Продолжение. Начало см. здесь

Сон второй. «Что в имени тебе моем?»

Мольеровские артисты играли в масках, у Сафонова же и те, у кого маска не входит в служебную униформу, надевают ее. Здесь «женщины, мужчины — все актеры <...> И каждый не одну играет роль». Тот, кто не из мольеровской труппы просто трупы, подсвеченные мертвым светом Евгения Виноградова, им и лица выбелили бёртоновской белизны. Так «замаскировать» не трудно любое театральное действо, прискорбно, однако, что в финале, когда все маски сорваны, за маской спектакля отсутствует его лицо.

Само название — «Сны…» — маскировочное. Собственно, «Ленком» давно превратился в театр снов и сновидений, в котором небрежные инсценировки и спектакли по ним, неверные ни слову автора, ни жанру, ни художественной правде находят оправдания в режиссерских подзаголовках и приписках. Выбирают все больше слова с каучуковыми рамками, «сценические фантазии» да «версии», «фантастический реализм», да «абсурд». Яркие примеры «Вальпургиева ночь» и «День опричника», в которых даже приписка «по мотивам» оказывается ложной, так много в инсценировках искажений и вульгарностей.

Вот и от «Снов…» требовать логики вроде как не приходится. Сон как форма повествования — крайне удобна, ибо упреждает упреки. Здесь рамки вне зоны видимости даже в сравнении с «художник так видит». «Художнику привиделось» во сне, бессознательно и, стало быть, безответственно.

Впрочем, Сафонов оказался мастером осознанных сновидений и вместе с художником-постановщиком Мариусом Яцовскисом спектакль обрамил, задал границы. Хрупкое решетчатое пространство (напоминающее конструкцию из «Вальпургиевой…») схвачено помпезной позолоченной картинной рамой.

Может потому и манера игры здесь нарочито картинная?

Впрочем, о рамки тут, бывает, и бьются, стремясь вырваться из загона. Решетка за спинами актеров — схваченный рамой периметр допустимой «игры».

В оформлении спектакля внимание уделено ремаркам автора: так король в первом акте весь в белом — во втором — в черном, беспросветности подстать (художник по костюмам Евгения Панфилова). И точно по Булгакову здесь сцена открыта, темна и пуста, но нет на ней распятия, предусмотренного текстом. Вместо этого распинаются актеры (не кем-то, а сами по себе), а крест можно угадать лишь в не раз виденной сетчатой металлической конструкции спектакля, его скелете, не обросшем, однако, содержанием.

Имя спектакля, наследующее цензурному варианту пьесы, вслед за ним смещает вектор повествования от «Кабалы святош» к «Мольеру», от общечеловеческой драмы к романтической драмеди. Здесь режиссер может сослаться на слова автора: «Я писал романтическую драму, а не историческую хронику», но они, во-первых, служили оправданием вольному обращению драматурга с биографией Мольера, а, во-вторых, были сказаны в атмосфере той самой кабалы…

В сочетании с подзаголовком, вынесенным на афишу, получается любопытное название постановки: «Сны господина де Мольера...по пьесе Михаила Булгакова «Кабала святош»». Многоточие тут то ли примета многозначительности, с какой несут себя отдельные исполнители ролей, то ли нерешительности/раздумья — «а точно ли сон по пьесе?». А то и вовсе под многоточием как под псевдонимом укрылось все то, что не вместилось ни в рамку спектакля, ни в рамку сцены «Ленкома»?

Театр, введя спектакль по пьесе Булгакова в репертуар, усмотрел в ней современность, созвучность тревожным настроениям в обществе, лихорадке культурного сообщества в том числе. Неясно, зачем потребовалось ему камуфлировать свою находку, делая все, чтобы актуальнейшая пьеса стала максимально отстраненной от зрителя.

«Сны о Гамлете», «Сны о Пере Гюнте» или Веничке эта «концепция» отдает той же второй свежестью, что и «находка» с масками в спектакле. Единственной попыткой обновить запыленную, как, видимо, считают в театре, пьесу, стало изменение ее названия.

Видимо в «Ленкоме» забыли известный анекдот о том, что для улучшения дел смены вывески недостаточно.

Да и неужели сегодня булгаковское название может стать поводом для опасений?

Неужели театр полагает, что написанное крупным шрифтом «Кабала святош» может в пору религиозного терроризма вокруг фильма «Матильда» и бытования экспертной комиссии по вопросам театра при Минкульте, мечтающей превратить театр в храм, но не искусств, быть воспринято как плакат пикетчика?

Сама сцена «Ленкома», театра, которому не понаслышке знакома тема конфликта «художника и власти», стала пространством спектакля. «Сны…» здесь спектакль в футляре, он про «кабы чего не вышло»...

Продолжение следует…

Театрон. Фото Александра Стернина.




Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире