по следам дискуссии, возникшей на основе выступлений политолога Екатерины Шульман

«Царство политической имитации» и «Гибка, как гусеница, гибридная Россия»

Внимание! Букв много и все сложные. Читать только тем, кому действительно интересно

Некоторое время назад мы с Ильей Шаблинским написали доклад «О состоянии конституционного строя в России» . И поскольку предметы оказались очень близкими, я решила встрять в дискуссию, которая стала уже не просто «Шульман-Голосов», а уже «Шульман и все-все-все». Новостной повод, так славно развлекший интеллектуалов на новогодние праздники, иссяк, поэтому меня вряд ли заподозорят в искусственном самопиаре. Но раз в итоге никто так и не договорился ни о типологи, ни о терминах, я рискну изложить свое личное видение проблемы глазами практика-конституционалиста. Понимаю, что политологи могут меня побить, но молчать не получается. Задело. Тем более, что мою науку (конституционное право) иногда величают политологией.
Сразу скажу: я не за «Шульман-Павловский» , Я, скорее, за Голосова. Еще больше за Морозова . Еще больше за Чеснакова «невыходящегоизамстердамскогокафе» и почти совсем за Эллу Панеях , но все равно не совсем. Постараюсь объяснить, почему.

О теории государства и права как близкой родственнице политологии.
Я, безусловно, считаю, что знание теории государства и права, которая наиболее близка к политологии, есть основа базовой квалификации юриста. Именно она дает нам изначальное представление о формах государства и о праве. Но, вместе с тем, теория – это всего лишь вспомогательный инструмент для познания правовой действительности, а не окончательное знание, на основе которого мы делает те или иные выводы. Потому что теория – это всего лишь обобщение мировой практики государственности и функционирования права. На основе человеческого опыта она создает относительные обобщения, которые структурируют известные миру правовые явления и помогают профессионалам в их оценке. Всякая теория возникает на основе практики, а не наоборот. Поэтому, например, определяя федерацию как одну из форм государственного устройства, теория выявляет лишь ее основные, самые значимые черты и виды, не учитывая детальных особенностей каждого федеративного государства. И, надо сказать, что я еще не встречала ни одной «чистой» федерации, которая бы отвечала абсолютно всем признакам, выработанным теорией. Равно как с формами правления или политическими режимами. Жизнь всегда богаче любой теории. Например, если строго следовать теории, то Россия по форме правления является выборной дуалистической монархией с институтом престолопреемства, а никак не республикой. Поэтому все рассуждения о так называемых новых формах и режимах в период их появления пока еще весьма условны. Они свидетельствуют лишь о развитии мира и о тенденциях его трансформации.

О конституционалистах и об их видении
Конституционалисты обычно не столь изящны в своем анализе политических режимов, нежели политологи и чистые теоретики. У нас другие задачи более практического толка. Быть может, мы в этом анализе даже что-то в умышленно опускаем. Но при этом идем, как нам кажется, от главного– от принадлежности власти и способов ее осуществления. И зачастую анализируем без учета даже того, что написано в учредительных или в высших нормативных документах. Вернее, с учетом, но только лишь для определения состояния их регулирующего воздействия. Мы практики. Мы хорошо понимаем, что бесполезно и невозможно рассматривать политический режим отдельно от всех остальных составляющих явления — формы правления и государственного устройства. Поскольку только все эти три характеристики вместе позволяют создать наиболее достоверный портрет конкретного государства. И даже заранее предполагаем, что портрет этот вряд ли идеально впишется в уже существующие модели. Но надо ли при этом признавать теорию ошибочной и менять ее? Вряд ли. Поскольку общие посылки и типологии остаются верными, потому как, повторяю, они и не рассчитаны на детали, которые возникают в повседневной жизни государства и права. Да, наш подход иногда вызывает у нас самих некое подобие комплекса неполноценности, но ненадолго. Мы этот комплекс оставляем за скобками и идем вперед. И для нас вообще не принципиально, как все это называется. Нам важно откуда исходит регулирующее воздействие и каким образом формируется государственная воля.

О самой дискуссии «Шульман и все-все-все».
Да, конечно, современные государства (во всех своих ипостасях) меняются и трансформируются. Под воздействием меняющихся человеческих ценностей, развивающихся международных обязательств, создаваемых разными странами новых государственно-властных технологий. Мы наблюдаем, как все реже используются чистые парламентские или президентские модели республик. Они тоже становятся гибридами, потому что так удобнее. Для преодоления этнолингвистического конфликта Бельгия, например, использует семипалатный парламент. Огромную трансформацию претерпел федерализм в его понимании прошлого века. То же и с политическими режимами. Поэтому Шульман права, когда говорит о неустоявшемся характере предмета своего исследования. Права она и в том, что природу современных режимов следует понимать хотя бы во избежание навязчивых исторических аналогий, поскольку исторический пессимизм всегда в моде. Это верно, поскольку недостоверные аналогии приводят к ошибочным выводам. Режимы меняются, а стереотипы мышления остаются и автоматически переносятся на совершенно иные объекты. И, тем не менее, я, как и Саша Морозов, вижу в ее рассуждениях определенную подменную логику.

Например, она пишет: «Кощеева игла гибридного режима – механизм принятия решений». Конечно. НО! Только ли гибридного? Ведь именно в механизме принятия решений и кроется разница между демократией и «недемократией». По крайней мере, юристы, анализируя формы государства, руководствуются именно этим критерием, потому как именно он и лежит в основе классификации. Когда мы говорим, что главный вопрос всякой конституции, всякой революции и всякого государства — это вопрос о власти, мы имеем в виду как раз механизм принятия решений, который определяется социальной основой власти (широтой круга участников принятия решений в различных формах) и разграничением полномочий между государственными органами (разделением властей и наличием системы сдержек и противовесов). То есть механизм принятия решений – не просто «кощеева игла», а основа формы государства. И изменение этой формы (любой) всегда связано с изменением механизма принятия решений.

Или вот еще такое утверждение: «Гибридный режим обратного хода не имеет. Он устойчивый, но не маневренный». Почему только гибридный? Любой недемократический режим характеризуется отсутствием обратной связи с обществом. И он (режим) всегда «аки ужака между вилами» пытается себя удержать любыми доступными ему способами. Проверяя «на вшивость» окружающую среду, маневрируя и изобретая. Опять-таки, почему он всегда устойчив? Вовсе не всегда. Это зависит от целого комплекса внешних и внутренних обстоятельств, от особенностей формы правления, от состояния общества, от экономической ситуации, войны, демографии и много от чего еще. Да, наверное, это грубо с точки зрения высокой политологической теории. Но это так.

И что тогда толку от рассуждений о «частичной (гибридной)» «пустой» или «иллиберальной демократии»? Боюсь, эти рассуждения несут в себе очень немного смысла. Демократия как та булгаковская осетрина — она либо свежая, либо тухлая. То есть либо она есть, либо ее нет. Она есть, когда государство доросло до того, чтобы серьезно самоограничить себя. И ее не нет, когда оно до этого не доросло. И неважно каким способом ее нейтрализовали — подменой конституционных механизмов, созданием институциональных и процессуальных симулякров, внеконституционным ограничение базовых прав и свобод, любыми другими способами. Для анализа важна констатация состояния и выработка способов противодействия (восстановления). А все остальное может и красиво звучит, но особого смысла не имеет. Кроме, пожалуй, failed State (несостоявшегося государства). Если международное сообщество выработает в отношении таких стран хоть какую-то первичную общепринятую дефиницию, это будет важно и нужно.

То есть от того, что мы признаем демократию гибридной, а государство назовем анократией, нам не жарко и не холодно. Ни Украине, ни Турции, ни Мексике, ни всем остальным. Потому что утверждение о том, «благословение гибридности в том, что она более гибка и адаптивна, чем автократия», что «гибрид, как гусеница, может переползти тот порог, о который разбиваются автократии в силу того, что он такой мягкий, неопределенный, кольчатый и может имитировать практически любую форму» — чистой воды фигура речи и допущение автора, не основанное на каких бы то ни было доказательствах. Гипотеза, то есть. Ученый имеет на это право. Но не более.

Равно как сомнительно и утверждение о том, что «имитация – это налог, который диктатура платит демократии». Экось! Звучит красиво. Не спорю. Но по сути абсолютно неверно. Это всего лишь институциональное приспособление автократического государства (по Алексею Чеснакову) с персоналистским режимом (по Михаилу Краснову) к условиям выживания.

Катя Шульман и сама сбивается со своей терминологии: «Нелиберальная демократия – пишет она — на самом деле скрытый авторитаризм». «Гибридный режим является имитационным – он не только симулирует демократию, которой нет, но и изображает диктатуру, которой в реальности не существует». Его главная задача – обеспечить несменяемость власти относительно невысоким уровнем насилия». «По статистике, средний срок жизни персоналистских автократий (а, скажем, исследователь Барбара Геддес классифицирует Россию именно как personalist autocracy) — 15 лет. Потом у них наступает период трансформации, и чаще всего не в сторону единоличного правления», пишет она. Так что – гибрид или персоналистская автократия? В чем разница? Стоит ли на этих дефинициях копья ломать?

«В России — автократия. Это факт», — утверждает Алексей Чеснаков. Я согласна. Это полностью подтверждается анализом принадлежности власти и способов ее осуществления в сегодняшней России. И мы с Шаблинским довольно подробно весь процесс перехода к такому состоянию описали. Именно автократия (самовластие, самодержавие) как форма правления, основанная на неограниченном и бесконтрольном полновластии одного лица в государстве. Автократия и персоналистский режим, которые не предполагают демократии, в том числе и гибридной. Она при них просто невозможна, поскольку это несопоставимые явления. Любые демократические институты в условиях автократии не могут быть ничем иным, нежели симулякрами (потемкинской деревней по-русски). И выборы, и парламент, и партии, и даже такой оксюморон как организованные государством негосударственные организации.

И еще несколько слов о позиции Эллы Панеях. Элла пишет: «Если права Шульман, то наши псевдо-демократические институты в тот момент, когда режим начнет шататься, должны «проснуться» и наполниться реальным смыслом, как «проснулся», скажем, Верховный Совет СССР при Горбачеве, и стал реальной ареной политической конкуренции». Полностью поддерживаю. Абсолютно закономерно, что целый ряд институтов в условиях ослабления «удавки» смогут реально и продуктивно функционировать. И, в первую очередь, это касается институтов гражданского общества, что само по себе уже немало.
Только вот пример с Верховным Советом приведен неудачный. Верховный Совет не проснулся и проснуться не мог, потому как был сформирован под другую задачу. Точно так же как сегодняшняя Государственная Дума. Тогда в 1989 году проснулся избранный на реальной альтернативной основе Съезд народных депутатов, явивший миру пример парламента со стеклянными стенами и очень многое изменивший в нашей жизни. Так что на нынешнюю Думу расчет невелик. Скорее проснутся региональные парламенты, которые под давлением местных элит начнут реально отставать интересы субъектов федерации.

И я, конечно же, соглашусь с Сашей Морозовым в том, что Катя Шульман – симпатичный и ищущий оптимистичный человек. А от себя добавлю – давайте не зацикливаться на определениях, а исследовать суть событий и искать выходы. В том числе оценивая состояние институтов на их инклюзивность или экстрактивность, чтобы обеспечит развитие. Так оно, пожалуй, продуктивней будет. И здесь у нас должны быть две главные цели и две главные точки опоры – восстановление свободных выборов и создание независимого суда. Как это сделать – надо думать всем миром. Сможем или нет в обозримой перспективе– зависит от того, как долго продержится автократия. С каждым годом будет все труднее и труднее, потому как растет поколение, не видевшее иных форм правления и политических режимов.

https://openrussia.org/post/view/13499/

https://www.znak.com/2017-01-06/gibridnyy_ili_avtoritarnyy_politologi_sporyat_o_rezhimah_v_rossii_i_na_ukraine
Там же
https://www.facebook.com/profile.php?id=100001913832989&fref=ts
https://www.facebook.com/ella.paneyakh/posts/10154788205592508



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире