«Мечты сбываются и не сбываются, // Любовь приходит к нам порой не та…» Даже, если ее и пять пудов. Сбываются заветные, затаенные, неодолимые, а человек обманут. Обманут больше, чем если бы загаданное не сбылось вовсе. Мечтали стать актрисой? Будьте ею, незнающей, что делать с руками и голосом, знающей лишь, что играете ужасно. Мечтали о славе? Будьте ославленной. Мечтали о нем, недоступном и притягательном? Будьте им брошенной. Мечтали скрасить жизнь той, что всегда ходит в черном? Будьте с ней — черный цвет имеет оттенки. Мечтали быть писателем? Будьте маленьким литератором или известным беллетристом, бранимым или мило-талантливым, но не переносящим собственных писаний. Говорят, если Бог хочет наказать человека, Он претворяет его мечты в жизнь. Мечтаем, загадываем, жаждем быть наказанными. Мечтают вслух или про себя, всегда восклицательно, не думая о последствиях-многоточиях, не мучаясь вопросительным «а что потом?». Только бы сбылось. Живем между «что было» и «что будет», недовольные настоящим, не замечая, что «чем сердце успокоится» это и есть «что было». Успокоится прошлыми радостями, пусть их и недостача, и пережитыми печалями, что пережиты. Сердце обязательно успокоится. Переболевшее, измечтавшееся, оно заслужило покой. Остановится или лопнет, как склянка с эфиром.



Нина Заречная —Светлана Колпакова

Константин Богомолов второй раз обращается, а, вернее, возвращается к «Чайке» в Театре п/р О. Табакова. В третий, если считать фрагмент из спектакля «Идеальный муж. Комедия», в котором звучит, и титры на экране это подтверждают, «отрывок из замечательной пьесы Чехова «Чайка»: «Вы министр резиновых изделий, я — звезда русского шансона… Попали мы с вами в круговорот». Действительно, замечательная пьеса — уж сто с лишним лет прошло, а в ней все замечают и замечают что-то новое. И не дает покоя эта комедия. Смешна настолько, что не до смеха. Она всегда в репертуаре: в разных театрах — разная высота полета, так что и сравнивать одну с другой иной раз нет никакой возможности. «Посравнить да посмотреть» «Чайки» одного режиссера — соблазн.


 

Борис Тригорин —Игорь Миркурбанов

Ужель «новая версия» (именно так заявлен спектакль в программке) предполагает отказ от старой? От «старой» «Чайки» «новых форм», в которой, как в «общей мировой душе», слились «плачущее небо под ногами» Шевчука и «облака» Галича, «издалека долго…» и «пусть тебе приснится Пальма де Майорка», голос Гагарина и речь больного шизофренией. Внешними эффектами, однако, режиссер тогда не ограничился, пьеса обязывает — «на одном впечатлении далеко не уедешь». То, что публика и даже актеры сочли за эпатаж и шокирующие выходки, оказалось режиссерским экспериментом над участниками спектакля по обе стороны рампы. Эффект дежавю — например, именитый актер Константин Хабенский в роли именитого писателя, или известная актриса Марина Зудина в роли известной актрисы Аркадиной, — и все это без примет времени (координаты в том спектакле сбиты), но в примечательном месте — сцене МХТ — родовом гнезде «Чайки». Именно здесь актерам и публике, привыкшим, если не к «старым», то традиционным формам, открыли новое и нетрадиционное, срезав наросты и счистив отложения штампов, привычек и обыкновений.

Та «Чайка» говорила о том, с чем всю жизнь боролся Чехов, — о пошлости, констатируя, что «в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил» он все-таки проиграл. Речь в спектакле шла не о засилье пошлости, или опошленном, но о ее проникновении в те сферы, которые, казалось бы, должны хранить иммунитет. Та «Чайка» (хотя почему «та», просто «Чайка») разоблачала в интеллигентном интеллигентское, изобличала в реальном — театральное, указывала на разучившихся «быть», умеющих только «казаться». Подбитая чайка, торчащая из черного полиэтиленового пакета, валялась на сцене, об нее спотыкались, кривились при ее виде, неприглядное же воспринималось как норма, данность, порядок вещей… Со сцены частенько хотелось отвести взгляд, но можно ли на зеркало пенять? Такой была «Чайка» К. Богомолова в 2011 г.

«Табакерка» стремится сроднить два спектакля. На поверку — две совершенно разные, независимые друг от друга версии. Новая программка (2014 г.) указывает дату «старой» премьеры – 2 июня 2011 г. (а на сайте театра — 8 марта 2014 г). «Все врут календари»? В программке-журнале в статье без подписи, в излюбленном жанре театра «о том, как надо понимать спектакль», указано, что режиссер, «по сути, представил зрителям новый, почти ни в чем не похожий на предыдущий спектакль». Это «почти» проявляется в отдельных элементах декораций, переосмысленных Ларисой Ломакиной, в том, что части артистов доверены те же роли, в том, что спектакль, числящийся за «Табакеркой», по-прежнему играют на сцене МХТ им. А.П. Чехова. На этом подобия исчерпываются. Ах да, автор тот же. Неужели же этого довольно, чтобы счесть, что одна «Чайка» переросла (в) другую, тем более заменила? Это же не «№ 13D», где «все как было и все не так». По меньшей мере, подобная мысль несправедлива к новому составу спектакля, как и та же программка-меню, всех и все разъясняющая, сообщающая, какой образ из чего и кого состоит. В ней нелепости вроде: «Нина Заречная разная в начале спектакля и в его финале», и совсем уж неприличное: «Игорь Миркурбанов делает Тригорина совсем не таким, каким он был в первой версии». Иными словами, зрителя уведомляют, что один актер не будет копировать манеру другого, что новый исполнитель, оказывается, сам ответствен за свою роль? Если новая (во всех смыслах и по всем параметрам) «Чайка» К. Богомолова и комедия, то только благодаря программке.

Итак, «Чайка». Переосмысленная, а не переделанная. Новая, а не возобновленная. Без кредитной истории прошлой постановки, но с кредитом доверия (или недоверия) к ее режиссеру. Разве что снова нет примет времени: сюжет «Чайки» в нейтральном временном промежутке — между Чеховым и нами. Это помогает избавиться от ощущения, что на сцене персонажи. На сцене — люди. Мы слышали о них, может быть, даже читали, но видим впервые (и не важно, сколько «Чаек» в вашем зрительском багаже). Эффект безвременья, но в нем черты настоящего времени, которое никак не может стать «нашим», отпустив, освободившись от прошлого.

На сцене четыре ряда длинных скамей, продолжающих зрительный зал. Три ступеньки отделяют сцену от зрителей, еще три — сцену любительскую (сцену на сцене) от профессиональной, мхатовской. Задник время от времени превращается в экран. На нем изредка вспыхивают скупые титры — «Лето. Вечер. Усадьба семьи Сориных. Дачный театр». Все, как хотел Треплев — «декораций никаких», «пустое пространство». Но не пустое по смыслу.


 

Евгений Дорн — Олег Табаков,

Маша — Дарья Мороз

Камера, экран, титры — все это стало традиционным для спектаклей К. Богомолова, но набор этих выразительных средств каждый раз по-иному перетасован. Экран установлен не сбоку, не над сценой, а позади актеров. На полупустой сцене, где в первом акте нет ничего, кроме выцветших, запачканных стен, помоста и скамей, в центре внимания — актеры. Экран не отвлекает от них, лишь выхватывает крупные планы для зрителей дальних рядов и играет с восприятием зрителей первых рядов партера. Первые эпизоды актеры играют против неписанных правил — спиной к зрителям. Режиссер сразу легко разрушает (разрешает) одну из театральных условностей, показывая, что театр — это не только «живые лица». Многие вещи «со спины», с изнанки, точнее, чем с «лицевой» стороны. На экране, играющем роль озера, того самого колдовского, как в гладкой, но мутноватой воде отражаются персонажи. Экран способствует и созданию интимности семейной драмы в обстоятельствах публичного существования. Он «обрезает» пространство, сводит внимание зрителя к тому или иному «лицу» в различных ракурсах. Нельзя смотреть «Чайку», игнорируя экран: в этом случае восприятие будет не полным.

Последний ряд скамей, как водится, — места для поцелуев. Здесь Маша (Дарья Мороз) и Медведенко (Данила Стеклов) ждут начала спектакля по пьесе Константина Треплева. Пыль. Уныние. Сор усадьбы Сориных. Маша пытается отчистить от него свое траурное, идущее ей и пьесе платье. Она, отчаянно любящая, отчаявшаяся от ответной нелюбви, исполнит свой «спектакль»: заслышав голоса Треплева (Игорь Хрипунов) и Сорина (Сергей Сосновский), она нарочно поцелует Медведенко.

«Красное небо. Начинает восходить луна», — читает титры на экране Нина Заречная (Светлана Колпакова) и восходит на сцену. Крупная, румяная, пышущая жизнью, здоровьем, «как эта глупая луна на этом глупом небосклоне», деревенская девушка. Еще один титр черным по белому сообщает — «Дерево». Залу словно бы напоминают, что в пьесе «мало действия, одна только читка». Зал читает. Зал смеется, переговаривается. Переговариваются и на сцене точно так, как в зале: без театральных жестов, спокойно, даже тихо (благо, на авансцене и над сценой микрофоны). Разговаривают здесь как люди, не как актеры, не пренебрегая, однако, сценической речью.

 Евгений Дорн — Олег Табаков,

Ирина Аркадина — Марина Зудина

В зрительном зале (том, что на сцене) появляются первые зрители, и та, которая не умеет, не желает быть «из публики» — Аркадина (Марина Зудина). Спектакль начнется прежде, чем Заречная поднимется на сцену. Аркадина будет декламировать, играть; чтобы ответить ей, сын вынужден будет подняться на сцену — только так можно привлечь внимание актрисы. Ее имя «треплют в газетах», а он просто Треплев. Пока не возьмет в руки оружие, никто его и не заметит. Не находя нужных слов, он сойдет с подмостков, а потом и вовсе убежит с мхатовской сцены в зал, после неоконченной, несостоявшейся премьеры.

Нина Заречная на подиуме, как ребенок на табуретке, будет декламировать четко, уверенно, искренне затверженный, но не понятый текст о людях и куропатках, а в «зале» не будут сидеть без дела. Треплев, как режиссер, будет жестами показывать ей, куда девать руки, когда ускорять темп речи; Аркадина будет комментировать происходящее и играть, пусть и не на сцене; Тригорин (Игорь Миркурбанов) — скучать, глядя то в пол, то в потолок, то на часы; Дорна (Олег Табаков) будет то и дело отвлекать ревнующая его взгляд Полина Андреевна (Ольга Барнет)… А после, когда пьеса будет кончена прежде времени, на том берегу будут петь, а на этом — только скучать и говорить. Не о провалившемся спектакле даже, каждый о себе, о своем, не слушая друг друга. И так на протяжении всей пьесы. У кого нет своего, слушают того, кого хотели бы видеть своим: Маша — Треплева, Заречная — Тригорина. А иные смотрят за «своими»: Аркадина — за Тригориным, Полина Андреевна — за Дорном, Шамраев (Павел Ильин) — за Полиной. Но Аркадина не доглядит…

Продолжение следует…



Фото ГАЛИНЫ ФЕСЕНКО





Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире