Продолжение. Начало см. «Чайка». Часть 1: холодно, холодно, холодно и «Чайка». Часть 2: пусто, пусто, пусто http://echo.msk.ru/blog/emiliya_dementsova/1472282-echo/

 

 

…«У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия», — во втором акте декорация меняется, напоминая декорацию «Чайки» 2011 г. В ней подробно воссоздан быт дома Сориных с тяжелой основательной мебелью и предметами интерьера. Экрана не будет, как в страшном сне Треплева, «будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю». То, что было «холодно, пусто, страшно», станет «сухо, черство, мрачно».


Петр Сорин — Сергей Сосновский

Сорин, переживший инсульт, проявляет признаки жизни, — хочет жить. Требует внимания, лечения, сочувствия к нему, «человеку, который хотел», желал быть литератором, мужем, горожанином. Все это сбылось, но у других. Добрый утешительный доктор тут как тут. Нет театрального допущения в том, что Дорн-Табаков старше Сорина-Сосновского. Суть не в годах, не в цифрах, а в качестве жизни — доктор прожил ее «разнообразно и со вкусом», а действительный статский советник — «по судебному ведомству»… Вприкуску, а аппетит не растерял, доктор напоминает, что «по законам природы всякая жизнь должна иметь конец». Его доброта — доброта валерьяновых капель и эфира. Он уже не лечит, но облегчает страдания. Знает все диагнозы и анамнезы завсегдатаев дома Сориных, выслушивает их («На что жалуетесь?»), кивает сочувственно, напевает, закатывает глаза, прикусывает губу, но рецептов не дает. Пользует анестезией, помогая притупить боль. До поры. Склянки лопаются, то ли дело люди. Дорн-Табаков честен и равнодушен, ложных надежд не сулит. Потому и алкоголь, и сигареты не приемлет. Одним только своим видом внушает некоторый покой, дескать, если что случится, то всегда рядом есть врач. Если не спасет, то засвидетельствует.


Евгений Дорн — Олег Табаков

На сцене огромная шарообразная люстра. Как луна. «Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна». Луна Тригорина — неотвязная мысль о том, что он должен писать, — освещает кабинет писателя Треплева. За одним столом Треплев играет-тоскует «Лунную сонату» (она то и дело звучит в спектакле — то мило, то завораживающе, то гнетуще); за другим — Полина Андреевна, как и дочь в черном, переписывает его рукописи. Следит точно по тексту, дабы не упустить чего. Так и режиссер, внимательнейшим образом прочитав текст пьесы, оставил за ним главное место в спектакле. Текст не подвел, вывел на нужный тон, заставил публику слушать и вслушиваться. «Чайка» здесь стала очень личной, семейной драмой, камерной, преодолевшей пространство Основной сцены, хрестоматийность и растиражированность пьесы. На этот раз режиссеру психология оказалась важнее психиатрии. Не быт здесь в центре внимания, не «пощечина общественному вкусу», не упреки в адрес театра, хотя эта последняя тема пунктиром заявлена в спектакле.


Ирина Аркадина — Марина Зудина,

Константин Треплев — Игорь Хрипунов

Нынешняя «Чайка» формально принадлежит «Табакерке», хотя большинство актеров, занятых в ней, приписаны к МХТ. И МХТ как место действия придает спектаклю дополнительный смысл. Спектаклю, рефреном которого стала фраза Полины Андреевны: «Время наше уходит». Речь не только о возрасте, не только о предупреждении Аркадиной, что и ее время уходит, на ее место приходят Заречные, не только о тригоринском беге наперегонки со временем. В этой фразе ответ на вечное противоречие старых и новых форм. «Всем хватит места», но именно время рассудит. Пусть убывающее, пусть переменчивое. Неумолимое.

 Постановки по пьесам Чехова традиционно меряют одноименным эпитетом: этот спектакль «чеховский», а тот — нет. Никто не знает доподлинно меру «чехова» на единицу сценического действия, но как бы то ни было, спектакль К. Богомолова верен тексту автора, его острому скальпелю, его внутреннему непокою как никакой иной. Многие поспешили счесть такую верность за провокацию, дескать, режиссер бросил в пасть публики, привычно ожидающей от него выкрутасов и аттракционов, читку вместо спектакля.


Борис Тригорин — Игорь Миркурбанов

Текст, конечно, — только повод для спектакля. Если же театр стремится проиллюстрировать текст, используя возможности сцены, то именно это и резонно называть читкой. По ролям. На публике. Околотеатральные «хранители традиций» (не всегда, впрочем, понятно, кто поручил им это хранение и о каких именно традициях идет речь) в таких случаях говорят о том, что режиссер благородно уступил место автору. Иными словами, скрылся за гробом. Режиссерская трактовка всегда противопоставляется авторской (на то, видимо, тоже есть своя традиция). Автор, как правило, ответить не может, а ответ режиссера априори неверен. Нов, быть может, интересен, но неверен. Почему-то. И никак не смириться с тем, что даже такая норма и недосягаемый образец, каким стала «Чайка» К.С. Станиславского и Вл.Ив. Немировича-Данченко при жизни А.П. Чехова, была режиссерским спектаклем, а не иллюстрацией к пьесе. Текст один, а «списков» (театральных) множество. Те, в которых меньше разбора и фантазии, больше укоренившегося и стереотипного, считаются сегодня иллюстрациями, претендуют на истинность. Смотрятся, однако, такие подлинники за редким исключением как шаржи, как движущиеся, но мертвые картины. Это «милый» театр в треплевском смысле этого слова. В сравнении с ним «Чайка» К. Богомолова — пример того, как «пала сцена». Не к ногам зрителя, не на потребу публике. Просто сократилась дистанция, исчез пробел между зрителями в зале и зрителями на сцене.

 


Борис Тригорин — Игорь Миркурбанов,

Ирина Аркадина — Марина Зудина

«Чайка» не может не быть о театре, но летать ей вольготнее без театральности. Доктор Чехов устами доктора Дорна предупреждал: «Если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь». Живопись, иллюстрация — не цель театра. Мелка. «Нет живых лиц», — будет жаловаться Нина, но Треплев, шевеля бровями, утрируя мимику, наглядно покажет, как выглядят порой «живые лица» на сцене. Не о «старых» формах речь, не о том, «что старее, то хуже», ведь талант и текст не имеют возраста, речь об отсутствии сомнений у иных театральных деятелей, как симптоме омертвения. «Чайка» же К. Богомолова по форме — спектакль общепримиряющий. В ней актеры «старых» и «новых» форм одинаково понимают, что «время уходит», а потому нельзя «ни прятаться, ни лгать»…

 Новая версия «Чайки» — спектакль сомнений, постоянных сверок и сопоставлений с первоисточником. Через этот анализ и приходит уверенность в избранной трактовке. Не как в единственно верной (в том и основное отличие от иллюстративного театра), но как в одной из верных. Чехов вариативен, но именно в его вариациях и нужно блуждать. Выбираться из лабиринтов, противоречий, не упрощать, не адаптировать, не подминать под заранее выбранную для спектакля тему, но сохраняя полутона, выделять из текста то, что важно для режиссера сегодня. Из текста. Потому мысли о том, что К. Богомолов «ограничил себя рамками текста», или «самоустранился», или «посмеялся над публикой, предложив ей текст автора в чистом виде», мелки и недостойны ни автора, ни театра, ни режиссера. Да и не бывает текста в чистом виде. Всегда есть соавтор-читатель, его восприятие, опыт, воображение. Не найти чистого Чехова: ни в театре, ни в библиотеке, ни в доме-музее. Чехов был-есть-и-будет, а чистый Чехов — по той же формуле, но с частицей «не».

 Режиссерская, что никак не противопоставляет ее автору, «Чайка» К. Богомолова по форме может показаться простой. В простоте и подвох. В наисложнейшей простоте. Математически выверенной. До интонации, до жеста. Нет в ней скупости, напротив, всего довольно — и чувств, и боли, и того, что непременно должно быть, — любви. Сцена пуста, но нет пустоты в спектакле, верно уловившем тон чеховской драматургии. В ней все действия, все поступки совершаются за сценой, между строк, за занавесом. Попробуйте выделить «логлайн» (описание сюжета, выраженное в одном предложении) и выйдет «небольшой рассказ», с паузами, уточнениями, противоречиями… Не то, что главных и второстепенных, здесь действующих лиц с трудом найдешь.

 Не превратить «Чайку» в чучело, помимо прочего, удалось режиссеру. Дважды. Помните, Тригорин поручил сделать чучело из убитой чайки? Вы помните, а он забыл. «Сюжет для небольшого рассказа» стал рассказом. Так к чему в памяти держать, тем более на книжной полке? В голове «ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет»… А заказ выполнен. На сцене появляется «чучело» Нины Заречной. Выпотрошенное. Иссушенное. Поседевшее. Роль Нины во втором акте исполняет Роза Хайруллина. Контраст ярчайший, но после улыбки, завершившей первое действие, это явление, эта перемена уже не могут напугать. Она жить торопилась, чувствовать спешила, «гнала лошадей, гнала», мечтая о колеснице, а ныне живет третьим классом. И по Треплеву, по Тригорину, по Чехову: кругом все «одно и то же, одно и то же». Круговая композиция — это красиво в театре и страшно в жизни. Все дебюты (любовь, роли, ребенок) позади. Была девушкой в белом, девушкой в голубом, жизнь окрасила в серо-коричневое (оттенки костюмов Тригорина и Треплева из первого акта). Уже не мечтает — все сбылось — и актерство, и связь с Тригориным, которого, испытав муки творчества, она за муки же полюбила вновь и с новой силой. Дым любовный вытеснился сигаретным. Но любовь осталась. Не к писателю, цитирует она, по иронии, Тургенева, не к «обложке», к своему автору, а вдруг он ее перепишет, вдруг приберег для финала счастливый конец? Это уже не мечта, не надежда, а вера. Ее «насильственное представление». Ее луна.


  Нина Заречная — Роза Хайруллина


В первом акте за Ниной струился свет, во втором — в полутемную комнату за ней входят тени из пьесы Треплева, тени озера, тени прошлого. «Ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни», — ее теперь даже не сыграть. Тихо, без знаков препинания, без слез (выплаканы) речитативом твердит свою исповедь Заречная-Хайруллина, «перечень взаимных болей, бед и обид». Треплев на нее и не взглянет на прощание. Сбывшегося не избыть, а для новых мечтаний-метаний нет уже времени. «Время наше уходит», ушло. И прав был доктор Дорн — «всякая жизнь должна иметь конец». Треплев последует предписаниям врача. И так ведь не было ни одного живого лица (это повторит Тригорин со слов Заречной), ни в книгах его, ни в зеркале. Не перенесет он жизни, «ни такой, как она есть, ни такой, как она представлялась в мечтах». Пусть и сбывшихся.

 …Доктор объявит причину смерти. Услышат ее все, кроме матери. Снова зазвучит полная боли, тщетности, «бесприютных скитаний» «Лунная соната». Зазвучит не о любви, о смерти. Скорбно. В танце уведет Аркадину Тригорин. И он писатель, и она актриса, попали и они в круговорот. Теперь их ничто не разлучит. Маша стянет скатерть за столом для игры в лото как глазет, занавес заскользит по сцене. Чайка на нем расправляет крылья. Летит.

Евгений Дорн — Олег Табаков


 Фото ГАЛИНЫ ФЕСЕНКО



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире