Продолжение. Начало см. http://echo.msk.ru/blog/emiliya_dementsova/1572896-echo/ и http://echo.msk.ru/blog/emiliya_dementsova/1573202-echo/

..."Мечта рождает реальность", — говорит Хендрик, слыша в ответ: «Это из какой пьесы?». Он мечтатель, нахватавшийся мыслей из своего репертуара. Мнит себя Мефистофелем, способным перехитрить окружающих, подольстившись к ним, но он Мефистофель на час и исключительно в вечера спектаклей. Алексей Кравченко, словно бы стараясь соответствовать времени действия романа Манна, в монологах Мефистофеля более декламирует, чем играет.  В этой роли, которую  Хендрик дважды на разный манер, то с левым, то с правым уклоном играл во все более кренящейся Германии, в исполнении Алексея Кравченко пока трудно отметить перемену оттенков. Очевидно лишь, что к финалу актер все более походит  на обманутого Фауста. Высокий покровитель Хендрика генерал (Николай Чиндяйкин), однако, числит его иным персонажем из Гёте; хвалясь, что он помнит наизусть песенку о блохе, он желает исполнителю роли Мефисто счастливого полета…

 

18

 

  Ars longa, но спектакль нуждается в серьезных сокращениях.  Здесь много лишних, затянутых, неравноценных  ни по значению, ни по ритму фрагментов.  Много повторов и пауз. Из-за этого «Мефисто» кажется неряшливым,  несросшимся в единую историю.  Например, сцена аристократического завтрака Хендрика и его жены, в которой он, сидя за длинным столом, проявляя «чудеса» акробатики пытается длинной ложкой вылавливать яйца, -  более чем утомительна. Неловко, но, глядя как один дивертисмент сменяется другим, кажется, что спектакль сконструирован по принципу одного старого любимого фильма: «Тут кольца кидаем, тут мячи кидаем, тут — петлей на удочке кегли ловим!», — лишь бы в каждом фрагменте было что-то, что может занять глаза публики. «Народ не успевает радоваться», — роняют в спектакле, а бритоголовый ухмыляющийся генерал подхватывает: «Пусть веселятся, пока весело».

 

19

 

   Практически всем участникам спектакля пришлось осваивать азы немецкого языка – все песни здесь поют на языке оригинала. Только, пожалуй, Павлу Ващилину, актеру невероятного обаяния, было легче других после роли Канта в спектакле «Киже» (реж. Кирилл Серебренников), где актер огромными монологами незабываемо цитировал первоисточники отца немецкой классической философии, и участия в проекте МХТ «Немецкий театр. Впервые на русском». Здесь же его персонажу актеру Бонетти предлагают роль булочника в экспериментальном пролетарском театре, и тот совершенно напрасно опасается, что зрители его не увидят и не услышат.  Зрелище в «Мефисто» гарантировано, чего не скажешь о хлебе…

 

20

 

   «Шло, падало, плелось, тащилось, / Пока совсем не развалилось», — эта фраза из «Фауста», звучащая в спектакле, вполне применима к нему,  пусть закольцованному, но пока бесформенному. В нем есть удачные режиссерские приемы, вроде кочанов-голов,   звука печатной машинки (стучат на ней и с ее помощью), или «протокольных титров» во втором акте, дорисовывающих опустевшее пространство сцены. Дуэт Ивана и Машки звучен, «Очи черные» — страстны, а сцена очной ставки героя с двумя любимыми женщинами, которыми он пожертвовал ради теплого места под софитами, решена талантливо. Несмотря на это, спектакль, содержащий множество отсылок к «Фаусту», оказался лишен того самого прекрасного мгновенья, которое герою хотелось бы остановить, а зрителю — продлить. В спектакле «Идеальный муж. Комедия» (реж. Константин Богомолов) такому мгновению нашлось место: для персонажа Сергея Чонишвили, собирательного образа властей предержащих, им стал момент коронации героя, получения им обагренного кровью венца, дарующего ощущение безграничной власти. В «Мефисто» для героя режиссером не придумано никаких «фантиков», которыми бы он был очарован. «Дружеские обеды» и встречи/речи с высокопоставленными лицами его тяготят, пугают, это как постоянная игра на авансцене с бьющими в глаза софитами – высок риск оступиться и упасть. Единственный манок для Хёфгена – сцена, но и она, стиснутая репертуарной, да и просто политикой, потеряла ощущение прекрасного.  Он много времени уделял повышению гибкости тела,  жизнь же потребовала гуттаперчевых принципов и эластичных убеждений. Он, кричавший, что ненавидит компромиссы, увяз в них.

 

21

 

    Жаль, что режиссер не воплотил в спектакле идеи «нового театра», высказанные Хендриком, например, прожектор, бьющий в зрительный зал. Почувствовать себя «людьми с улицы» людям с улицы в зале не удается. Как бы ни перешагивали актеры рампу, временная, да и просто дистанция между исполнителями и залом оказывается непреодолима. Попытки вовлечь публику в повествование есть, так актеры спускаются в зрительный зал, один из них (Алексей Агапов) старательно всматривается в глаза зрителей, пытаясь вызвать нужный  для «спектакля в спектакле» дискомфорт публики, но этим и ограничиваются. Здесь зрителям в высшей степени комфортно:  их убаюкивают дивными  мелодиями и паузами, радуют глаз пестрыми декорациями, развлекают танцами (особо примечателен в спектакле номер очень пластичной Надежды Борисовой), разъясняют метафоры (когда в сцене репетиции «Гамлета» эффектно возникает череп, то весь эффект нарушается пояснением того, что это, оказывается, череп Йорика). Герой уезжает на съемки в Мадрид и не торопится назад в лихорадочный Берлин – эта информация озвучивается со сцены и подкрепляется киноколлажем. В нем Хендрик-Кравченко подрисован в фрагмент старого фильма о тореадоре, так и не одолевшем быка.  Это настолько простая и неинтересно с визуальной точки зрения оформленная метафора, что жаль отведенного  на нее сценического времени. В этом же видео пламя в бокале накладывается на известие о поджоге Рейхстага, которое и без того озвучивается в спектакле, т.е. у видеофрагмента кроме сомнительного внешнего эффекта не находится ни функционального, ни эстетического значения.  Вообще, лишнее обыгрывание и отсылка к кино не идет спектаклю на пользу, не обогащает его, напротив, создает во многих сценах эффект вторичности.

 

22

 

    Гамбургских коллег Хендрика, спорящих больше о костюмах и реквизите, нежели о трактовках образов, волновал только один вопрос: «Откуда мы выходим?», его же более интересовало, куда он придет, до каких степеней возвысится.  «Главное не как начинаю, а чем закончу», — утверждал Хендрик, репетируя «веселую историю с грустным финалом» (так отзываются об оперетте Франца Легара). В спектакле предусмотрено несколько (ложных) финалов. Приветственные авансы публики в первые мгновения оказываются финальными для спектакля, который разыгрывают персонажи-артисты из «Мефисто».  Спустя несколько эпизодов интересно наблюдать игру сценографа Марии Трегубовой с пространством: зрители наблюдают за актерами, кланяющимися  лицом к заднику сцены – так в зале МХТ создается ощущение «закулисья», поддержанное многочисленными занавесами. Публика видит как проносится по сцене огромный белый лебедь (опереточная декорация «Царевича»), но видит его с изнанки. Лебеди (но уже черные) возникнут и во втором акте – ими одарят  Хендрика, как когда-то высокочтимого идеологами нацизма Рихарда Вагнера. Эта изнаночная, обратная сторона происходящего оказалась отыграна в спектакле только на уровне декораций и микроэпизодов: вот любимица генерала актриса Лотта Линденталь (обаятельная Лариса Кокоева) дарит Хендрику красивый баварский перстень, вскользь упоминая, что он принадлежал какому-то Либерману, которого, вероятно, к тому времени нет и в помине; а вот и коллеги Хендрика, обыкновенно не читавшие газет, начинают вчитываться в них, штудируя не только страницы, посвященные культуре… 

 

23

 

    Пожалуй самое большое раздражение и сомнения вызывает персонаж убежденного нациста Микласа, не менее убедительно сыгранного Андреем Бурковским. Его то и дело норовят накормить или напоить, чтобы заткнуть, не слышать его ненавистнических рассуждений. Микласа, разочаровавшегося  в нацистах (но не в нацизме), бывшие товарищи по партии подвергли суровой расправе. Персонажу придуман эффектный предсмертный эпизод: он покидает сцену в танце с забранными за спину руками, не сломленный духом, смеющийся в лицо своим палачам. О его гибели на сцене узнают в момент репетиции «Гамлета», и это известие накладывается на реплику: «Какого обаянья ум погиб!/ Соединенье знанья, красноречья.  /И доблести, наш праздник, цвет надежд».  Даже Хендрик просит коллег почтить вставанием смерть своего заклятого антагониста.  Слишком много находится у режиссера почестей для персонажа, говорящего в финальном монологе: «Меня провели. Они хотели власти. Больше ничего <…> Они же хуже жидов». Антисемит и нацист вдруг обретает в спектакле жертвенный ореол героя. Режиссер счел этого персонажа жертвой обстоятельств, словно бы говоря, что искренне и добросовестно заблуждающийся достоин снисхождения. Если не знать режиссера, то можно плохо о нем подумать, ведь, если продолжить эту логику, можно дойти и до оправдания Гитлера, который был вполне искренен в своих заблуждениях

 И СНОВА НЕ КОНЕЦ…

24

 

«ТЕАТРОН»

Фото Екатерина Цветкова с сайта МХТ им. А.П. Чехова.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире