Часть 1

Трели птиц, стрекот кузнечиков, лай сторожевых собак, скрип кресла-качалки, свист пролетающего поезда…, разговоры на повышенных тонах, — так озвучена дачная идиллия в новой премьере театра им. Вл. Маяковского. Здесь раньше всех открыли дачный сезон. «Чудаки»! Таково новое название в репертуаре театра, в основе которого одноименная пьеса Максима Горького. Автор обозначил «Чудаков» как «сцены», оставив определение жанра за постановщиками и зрителями. Постановка Юрия Иоффе обрела уточняющий подзаголовок – комедия. Спектакль оказался верен и слову автора и избранному жанру, но и тут нашлось с чем поспорить.

«Чудаки» никогда не были на слуху. То ли дело «Мещане», «На дне», «Дети солнца», «Варвары, «Враги», странствующие по подмосткам. «Чудаки» были написаны не до, а после этих пьес, но в «нарицательный» репертуар автора не вошли. Сценические версии пьесы не слишком часты, и не столь разнообразны, потому нынешняя премьера «Маяковки» для многих является и премьерой пьесы. Зритель в общей массе не отягощен театральными вариациями на тему «Чудаков». Сравнивать можно лишь с телеспектаклями 1967 года с Олегом Басилашвили и 1989 в постановке и при участии Владимира Андреева. Из века нынешнего на память приходит спектакль Малого театра в постановке Константина Антропова (2000) и, номинированные на «Золотую маску» «Чудаки» Анатолия Праудина (2006). Разброс во времени значительный, но, видимо, «Чудаки» у нас актуальны во все времена: текст неизменен, чего не скажешь об акцентах. Юрий Иоффе не стал гнаться за актуальностью пьесы, корни которой лежат в области социально-политической. Герои на дачной веранде ведут разговоры «вприкуску»: разглагольствуют о судьбах отечества и народа под гитару и патефон. Для режиссера главным в пьесе оказались не афористичные, порой едкие, точные примечания автора о России как «стране недобитых людей», но авторские ремарки. В «Чудаках» Иоффе суть и стиль повествования заданы местом действия – дачей в сосновой роще. А где дача, там и романы (не те, что на полках), променады, «золотая лень» и разговоры между делом, при отсутствии каких бы то ни было дел.

«Нравится он вам, автор?», — задает вопрос читателям (и зрителям) писатель Мастаков. Автор публике бесспорно нравится: афоризмам аплодируют чаще, чем удачным сценическим моментам. Понравилось бы автору? – и на этот вопрос спектаклю есть, что ответить. На афише и программке фото Горького, чудаковатого, дурачащегося. Ироничную пьесу Горького режиссер истолковад не как насмешку, а как повод для смеха. Несерьезные герои все делают не всерьез, нет серьезности и в манере игры в спектакле.

«Воспрещается жить на даче сумасшедшим, безумным, страдающим заразными болезнями, престарелым, малолетним и находящимся в строю нижним чинам, ибо нигде нет столько опасности сочетаться законным браком, как на чистом воздухе», — гласят «Дачные правила» А.П.Чехова. Пьеса Горького, в которой действуют (а вернее бездействуют) чахоточные студенты, увлекающиеся писатели, престарелые балагуры и угрюмые язвительные врачи, эти правила опровергает. Закружат романы, нахлынут влюбленности, закипят страсти и схлынут как лето, опадут с осенними листьями и забудутся. До следующего дачного сезона.

«Чудаки» по Иоффе далеки от предшествовавших им «Дачников» М.Горького, им ближе «Дачники» Чехова и его дачные рассказы, в которых смешиваются «От нечего делать», «Дачницы» и «Трагики поневоле», получая при этом «Дачное удовольствие». «Чудаки», решенные как комедия, тяготеют именно к чеховским комедийным рассказам, но не к «комедиям» А.П. Чехова. Хотя казалось бы: «Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь»,— горьковский угрюмый не по годам чужак — доктор Потехин (Игорь Евтушенко) помудреет и перебесится в чеховского чудака-доктора Астрова, но размышления после прочтения пьесы отличны от мыслей после спектакля. Философствования и споры здесь уступают место житейскому, бытовому, обыденному. Политика и повседневность столь сиюминутны, сколь вечны и из двух (не то, чтобы зол) режиссер выбрал то, что ближе и понятнее его героям, – обывательскую жизнь. У героев пьесы, написанной в 1910 году, есть еще лет семь, чтобы «обывательствовать» всласть и безнаказанно. «Перепела или философия?», — задается вопросом Мастаков и режиссер вместе с ним, и уходят от разговоров. «Здоровому человеку философствовать нет причин», — находится еще одно авторское оправдание подобному выбору.

«Брось политику и — купи гитару!», — слова горьковского персонажа, седого, но не повзрослевшего Вукола (Виктор Власов) режиссер обращает в зал. Но играть на гитаре еще нужно выучиться, а политикой мы и так научены, она во всех смыслах в крови. Неожиданно звучит в спектакле «Чудаками» непредусмотренное: «Все для человека, все во имя человека», т.е. нечто среднее между репликой из монолога Сатина и цитатой из Введения к Программе КПСС, из «На дне» или из другого дна. То ли актерская импровизация, то ли оговорка, то ли режиссерский «25-й кадр», — что бы ни было, незамеченным не остается. Не остаются без внимания и другие приметы времени прошедшего и проходящего. Так, примечателен персонаж Самоквасова (Виктор Довженко), «заблудившийся» отставной полицейский, бросивший службу после 1905 («противно стало»), но временами тоскующий о былом. О прошлом ему частенько напоминают, дескать, «бывших не бывает», и ему, ближе к финалу, удастся-таки профессионально заломить руки «бунтовщику» — пересмешнику. «Легавый!», — неоднократно огласит сцену и, думается, речь не об увлечении Самоквасова охотой. «Я — не злой, я не гадкий человек, я просто — русский человек, несчастный человек», — в прошлом «Держиморда» окажется милейшим дачным соседом, но, несмотря на свежий дачный воздух, прошлое его не выветрится. Таков урок автора всем последователям Самоквасова, по нынешним временам весьма востребованным. «Перепелов ловят сетью, <…> а человеков — на противоречиях», — говорят в спектакле, а попадается режиссер. В интервью Юрий Иоффе отмечал, что политика в спектакле его не интересует. Режиссер намеренно сосредоточился на отношениях людей, порой не менее запутанных и изощренных, чем политические интриги, однако, пьесу «резать» не стал. Напротив, дополнил мысли автора помимо песни на стихи Горького «Легенда о Марко» и еще одной, музыкального сопровождения не требующей, — «Песнью о Буревестнике», спорящей с политической воздержанностью спектакля. Противоречие (ли) ? «Черной молнии подобный» ее читает «черный человек» (весь в черном) студент Вася Турицын (Роман Фомин). Отравленный жизнью, подхвативший чахотку он отравляет жизнь дачникам. Как студенты Островского, Достоевского и Чехова – он делает смелые словесные выпады, обличает, презирает, но только тем и ограничивается. Персонаж желчный, её и выплескивает, как в прямом, так и в переносном смысле. Режиссер представил этого героя со всеми медицинскими подробностями: с бутылочкой и трубкой, отводящей желчь, которую в припадке гнева разольет на стол «врачующий» нравы пациент; с кислородной маской.

«Кто-то ходит!», — нервничают и опасаются персонажи, всматриваясь в щели забора. Но не видят, близоруки. Учили «А он, мятежный, ищет бури» М. Лермонтова, читали у А.П. Чехова (1900): «Готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка…», в 1901 не прислушались: «Буря! Скоро грянет буря!». За литературой здешние персонажи — литератор и его читатели-персонажи – не видят жизни. Забором отгородились, а тех, кто притаился за ним, не замечают, лишь смутно чувствуют. «Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает», — бросает тут и там студент Вася, но его принимают за помешанного. «Им гагарам…», «Скоро грянет…!», — обращено и в зал. Студент срывается на крик, словно бы обращаясь к нам, чудакам: «Чу!»; старик-Вукол цитирует «Песнь о колоколе» Шиллера, «живых призывая». И вновь предпочитаем не вслушиваться.

Продолжение следует…



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире