Начало… Продолжение следует…

Упреки в правовом нигилизме не сходят с уст законодателей: население ни себя не соблюдает, ни законы.  Из уст в уста население пересылает упреки обратно, требуя, чтобы ему показали пример. И получает показательные процессы…  Население реагирует телеграммами. Деликатными, чтобы не подпасть. Пишет, что учиться и блюсти готово, а вместо подписи – сноска на библиотечный учебник педагогики, в котором предписано учить личным примером. И подпись – «Жду и надеюсь».  Сверху посылают… квитанцию на штраф за просроченную библиотечную книгу и книгу в подарок: учебник по этикету с закладкой на том месте, где сказано, что переходить на личности не красиво. Неунывающее население начинает искать примеры в истории и покупает  соответствующий учебник.  А лучше не соответствующий (т.е. тот, что не реформи-модернизи-цензури ровали). Чем более достойным руководствоваться руководимым? Руководство! Дай пример (из своего состава, хотя бы кем-то пожертвуй, а?). Не дает примера, но примерного поведения требует.  А у истории –  всего и всех в ассортименте.  Много историй: про послушание и  подчинение, про соблюдение и  повиновение в том числе законам и приказам. В литературе (что попала в топ школьной программы) «немеют пред законом». История же, что твоя птица Гамаюн (или Говорун), как ее не архивируй и штабелируй,  вещает не о будущем, а в будущее о прошлом. Ее «уста, запекшиеся кровью»  не сулят, предупреждают, предостерегают от неверного шага.  Но голос  этого навигатора слух не услаждает, «грузит» и грозит.  Отключаем(ся).  Предпочитая сказки и мифы  всем прочим жанрам, держимся за «немеющую» литературу,  и летим на автопилоте, доверяясь выбранной в предводительницы Фемиде  (провозглашена али нет у нас диктатуры закона?!).  А Фемида наша не слепая (см. на здание Верховного суда), ей все видать.  Любит нас глазами, кокетничает, прикрываясь щитом.  Но мы знаем, что за ним меч. Но и весы не так безобидны – иной раз не хватает мзды для поддержания их равновесия и тогда уж меч. Шагаем под ним.  Позади, опять по А.Блоку, голодный пес, впереди, как положено в нашем светском государстве, не могущем выйти из сумрака,  «в белом венчике из роз» -  Фемида и закон и всё и все, кто за ним.  За ним, но по другую от населения (сокращенно – нас) сторону. Потому и живем не по закону, а подзаконно.  Мы с ним на разных уровнях: не нами и не для нас писалось, но на нас распространяется и  толкуется не в нашу пользу. Мы в толк не возьмем, а нас берут, толкут временами. Во все времена.  А иные (они не мы), обитатели лофта нашей страны, те, это верно, по, исключительно по закону. На нем и строят свой быт.  Законодательство как наборный паркет:  можно полюбоваться, а можно плюнуть и растереть. А если что не так, то ведь и отциклевать можно, и перебрать на досуге.   Отброшенные паркетные доски пойдут жильцам снизу на гробовые. Главное поддерживать температурный режим и следить за влажностью. У нас должно быть «тепло и сыро».

…Такая вот (не) задача. И к ней пример. История не наша, но мы ведь страна возможностей. А значит у нас возможно все. Пример законопочитания и следования приказам. Пример образцово-показательный настолько, что его показывают в театре. В Московском Художественном театре им. А.П.Чехова. А это уже намек на актуальность истории.  В истории этой и История, и байопик (история жизни). И творчества. Но к «ЖЗЛ» ее герой не относится, хотя герой, служивший своему знамени, принявший смерть со словами «Я готов»,  чем не герой? Только анти, протагонист спектакля и антагонист человечества. Впрочем, он один из нас. Наш брат. Спектакль так и называется «Брат Эйхман».

«Этот человек. Тот самый человек», — звучит в спектакле. И речь не о прототипе. В основе спектакля, созданного режиссером Хансом-Вернером Крёзингером  по пьесе Хайнара Киппхардта документы и протоколы допросов (более 3000 страниц) нацистского преступника Адольфа Эйхмана. Пьеса создавалась на протяжении пяти лет и вышла в свет после смерти автора. На премьерном показе  Ханс-Вернер Крёзингер отметил, что если бы пьеса не подверглась сокращению, то спектакль по ней шел бы 6 часов. Сыгранный дважды в МХТ «Брат Эйхман» длился 2,5 часа без антракта. Умелый режиссерский монтаж текста не оставил ни намека на недосказанность, ни толики ощущения «кургузости» инсценировки, на воплощение которой у команды спектакля было только две (!) недели. Впрочем, артистам театра, два предыдущих сезона практиковавшихся во французском (в рамках проекта «Французский театр. Впервые на русском») не привыкать. Немецкому орднунгу учиться не пришлось, а потому «Немецкий театр. Впервые на русском», даже благодаря одному только этому спектаклю (второму по плану и не последнему) можно считать и оправданным, и удавшимся. 

Один из авторов проекта представитель Немецкого культурного центра имени И.Гете Вольф Иро уведомил зрителей о том, что предлагаемая их вниманию работа «больше, чем читка, но меньше, чем спектакль».  Эта незавершенность, однако, нисколько не помешала восприятию публики. Может быть потому, что постановки немецких режиссеров по немецким авторам, исполняемые российскими актерами, объединены общим заголовком «О самом главном».  А о главном нельзя наговориться, ему очень даже подходит модная ныне форма «work in progress». Форма, подразумевающая постоянное развитие и стремление, форма, лишенная финальной точки.

«Брат Эйхман» -  театр документальный до запятой, до координат и минут времени и места действия (зрителям сообщены мельчайшие детали допроса), а, учитывая личность главного персонажа, – и театр политический. В документальном немецком спектакле нашлось место афоризму  Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу — полнота его одностороння». Эйхман (а точнее Айхман, по-немецки) в качестве одного из оправданий, контраргументов (о, нет, он не оправдывается) отвечает на обвинения, самокритично признаваясь, — «Я не специалист». Может оно и верно, ведь до него мир не знал специалистов в области «окончательного решения еврейского вопроса». Как человечество не перестает искать ответы в областях науки и философии, так и персонаж нашел нехитрый ответ на еврейский вопрос. Так и стал ответчиком.

Ханс-Вернер Крёзингер, без сомнения, специалист, и это не упрек в односторонности. В его творческой биографии значатся спектакли о геноциде в Руанде, войне в Косово, апартеиде в Южной Африке, войнах в Сомали и Дарфуре.  В «Брате Эйхмане» режиссера интересуют не столько обстоятельства, сколько психология «Человека в стеклянной будке» (так назывался один из многочисленных фильмов об Эйхмане).  В центре внимания его путь наверх, а точнее осознанное падение в преисподнюю.  От вечеринок в «Шларафии» (Schlaraffenland –сказочная страна с молочными реками и кисельными берегами; в Германии так называли компании молодых беззаботных бездельников) до рек крови и берегов, усеянных трупами; от членства в ротари-клубе (открытое неполитическое и нерелигиозное благотворительное объединение) до членства в НСДАП.

            Путь к спектаклю символичен. Его сыграли в помещении мастерских МХТ, дорога  к которым лежит через служебный вход театра, пост охраны, проверку списков. Узкое закрытое пространство через пару дверей выводит зрителя во внутренний двор театра, в огороженный домами и воротами кусок неизвестной Москвы, «колодец», а, учитывая обстановку спектакля, – секретный режимный объект. Мимо домов, ворот, вверх в горку, с сопровождением ведут зрителей в другое здание. Два лестничных пролета и публика занимает места.  Добро пожаловать в Айхманград (название из спектакля. Известно, что изолятор, в котором содержался Эйхман был обеспечен небывалыми мерами охраны (все подробности от метража до деталей быта озвучены в спектакле).  По ходу действия обстановка вокруг «сцены» будет прочитываться совсем иначе. Судите сами, — пространство без окон, с дверями на уровне импровизированной сцены и длинными тесными рядами стульев. На потолке и по стенам вокруг трубы,  озвученные со сцены описанием «милосердной смерти» (так именовалась газация) и кремации.  Уже на обратном пути, не сразу опомнившись, все еще ощущая себя во «внешнем периметре», другое название из репертуара МХТ на афише театра («Он в Аргентине») отсылает к Эйхману.  

            А ведь в сущности – ничего нового.  Все давно известно и популярно рассказано с кафедр Нюрнбергского трибунала и суда в Иерусалиме, миллионов экранов, трибун и подмостков. Учат в школе (по крайней мере, должны),  издают книги, снимают фильмы, ставят спектакли. В кроссвордах и тех мелькает слово «Холокост».  Правда, как оказалось, некоторые думают, что это название клея для обоев.   На просмотрах в МХТ таких обнаружено не было, если и были, то и это не беда – просветились.  Но знание не притупляет восприятие:  сухие цифры и факты о шести миллионах уничтоженных евреях,  бесстрастно, намеренно хладнокровно, летящие со сцены в зал производят больший эффект, чем сам по себе профессиональный спектакль.  Эффект не в цифре, которую невозможно вообразить, а в том, что она означает, в тех, неоплаканных, чей пепел всегда будет стучать в сердце. В спектакле перечень действующих лиц  открыт. Он не в программке, в тексте.  Звучат фамилии – Кальтенбруннер, Мюллер, Гейдрих, Глобочник.  А места действия простираются далеко за пределы условной допросной комнаты и вмещают Освенцим, Дахау, Треблинку. 

            Эйхман возникает  как тень на красно-коричневом занавесе, заслоняющем «четвертушку» сцены.  Тень человека гордого, стойкого, с высоко поднятой головой. Мгновенье и тень уменьшится, но, кажется, так и не исчезнет до конца спектакля.  От тени к свету. Яркому, бьющему в глаза свету лампы из допросной, направленному на зрителей. Длинный стол-подиум-эшафот, магнитофон и микрофон, — ничего лишнего. И ничего личного – аскетизму оформления (художник Елена Зыкова) здесь соответствует и манера игры – бесстрастная. Многочисленные паузы спектакля заполняет холод (а не прохладца) зрительного зала.

            Тихо, робко, растерянно шепчет Эйхман (Эдуард Чекмазов) разрозненные слова, считает что-то (жертв?) и называет себя «всего лишь шестеренкой в механизме».  Шестеренка, раскрутившая шестерню свастики.  Бессвязные слова обретут смысл по ходу действия. Собственно, по ходу рассказа о действиях и бездействии. На сцене, в общем, статика, обретающая удивительный по воздействию эффект: в зале ни кашля, ни шороха.

 Эйхман разговаривает сам с собой за неимением собеседника. Он, неуверенно, застенчиво стоя на сцене, мог бы при прочих равных вызвать жалость, если бы зритель ненароком позабыл кто перед ним. В этом одна из главных и вечных истин спектакля – в недопустимости забвения того, что хочется забыть как страшный сон. Забытое непременно повторится. Но есть у этого злопамятства (памяти о зле содеянном) и другая сторона: «В умении помнить кроится секрет искупления», -  написано на стене мемориального музея Холокоста Яд— ва-Шем в Иерусалиме.

            Забыться зрителям  и при желании не удастся: в спектакле нет лирических отступлений и «передышек».  Заключенного наедине с собой Эйхмана терзает не столько скудость быта, сколь одиночество. «Ах, было б только с кем поговорить», — и собеседник находится – капитан израильской полиции Авнер Лесс (Павел Ващилин). С его появлением документальность предисловия  превращается в документальный театр. Авнер Лесс по просьбе преступника ведет с ним беседу, отличающуюся от допроса только юридическими условностями. На магнитофоне загорается красная лампочка и, как водится, «все сказанное может быть использовано против вас». Эйхман вправе прекратить беседу в любой момент, вправе вычеркнуть из последующей расшифровки разговора то, что сочтет нужным, но магнитофонная катушка будет крутиться без пауз. То ли жажда выговориться, то ли желание оставить после себя литературное наследие, права на которое Эйхман предусмотрительно передаст в последнем письме супруге, — что бы то ни было, но устами исполнителя главной роли его персонаж задастся вопросом: «Какую роль я играл на самом деле?». Персонаж, не склонный к самокопаниям, ищет ответ, спасая свою шкуру, пренебрегая главной ролью и претендуя на эпизодическую. На исторической сцене быть в эпизоде или массовке, иной раз куда лучше, чем у всех на виду. Зрители же рассчитывают на откровение, самые наивные – на раскаяние. Откровений будет довольно, да таких, что окажутся одинаково годными и для романа, и для судебного протокола.

Продолжение следует…



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире