании рук — выразителен ли жест. Зеркало в зеркале сцены, видимо, должно было, по замыслу, придать спектаклю объем. «А я заломлю руки, Богу закричу», — перенимая манеру игры Мольера, и готовясь сыграть самую последнюю роль, кричит Мадлена. Заломанные руки, сломленные спины…

Мольер лишен внутреннего стержня и стержня пера. То, что Мольер гений зритель должен принять на веру, или перенести эту истину, справедливую для реальной персоны, на персонажа спектакля. Вот и заговаривают зал многочисленными повторениями «Для его славы уже ничего не нужно…», чтобы зритель утвердился в том. Иных подтверждений в спектакле нет. Гений ведь не в насупленных бровях, не в голосовой палитре, не в существовании по центру сцены…

Дар Мольера, напрасный ли, случайный ли — его бремя. В нем самом заключен конфликт человека и творца, и когда служители кабалы вменяют ему то, что он посягнул на божий промысел, они, в сущности, правы: Мольер творит божественное искусство. Как и у Творца, у Мольера есть своя великая книга. Он словно бы проклят своим «Тартюфом», той величиной, которой достигнув раз, более покорить не смог.

Мольер-актер громок и нарочит, Мольер-драматург более расположен к королю, нежели к собственному «Тартюфу». Он тяготится своим творением и мелок в сравнении с ним. Собственно публика, знающая «Тартюфа» по сценической версии того же Сафонова с полуголым Виктором Сухоруковым в главной роли, вполне может встать на сторону Короля, по спектаклю человека со вкусом, запрещающего сие действо. Такой «Тартюф» не стоит битвы, и Мольер вновь выглядит истериком и самодуром. Если были у булгаковского персонажа черты душевной болезни, то от духоты эпохи. По своей «проветренности» и затупленности острых мыслей драматурга, нынешние «Сны…» наследуют «Тартюфу» Театра на Малой Бронной. Как черный мушкетер, не читая, вытер ноги о рукопись то ли «Тартюфа», то ли «Дон Жуана», так и в спектакле драматургии Мольера уважения не придали. Если изъять упоминание «Тартюфа» из постановки, ее леса не нарушатся, рухнет остов пьесы, но кому какое дело, если режиссером придумано, чем занять сцену.

Мешковатый Мольер здесь играет в свободного художника, человека «творческого беспорядка», гистриона, которому его род занятий служит оправданием. Недаром король в спектакле совсем не по пьесе недоумевает — «Что это за профессия такая, артист?!». Мольер разыгрывает перед королем не придворного (его так и объявляют — «лакей его величества»), но именно артиста, точнее штамп артиста, т.е. то, что приписано молвой людям этого ремесла. Придворные титул и самоощущение переняты им по доброй воле. Его приДворство как основа для грима, база любых других ролей, будь то директор театра, отец труппы, нервный гений или стареющий любовник.

«Дрожать и спину гнуть, / Избрав хоть низменный, зато удобный путь?». На протяжении всего спектакля Мольер не распрямляет спину. В спектакле много неудачных мизансцен, в которых актер оказывается спиной к залу. Впрочем, может быть таким и мыслит режиссер своего героя — согбенным, даже наедине со слугой или возлюбленной. У персонажа нет пресловутой арки героя, нет трансформации образа — зрители застают его сломленным и в пору благоволения короля, и в период опалы. Стало быть, не груз цензуры заставляет его гнуть спину, заверяет спектакль.

Атмосферный ли столб давит на него, корона ли короля драмы, мантия ли короля государства, которую непременно придерживают деятели культуры?

Присказка мушкетера «Честь имею кланяться», девиз, воплощаемый Мольером. Часто падал ниц, и вот упал на сцене. Лежащий на сцене Мольер, жалок, но его не жаль, как и простирающего руки к публике с предсмертной мольбой: «Партер, не смейся». Если слова шута трактуют сквозь призму его ремесла, то и комедиограф не гарантирован от того, чтобы быть поднятым публикой. Не с колен, но на смех.

Сжавшийся, с трясущимися руками, то хмурящийся, то округляющий глаза в удивлении, то рычащий согласные, то шепчущий что-то не всегда различимое про себя, Мольер пал еще до начала спектакля. Его «извините, не могу подняться», обращенное к обидчику, по сути, констатация итога пути.

«Э!.. Как тебя скрутило…»,— справедливо замечает Справедливый Сапожник. Здешний Мольер воплощает христианнейшего страстотерпца и мученика, которого легко, и обдурить, и пристыдить, и одурачить. Его «Сны…» — сны праведника. Он и грешит, и «грешит на себя»: «Совершил я какой-то грех». Этот Мольер пусть вспыльчив, но способен к всепрощению и раскаянию, как самый настоящий святоша, которому без иронии можно прокричать в финале: «Со святыми упокой». Впрочем, учитывая театральные предлагаемые обстоятельства и мольеровскую страсть к самовнушениям, это может быть лишь удачной примеркой роли.

«Прав был Мольер, когда адресовался с посвящениями к королю и его брату. Поступай он иначе, кто знает, не стала ли бы его биография несколько короче, чем она есть теперь?». Только не посвящениями славен он. Сцена мольеровского театра знала и художественный вымысел, и правду жизни.

Мольер изначально сознает ничтожество, в которое вверг себя, вот почему в самой первой сцене, когда актеры поздравляют его с триумфом, он не рад этому, понимая собственное унизительное положение. Впрочем, как это сочетается с тем, что Мольер в спектакле (не в пьесе) сам упрашивает короля задержаться в театре одному режиссеру известно. А ведь никто не требовал от него быть первым учеником, но такова, по спектаклю, природа творческих людей, они заигрываются и, справедливо, «нуждаются в некотором руководстве», как говорил один кино/эстрадный собрат героя.

Продолжение следует…

Фото Александра Стернина



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире