Продолжение. Начало см. «Чайка». Часть 1: холодно, холодно, холодно

...Титры сообщат: «Три дня спустя»; скамейки развернут к зрителям. В первом ряду на разных скамьях встретятся писатель и «сюжет»,разглядят друг друга получше и сойдутся. Все при нем — книжка, ручка, портсигар, пепельница. Угрюм, хмур, «сыт по горло», грубоват. Перегоревший. Усталый человек. От всех и всего, более от разговоров. Рядом она, Нина, стало быть, с ней надо говорить. Надо. Авось и пригодится, как тема, сюжет, деталь… Она ждет и ловит его слова, и он постепенно ловит себя и ее на каждой фразе, на каждом слове, потому что должен писать. Раньше хотел, а теперь должен. Разговор начинается как интервью. Нехотя, вальяжно, играя серьезность, говорит он ей о себе в искусстве. Сидит вполоборота, почти не смотрит в ее сторону, но вдруг замечает, как она слушает. Давно никто так не слушал: искренне, добродушно, без прищура. И просыпается, прорывается что-то через развязность разомлевшего на солнце, приехавшего в деревню как «на этюды» писателя. Проверяет ее этой своей развязностью: «Вааще», что вы за штучка?» Видит ее насквозь: ее поклонение, иллюзии, восторг, ее желание не столько быть интересной, сколько заинтересовать его. Да и себя видит без прикрас. Исписавшегося «на перекладных», потерявшего все то, что видит в ней, наивной, непосредственной. А она смелеет, подсаживается ближе. Познакомившись, долго не выпускала его руку (он тогда молчал — за него говорили о нем), теперь кладет свою ладонь на его, его руку на свое колено. И он все примечает, и все понимает. И смотрит не в лучистые, становящиеся чуть лукавыми из-за его присутствия глаза, но на ее тело.



 Борис Тригорин — Игорь Миркурбанов,

Нина Заречная — Светлана Колпакова


Тригорин-Миркурбанов замкнут в молчании, но расточителен на бумаге. Он не делает себе труда обольщать Нину. Как та рыба из озера, она сама плывет ему в руки. И удочки не нужны. Тригорин предупреждает Заречную: «Я фальшив, и фальшив до мозга костей». А она думает — «заработался», ведет себя с ним откровенно. И он вдруг откровенничает о сокровенном. О писательском. О том, о чем до того говорил начинающий писатель Треплев: «об одном и том же, одном и том же», засасывающем. О карусели, о повторах, о жвачке, в которые превращается жизнь. «И карнавальные маски — по кругу, по кругу!» — читатели, поклонники, критики. Заело. Жалуется не на то, что пишет хуже Тургенева, а на то, что время диктует свое. Быстро диктует. Не поспевает за ним, не поспевает писать «о народе, об его страданиях, об его будущем» (здесь актер поднимает глаза вверх). Время пейзажистов уходит. Литературе требуется гражданин Тригорин. Я «пишу-пишу», кивает, машет рукой, дескать, долженствую, «пишу-пишу». Она целует его, а он пишет-записывает. Снова начиная с пейзажа, с озера… Не соблазнитель, напротив, соблазнившийся. Новой страницей, новым вдохновением, не столько новизной (поклонницы — этап пройденный, пережитый), сколько предощущением новизны. Это чеховское «но вдруг» — потерянная, как ему казалось, способность удивляться.

Борис Тригорин — Игорь Миркурбанов,

Нина Заречная — Светлана Колпакова


«Агамемнон я, что ли?», — жертвы он не принесет, но чужую примет. Жертва — воля тех, кто ее приносит. А у него: «Нет своей воли». Заречная подарит ему свою жизнь, но примет он лишь отдельные строки «Дней и ночей». Целая жизнь тяжелее чугунного ядра нового сюжета, она тянет не к столу, к поступкам, к тратам себя и переменам, тянет с той дороги, на которую с таким трудом выбивался и на которой становится все теснее, все больше обгоняющих.


В день отъезда, когда музыка Фаустаса Латенаса повторяющимися переборами тревожно будет отсчитывать минуты, в последней сцене Тригорина и Заречной Нина обратится к нему из зрительного зала, снизу-вверх. Он на сцене, на пьедестале. В ее глазах он идеал. В отличие от Аркадиной, лишенной иллюзий на его счет. Закадровый голос Тригорина вдруг звучит в спектакле, его мысли, колебания. Актер на сцене стоит без слов, но на фоне слов. Играет мысли: нервен, душевно возмущен, четок и точен в жестах. Рядом умная женщина, хорошая актриса будет фальшивить ему комплименты, кормить мармеладом, которого он не переносит, фальшивить нарочно, ибо знает, что он чувствует фальшь. Слова Аркадиной о Тригорине — таланте, уме, надежде России — обретают в спектакле противоположный смысл. Вызывают его улыбку. Горькую. Аркадина напоминает Тригорину о том молодом начинающем боязливом писателе, преисполненном иллюзий и надежд, которого он предал в себе.



Борис Тригорин —Игорь Миркурбанов,

Ирина Аркадина —Марина Зудина


 «Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…» — говорит Тригорин. «Мечты кипят; в уме, подавленном тоской, // Теснится тяжких дум избыток». Аркадина его понимает, Заречная манит. Придется ухитриться «и тут и там». И никто не будет мешать писать, но того, о чем мечтал, — не напишется. Будут и тиражи, и мило-талантливые отклики, и дрянно на душе. «И с отвращением читая жизнь мою, // Я трепещу и проклинаю»… «Но строк печальных не смываю».

В спектакле бранятся и выясняют отношения спокойно, даже сдержанно, и тем больнее ранят. Сидят рядом, то закрывают глаза, то прячут их, ибо слишком хорошо видят друг друга. Аркадина тревожит болевые точки, убеждая его в удобстве и не расторжимости их союза, доводит его и себя чуть не до влаги в глазах, до правды. Она плачет сперва театрально, и Тригорин вытирает ей слезы платком, а после, когда сцена объяснения плавно перейдет в сцену отъезда, слезы актрисы сменятся слезами женщины. Пройдет время, и у Заречной от слез счастья останутся одни только слезы. Но озеро не перельется.

 Те же скамейки. Те же на них. Не сидят рядом. Не глядят друг на друга. Не прощаются. Он уезжает от нее, она — за ним. Она надеется, что их «души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ», он называет ей свой московский адрес. И пробует несколько эпитетов из записной книжки на слух — про глаза, улыбку, чистоту — не звучат ли фальшиво. Читательница верит. У Чехова в этой сцене «продолжительный поцелуй», у Богомолова — между героями нет даже визуального контакта. Но эта краткая сцена, пожалуй, самая чувственная в спектакле. Без порывов, придыханий, «нечаянностей впопыхах». Несколько мгновений как «восемь строк о свойствах страсти»…

«Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь». Солнце зайдет (Тригорин скроется за кулисами), а улыбка останется. На сцене Заречная одна будет улыбаться в камеру, передающую ее улыбку крупным планом на экран. Улыбку лучезарную, чистую, светящуюся, переливающуюся предчувствием счастья. Сцену, с которой звучало «люди, львы, орлы…», заполняет песня о «желтом огнегривом льве» и «золотом орле небесном». А на заднике сцены — точно по тексту — «светел взор незабываемый». Заречная пропадет в темноте кулис, а улыбка ее так и останется сиять на экране. Кто-то рассмеется, припомнив чеширского кота, но тут же ужаснется этому смеху. Одно мгновение отделило самую чувственную сцену от самой страшной. В фильме «Ночи Кабирии» героиня Джульетты Мазины, потеряв все, улыбалась в конце так, что Ватикан удостоил эту улыбку премии. В этой улыбке была надежда, луч во тьме. Улыбка Заречной-Колпаковой страшна потому, что вдруг приходит осознание, что антракт —это пропасть, в которую неминуемо попадет Нина. За то время, пока зрители «едят, пьют, ходят, носят свои пиджаки», Заречная потеряет все: и себя, и ребенка, и любимого человека. Мечтала о городе золотом, как о небе в алмазах, а судьба уготовила ей сначала «Славянский базар», а потом и дорогу в Елец третьим классом. «За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование…» — романтику тягот и невзгод сменит горе. Без всякой романтики. И вот на полупустой сцене вдруг возникнет то, что не смогла сыграть, но воплотила в жизни Заречная: холодно; пусто; страшно. Грязные стены, мутные стекла — это затягивающееся (и затягивающее) бурой тиной озеро. Уже не колдовское, чары спадут во время антракта. «Чайка летит над своим отраженьем // В гладкой воде. // Тихо, как перед сраженьем. // Быть беде»....


Продолжение следует…


 Фото ГАЛИНЫ ФЕСЕНКО




Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире