07:56 , 14 ноября 2017

Борис Алексеев: С музыкой пришло и ощущение свободы

  • Начало: с Ксенией Лариной на Никольской, 1992 Начало: с Ксенией Лариной на Никольской, 1992
  • С Андреем Товмасяном и Колей Котовым С Андреем Товмасяном и Колей Котовым
  • С Вилли Токаревым С Вилли Токаревым
  • С Севой Новгородцевым С Севой Новгородцевым
  • С Александром Скляром С Александром Скляром
  • С Ириной Богушевской С Ириной Богушевской
  • Жизнь на «Эхе» - Боря, Коля, гостья, Ксюша Жизнь на «Эхе» - Боря, Коля, гостья, Ксюша
  • В саду Эрмитаж после концерта: Боря Алексеев, Коля Котов, Леша Баташов, Ксения Ларина, Ринат Валиулин, Лена Тришина, Георгий Хачатуров В саду Эрмитаж после концерта: Боря Алексеев, Коля Котов, Леша Баташов, Ксения Ларина, Ринат Валиулин, Лена Тришина, Георгий Хачатуров
  • Подготовка к ночному эфиру Подготовка к ночному эфиру
  • С Олегом Лундстремом С Олегом Лундстремом
  • С Аллой Баяновой С Аллой Баяновой
  • С Нани Брегвадзе С Нани Брегвадзе
  • С Борисом Рубашкиным С Борисом Рубашкиным
  • С Алексеем Хвостенко и Толей Герасимовым С Алексеем Хвостенко и Толей Герасимовым
  • С Алексеем Баташовым С Алексеем Баташовым
  • «Слушайте радио – остальное видимость» «Слушайте радио – остальное видимость»
  • Звонки и письма своих слушателей он ценил и всегда отвечал Звонки и письма своих слушателей он ценил и всегда отвечал
  • С Олегом Бенюхом на 30-летии Агентства Печати «Новости», 2001 С Олегом Бенюхом на 30-летии Агентства Печати «Новости», 2001
  • С Юрием Абрамочкиным на его выставке в «Известиях» С Юрием Абрамочкиным на его выставке в «Известиях»
  • Дома с сыном Вадимом и женой Ириной Макаревич Дома с сыном Вадимом и женой Ириной Макаревич
22 ноября Борису Алексееву исполнилось бы 80 лет.

Вадим Алексеев:

Мой отец, Борис Васильевич Алексеев, оставил после себя тысячи музыкальных программ, которые он 21 год вел на радио «Эхо Москвы», но так и не рассказал о себе. Папа родился 22 ноября 1937 года в Москве, в Цыганском уголке у Петровского парка, бабушка его выступала в ресторане «Эльдорадо», а отец был летчиком, «сталинским соколом». Папа окончил журфак МГУ, и 28 лет проработал в английской и американской редакциях Агентства Печати «Новости», обладая блестящим и легким пером. Но настоящей его жизнью стал американский джаз, который он полюбил с юности, и собрал, наверное, лучшую в Москве коллекцию певцов (главный – Синатра!) и оркестров. Природное обаяние, знание музыки, дар рассказчика и бархатный баритон сделали его передачи на «Эхе» популярными среди самых разных людей, ждавших его у приемников в полночь как самого близкого человека. Ночная работа ускорила его уход четыре года назад, но папа жил полной, насыщенной жизнью, и был счастлив отдавать себя людям. Я не так часто слушал его программы, у нас был свой мир и свой язык, мы были очень близки в моем детстве, редко виделись в зрелом возрасте, и с каждым днем его все больше и больше мне не хватает. Я часто говорю с ним, и рад, что успел записать пусть несколько его рассказов о цыганском детстве, дедушке-летчике, джазовой юности, «Эхе» и АПН, во время наших московских прогулок. Может быть, кто-то вспомнит что-то еще, особенно из друзей юности. Не верится, что всегда молодому папе вот уже 80 лет.

Борис Алексеев

Цыганский уголок

Ром-Лебедев прекрасно описал Цыганский уголок начала века: в полдень все яркое, пестрое население вылезало во двор, цыганки в кольцах, пузатый начищенный самовар, крепкий душистый кузнецовский чай с вареньем, вечером артисты уходили, ночью приходили, на праздники дирижер угощал хор — пироги, студень, жареный гусь с яблоками, на Пасху – куличи с барашком. «Есть в Ярославле цыганочка… Сама, говорят, как Богородица. И поёт, и пляшет, и на гитаре звенит».

2850598
Бабушка Леля Павлова, державшая хор в «Эльдорадо»

Бабушка Леля Павлова считалась второй после Вари Паниной, у нее был свой хор, выступала она в ресторане «Эльдорадо» и снималась у Ханжонкова, но в 25-м году умерла. В моем детстве в Цыганском уголке еще жили такие старушки-цыганки. Володя Поляков, очевидно, здесь тоже где-то проживал со своим семейством, служил он букмекером на ипподроме – а это дорогу перешел, и все, никуда идти далеко не надо. «Яр» был там, где гостиница «Советская». Сейчас они пишут, что «нам двести лет» – не имеют они права писать, это смешно, одно название осталось. Театр «Ромэн» открыли позже, раньше они были в центре, на Станиславского, а потом их перевели сюда, первый в мире цыганский театр — Советская власть как бы дала неграмотным грамоту, и свой театр. В «Яре» была студия кино «Межрабпом» в 20-х годах, Ханжонков был с другой стороны парка, и после революции его уже не было. Потом студия кино стала клубом летчиков, Сталин их очень любил, и все послевоенные годы был клуб. Потом клуб закрыли и отдали цыганам, нынче они пляшут и танцуют – не знаю, ходит народ или не ходит, цыгане вообще смешные ребята. А у нас был клуб Академии Жуковского — не знаю, насколько он был открыт для всех летчиков.

В доме офицеров раньше был роскошный ресторан Скалкина, он же «Эльдорадо». И все, кто там работал, здесь жили, поэтому Эльдорадовским наш переулок и назывался. Внутри было очень красиво – это был клуб Академии Жуковского. Мы сюда регулярно ходили в кино. В семь часов вечера было начало. Вход в кинотеатр был не здесь, билеты продавались с 12 часов, если успел купить, то ты пошел. Нас, соплей, тогда не пускали, но я брал матушкины туфли, сантиметров 15 (они смотрели по росту), приходил сюда, надувал щеки, и сразу становился высоким. Служительница подозрительно смотрела, но не видела — вниз-то что смотреть, и пропускала. Шли фильмы, взятые в качестве трофеев, замечательные были фильмы. Внизу все было в зеркалах, очень красиво, но я мог увидеть только издалека — посмотрев кино, шел я домой. Магазин рядом всегда был, продуктовый, это был единственный продовольственный магазин, по карточкам, все как обычно, помню, стояла очередь, у какой-то девочки стащили карточки, она рыдала на всю очередь – это означало, что без еды люди остаются на весь месяц. Рядом с ним была телефонная будка, единственная на всю округу – стоило позвонить 15 копеек — заходи и звони, но очередь всегда стояла.

2850606
Сестры Лена и Валя Павловы у своего дома в Цыганском уголке

Петровский парк так и остался, что-то подсадили. Парк привели в порядок после войны. Круг сделали в конце 40-х годов, раньше дорога была прямая, отделанная булыжником. И когда немцы бомбили Москву, мы с матушкой бежали в метро «Динамо» – такая была уверенность, что в метро мы выживем. Хотя в войну здесь не бомбили, немцы летели в центр. Года до 47-го сохранялись ежи от танков — думали, что танки прорвутся, пройдут немцы. Как сейчас стоят в Химках, только настоящие. Химки были деревней, куда немцы дошли. Желтый дом, первый по Красноармейской улице, назывался профессорским – здесь жили профессора из академии ВВС, напротив позже построили новодел. Детский дом тогда был детский сад, за ним уже были дачи. В красной церковке был склад какой-то, остальное вокруг самодел-новодел. Вот здесь была булочная, вечно я за хлебом ходил, давали какой-то батон по карточкам. Иногда они сами делали хлеб, белый горячий батон стоил тридцать рублей, это большие деньги были. Теперь она снесена. Рядом с булочной было трехэтажное каменное здание, с которого мы любили прыгать зимой в снег – забирались на третий этаж, и прыгали – такие храбрые были. Это угол музея авиации, до революции – ресторан «Аполло». В музей авиации нас вечно водил учитель, внутри стоял красный самолет Чкалова, висели фотографии и модели. Сейчас там выставлены вещи летчика Россинского, он был первый наш летчик, и жил на Арбате.

У Академии ВВС вечно стояли часовые с ружьями, поэтому туда никто и не совался, нельзя было пройти – в 23-м году Ленин отдал здание под академию. Во дворце я не знаю что было, туда нельзя было пройти, а учебные классы и прочие дела – все было здесь. В перерывах курсанты выходили курить, все в красивой форме. Здесь училась наша элита, и учится до сих пор. Дедушка Василий Васильевич здесь не учился, его не приняли, не прошел по конкурсу после войны — по-моему, потому, что у него было только семь классов образования. Дедушка учился в техникуме в Кемерово, куда его отец завербовался шахтером, но два года заведовал отделом бакалеи, потом был призыв комсомольцев идти в Осоавиахим — тогда молодежь записывалась на летные курсы по комсомольской путевке, он и пошел, летчики были очень популярны — красивая английская форма! Дедушка закончил авиационную школу в Новосибирске и в Сталинграде, в 33-м году, и всю жизнь служил на Центральном аэродроме имени Фрунзе, до того Троцкого, а в 58-м году его выгнали из армии, и он перешел в Полярную авиацию, два года жил в Антарктиде.

2850600
Отец, Василий Васильевич Алексеев на аэродроме, 30-е гг.

Видишь, как ты меня вытащил – как интересно, ходить по местам молодости. Дом мой снесен, первый Эльдорадовский выходил на второй, теперь он просто Эльдорадовский. Здесь жили цыгане и пели-плясали в ресторане «Эльдорадо». Первый Эльдорадовский был весь деревянный, за исключением одного двухэтажного каменного дома, еще царских времен — для кого построили, для рабочих ли, не знаю. Здесь была канавка, все текло, потому что все выбрасывали в канавки свои помойки, потом это куда-то убиралось. Здесь была водяная колонка, по первому Эльдорадовскому мы ходили за водой. Зимой хорошо, на санках можно было два ведра привезти. Здесь была воинская часть, а там санчасть, так и остались до сих пор зубные врачи. Почему помню – ходил сюда лечить зубы, тогда уже были плохие. Врач крутил педаль ногой, изобретение было такое, и все жужжало.

Тут мы вышли на второй Эльдорадовский, в тупик выходил первый, потом шел второй, и на углу первого и второго и стоял наш дом №1. Надо сказать, что было много зелени, шикарный был, весь в деревьях, зеленый двор, вечно мы боролись весной с гусеницами, масса гусениц нападало, собирали их и куда-то сдавали. Хорошо, что деревья старые остались, липы, не вырубили. Были здесь еще яблони, их любили. Наш Эльдорадовский выходил сюда, дом стоял там, где сейчас голубятня, гаражи, деревья старые остались, слава богу, что сохраняется. Посадили сирень, вот береза огромная, ее могли и тогда посадить. Вот здесь! Справа стоял матушкин дом, слева жил художник, рисовал картины, цветочки всякие, прямо стоял дом, в котором жила какая-то барыня – у нее была прекрасная веранда, в которой были вставлены цветные стекла, до революции это был шик-блеск-модерн. Сидишь, солнце светит, красное, желтое, зеленое — купеческий рай. Наверное, потом уплотнили. У нее был хороший сад, но туда мы за яблоками не залезали.

Наш Эльдорадовский выходил на Цыганский уголок. Второй Эльдорадовский шел в ту сторону, а слева, параллельно, Цыганский уголок и начинался. Слева и справа шли очень хорошие дома с прекрасными садами. Шикарные деревянные дома, каменных не было, и по той, и по этой стороне. Туда мы любили забираться в сады, воровать яблоки, там были райские, китайские, маленькие яблочки. Цыганский уголок выходил на Красноармейскую, бывшую Зыковскую, была деревенская дорога, по ней можно было бегать босиком.

До революции у всех богатых людей, аристократии, была одна жена официальная, а вторая – цыганская, возлюбленная, мода была на цыган. Вот они и строили здесь дома, сюда приезжали, и пили-гуляли. Наверное, у матушки Валентины Николаевны дом тоже оттуда. Одноэтажный деревянный дом, из шикарных бревен. Это был дом ее матери, Ольги Константиновны, Лели Павловой, ей оставили две комнаты, в остальные кого-то вселили. До войны кроме нас жили ее сестры, Александра с мужем Михаилом Павловичем Федяниным, крупным инженером из купцов, учеником Николая Егоровича Жуковского. Был он цыганером, дружил с Лялей Черной и Яншиным, а в 37-м году его посадили как английского шпиона. Александра пела в театре Станиславского и в «Ромэне». Их дочь, моя тетя Лена, после войны жила у нас, и стала учителем физики. И был родной брат, который погиб в Сталинградской битве, он приезжал к нам в 42-м году, как сейчас помню. Осталась довоенная справка у меня, что рядовой Василий Павлов служит в армии рабочих и крестьян. Еще была тетя Надя Привалова, художник-мультипликатор, с дядей Леней Амальриком они нарисовали «Серую шейку» и другие классические фильмы.

2850602
Валентина Николаевна и Василий Васильевич Алексеевы, 1941

Дом наш не был такой старый, но однажды на чердаке мы нашли сундук с монетами времен Петра Первого — кто-то положил туда клад, большие такие пятаки. Ими мы играли в расшибалку, это такая игра на деньги – ты ставил пятачок, и я пятачок, через черту бросали биту, у кого ближе, тот первый и бьет, и ты разбивал всю эту монетную стойку. Если они стояли на орле, и переворачивалась решка, то стойка твоя, если не сбивал, бьет следующий. Такая была честная игра.

Здесь был Эльдорадовский тупик, направо начинался второй Эльдорадовский переулок, немного пройти — станция Юннатов, очень интересное изобретение российское. Можно было прийти и выращивать капусту, по крайней мере, дети были заняты чем-то, что-то копали, смотрели, как растет морковка, редиска, а потом то, что выросло, это твое. Юннатов была огромная станция, гектарами, ее закрыли в конце сороковых. До Тимирязевской академии нужно было долго идти насквозь. Слева были деревянные дома, жуткая помойка, вдоль нынешней Планетной. Здесь был каменный дом, довольно суровый, жили в нем всякие жулики и бандиты. Но они не воровали там, где живут. Планетной улицы не было, Восьмого марта так и называлась тогда, бывшая Рыкова, слева на ней и была станция Юннатов. Здесь была медицинская академия, что-то с кровью связанное, госпиталь во время войны, мы этим не интересовались, бегали здесь босиком – пыль, песок, ботинок не было, ботинки только в школу можно было надевать. Летом ходить босиком было довольно тяжело, бутылки всякие, можно было порезаться. Там ничего интересного, мы можем выйти к психбольнице. В красивом заборе были дырки, туда мы пролезали в пруд, большое было счастье купаться. Дурдом был старинным, бывшая дача какого-то купца, до революции там лечились художники Врубель и Мусатов. Это ведь была уже окраина Москвы, загород. В те времена казалось далеко, это сейчас все близко.

Вон 221 школа, женская, тогда их еще не слили, заканчивал я в 55-м году раздельную школу. А слева сдавали детей в интернат наши дипломаты – им было запрещено вывозить детей за границу — еще сбегут, пусть будут заложники. Иногда мы ходили, что-то меняли у них, условно говоря, жвачку. Направо уже Масловка, туда мы не ходили – там была своя компания и своя шпана — не любили, когда приходили чужие люди. К нам в Эльдорадовский тоже никто не ходил. Рядом с интернатом был избирательный участок. Впервые в жизни я увидел телевизор на этом участке, с очень маленьким экраном, первый советский телевизор. Народу посмотреть набивалось как в клуб. До сих пор помню, смотрели «Скандал в Клошмерле», французский фильм про то, как открывали в городе туалет, да так и не открыли. Вот этой дорогой можно было выйти прямо на первый Эльдорадовский переулок. Видишь, какие липы старые! Что такое Новый Зыковский проезд, я не знаю. Вот номерной завод, он и тогда был, сюда мы зимой доходили. Зимой соединяли друг с другом трое-четверо санок, двое – лошади, остальные сидят и тихо радуются, обратно наоборот, ты уже садишься.

2850604
Василий Алексеев (в центре) у своего «Дугласа» в Тегеране, 1943

На Красноармейской дедушка купил нашего Деда Мороза. Там были лавки, в них сидели артели, клеили ботинки, точили ножи – запретили их уже при Хрущеве, при Сталине было можно. Там и инвалиды сидели. Много инвалидов было после войны — ходили по поездам, пели песни, народ их понимал. Потом был указ всех их выслать. Много жуликов было, изображавших из себя инвалидов. После войны преступности много было, пушки везде валялись — пошел, в карман положил, потом стали лет 15 давать. Даже у меня был парабеллум – в Киеве нашел на улице. Пистолет мой в 47-м году дедушка выбросил в выгребную яму. Заодно и мой германский самолет выбросил, «Мессершмитт», летавший на веревочке, внутри сидел пилот, открывались лапки и прочее, он заводился ключом. Это была целая игра, ее мы нашли в подвале – солдатам всем мы головы отломали, прямым попаданием, танк потом сломался, но самолет я привез сюда. На нем были немецкие кресты, все как надо, и дедушка вместе с пистолетом и выбросил. Потом мы полезли еще, но там уже ничего не было, уже догадался какой-то чекист. Как-то нашел гранату, и бил ей кирпичи – хорошо, отец шел, чуть уши мне не оторвал. Также из танков мы вытаскивали всякие волшебные штуки треугольные, смотришь в нее, а вверху все видно, не знаю, как называется. Это были наши игрушки.

Здесь мы приделывали коньки к нормальным ботинкам, тогда под коньки нужны были другие ботинки, когда я надел их, на них нельзя было кататься, и оторвали обратно, стали привязывать веревочками к валенкам – одна веревочка сзади, вторая спереди, палочкой наматывалось и совершенно смертельно держались. Бегунки? Бегунки, да. Бегаши? Бегаши другие, они же назывались «ножи». А эти называли «канады», после того, как канадский хоккей вошел у нас в моду, и было самое замечательное развлечение. Кататься на Динамо? Ну что ты, на Динамо деньги надо было платить! Вот здесь, во дворе, заливали каток, расчищали, и катайся до посинения. Никто ничего не говорил, не орал — раньше народ хорошо относился. На стадионе юных пионеров тоже был каток, но это далеко для нас. Там катка для пришедших со стороны не было, был для своих юных спортсменов – приди, запишись в секцию, выполни норму, и ходи себе. СЮП назывался. Вообще, мне нравился стадион юных пионеров, потому что туда можно было придти, и никто не говорил, зачем ты пришел — выполнил норму БГТО, «будь готов к  труду и обороне», пробежал 50 метров за какие-то секунды, восемь или семь, не помню, «ну ладно, приходи». Я там на велосипеде катался, велосипед у меня появился году в 48-м.

В войну мы были в деревне на Юхоти, напротив Мышкина, где жил дядя Гордей, Георгий Евгеньевич Целиков, но это я плохо помню, деревенские мне говорили, что отец однажды пролетал над нами, и сбрасывал какие-то продукты – вся деревня помнила это очень долго. Самолет летит, и вдруг с неба продукты свалились. Штурман, наверное, рассчитал – у них же были все карты. Летал он с Центрального аэродрома, у них же были тренировочные полеты, куда хочешь, туда и лети. Они же даже в войну проходили тренировки, когда немцев уже отогнали – это сейчас бензина нет, ничего нет. В деревне мы зимовали, помню эстонцев, работавших в лесу через поле, там был ГУЛАГ, они пилили деревья, сбрасывали в Юхоть, потом приплывал «газоход» — пароход на дровах, там было два-три плота, он вывозил их на Волгу, потом по Волге шел буксир настоящий, и куда-то их вез. Им еще повезло, что выслали не в Сибирь. К ним хорошо относились крестьяне, очень долго, до 50-х годов, сохранялась самодельная дорога, по которой они что-то возили в лесу, потом все постепенно заросло. Дорогу до Углича каменную строили зэки, не эстонцы. Такую специально создать нельзя, позже ее использовали ЗИЛ и КАМАЗ для испытаний, по ней мы ездили в деревню, ехать нужно было часа три.

Василий Васильевич Алексеев летал тогда на «Дугласе», потом он назывался Ли-2, Сталин не любил заграничных названий. Из русских потом у него был уже Ил-14. В начале войны дедушка летал на истребителе И-16, назывался он «Ишачок», на двух человек, можно было смотреть вниз и бросать бомбы, как во времена Первой мировой войны. Потом были Як-1, «Ястребок», английский «Харрикейн» и американский «Томагавк». Английские самолеты он не любил, американские были лучше. Дедушка защищал Москву, летал в Сталинград, в Белоруссию, командовал эскадрильей, полком, потом за то, что хорошо летал и не сбили, его взяли в правительственный авиаотряд. Дедушка молчал, ничего не рассказывал, а я и не спрашивал, да и вряд ли бы он рассказал. Как-то в части его приятель, майор, похвалил немецкие самолеты, мол, лучше наших, кто-то донес – и его расстреляли перед строем. А так — сказали, он и полетел, но никогда не говорил, куда. Был в Тегеране, Ялте, Потсдаме. Возил Абакумова, которого потом расстреляли, а после войны Вышинского до Парижа, там Андрей Януарьевич садился на пароход, и плыл в Сан-Франциско на свои заседания ООН. В ноябре 50-го года дедушка летел из Парижа с Морисом Торезом, и над Западной Германией его хотел сбить американский истребитель, он ушел, был международный скандал, заседание французского парламента, об этом писала «Правда». Домой он вернулся седой. Героя не дали, но наградили золотыми часами и портсигаром. Портсигар у него Грачев, начальник дивизии, отобрал – «Василь Василич, ты куришь?». «Нет». «Так зачем тебе портсигар?». Гениально! Он никогда не курил, папиросы, которые выдавали, менял во время войны на еду, но вечно приходил весь прокуренный – остальные курили, матушка ругалась, ну а что делать. Медаль за Сталинград кто-то у бабушки своровал, она была из чистого серебра, не какая-то медяшка «30 лет Советской армии», а приказ остался, надо вставить в рамочку. Ордена Красного знамени, а в начале войны их давали редко, тоже украли, вместе с телеграммой от Сталина, якобы «в музей».

Мы с матушкой приехали в Киев поездом. Скажем, сегодня немцы отступили из Киева, а завтра, на следующий день, отец уже прилетел, его прикомандировали. Жили мы на Банковой улице, дом 1. Дедушка улетал на целый день, у него вечно были полеты. Иногда он брал меня с собой, однажды взял, и я полетел в Молдавию. Прилетели в Кишинев, вышли из самолета, дедушка куда-то ушел, я сел в чью-то машину, она и поехала. Они говорят, «а ты кто такой» — «а я вот из самолета», они меня к самолету и подвезли, заберите его. Дедушка любил меня брать с собой, а потом перестал. Матушка тоже любила летать, покататься – а потом он однажды сказал, «Хватит, надоело мне» – и выключил один мотор, пошутил: «Валя, один мотор отказал!». Она смотрит, действительно, один мотор работает, а второй трещит, и все, больше она на самолетах не летала. Иногда отец брал меня на аэродром. Там было очень много разбитых самолетов советских – пожалуйста, лазай, часы вытаскивай, чего хочешь, это уже никому не нужно было. Лежали они все в углу, и ползай, что хочешь, то и набирай. Потом быстро прибрали все, конечно, прибирали немецкие военнопленные. А по домам ходили румыны. К нам приходил румын, старичок лет пятидесяти, не знаю, что он делал, матушка его кормила. Приходил, что-то рассказывал, на ломаном русском, как он до войны жил. Две коровы у него было, сам он из села откуда-то. Их отпускали с девяти утра, куда ты убежишь. В шесть-семь вечера только чтобы обратно приходили. И тоже хорошо — он был накормлен, нашел себе работу.

2850608
Боря Алексеев у своего первого приемника, «Ленинград-2»

Немцы из Киева бежали, и все побросали. Наших с ними много ушло, кто с ними работал, певцы и артисты в том числе. Борис Немиров из Харькова потом уехал во Францию. Был такой певец Борис Гмыря, он тоже ехал в Германию, но поезд перекрыли, и СМЕРШ стал всех трясти, «куда едешь». «А, ты пел для немцев», – и Хрущеву докладывали, кто куда убегал. А Хрущев очень любил Бориса Гмырю, и вообще он был очень хороший певец. Просто так он не мог его освободить, мог только Иосиф Виссарионович лично. И он звонит Сталину, «Здесь у нас артиста Гмырю поймали наши особисты, я бы хотел, чтобы его освободили». «А что за артист такой, Гмыря?». «Певец». «А хорошо поет?» «Как соловей». Сталин полминуты почавкал, «ну пусть и дальше поет». И все было решено, после чего Гмырю выпустили, он был народный артист, вечно выступал на кремлевских концертах, но за границу его не выпускали, один раз выпустили в Китай. «Выступает народный артист Борис Гмыря!». И он пел «Рушничок», «Мати моя рушничок вышивала». И в это время телевидение показывало Хрущева, у него слезы текли. А Немиров и Гмыря были друзья-приятели, вместе пели в харьковском оперном театре. Немиров успел на первый поезд, а Гмыря вторым поехал. Это как в Эстонии разговаривали с одним органистом, Баха играл на органе – «у меня отец в Швеции, мать в Швеции, сестра в Швеции». «А ты какого черта здесь делаешь?». «А я на поезд не успел, на 15 минут опоздал». Сейчас шведы сами в Эстонию за продуктами ездят, там дешевле.

До войны Хрущев руководил Москвой, в войну сидел в советах фронтов, в Киеве его возил другой летчик, Цыбин, а мы дружили с его охраной – милые хорошие люди, когда приезжали в Москву с Никитой, всегда приходили в гости и приносили конфеты, «театральные леденцы». Очень дружили с дядей Валей Пивоваровым, он был организатор чего-то в Киеве, а позже стал управделами ЦК при Хрущеве, тогда и сказал, «Вась, хочешь «Москвич» без очереди»? И выписал ему «Москвич» — так у дедушки появилась машина. Предлагал и дачу в Барвихе построить, мать отказалась – зачем, что с ней возиться. Сейчас там живут все олигархи. Хрущ его снял году в 62-м, потом он все равно предупредил его о заговоре, но тот не поверил. Дядю Валю когда выгнали, и он был без работы, все его стали чураться, естественно, а отец хорошо к нему относился, и он приходил, что-то они пили немножечко. Жил он напротив Моссовета, у памятника Юрию Долгорукому. Потом ему все-таки нашли работу и назначили руководить московским строительством, он там сидел и строил, а позже ушел на пенсию. Но потом он уже не звонил — не знаю, почему. Как-то мы с мамой были на могиле Юрия Александровича Осноса, а рядом памятник стоит Валентину Васильевичу Пивоварову, умер он лет десять назад. На похороны же дедушки приходил дядя Вася Ивченко, он работал в МИДе – в Киеве на Банковой улице он жил в одной комнате, а мы во второй, оттуда дружба и пошла.

В авиации у отца друзей особо не было, до войны дружил с Супруном, кем-то еще, но был дядя Яша, забыл фамилию, летчик-истребитель. После войны он всегда приходил, когда прилетал в Москву. Есть его фотография – сидели, вспоминали, все как всегда. Был еще Шорников, спасший в войну маршала Тито, с которым они подружились. Когда Тито стал хуже Гитлера, его выгнали, звезду отобрали, он сидел дома и пил. При Хруще все наладилось, приехал Тито, и на аэродроме первым делом спросил, «где мой друг Саша Шорников?». Его отмыли, побрили, одели, вернули звезду и отвезли в Кремль, а дальше он ездил в Белград как народный герой. Братья дедушки не были летчиками, просто военные, дядя Ваня как-то приехал в отпуск, прожил целый месяц, потом уехал. Второй брат не приезжал, сестра из Великих Лук тоже. Приезжал мой двоюродный брат Толя, моряк-подводник. Автобиографию дедушка писал для КГБ, так надо было – в царской армии не служил, под оккупацией не был, и номер могилы, если кто-то умер. Псковская область была под немцами, этого не любили, но у нас там никого не было, все убежали. После войны в Германии энкеведешники всех снимали, кто входил, кто выходил, других шпионов не было, да и здесь тоже не было. Кто-то из интеллигентов немцев ждал, полагали, что идет Европа, под это дело многих высылали и расстреливали. Когда первые немцы появились, к ним ведь неплохо относились, потом пошел СС, всех стали стрелять, тогда уже да. А так шли себе рабочие и крестьяне — взяли в армию, куда им деться. Немцы запрещали грабить магазины, отбирали продукты, потом раздавали сами – власть должна быть власть, но это поначалу. А потом Сталин стал забрасывать партизан из Москвы, и началось. К партизанам дедушка летал в Белоруссию, на малой высоте его сбили, он спрыгнул, еле добрел, и всю жизнь хромал.

В 47-м году дедушку опять отозвали обратно в Москву, и я уже здесь поступил в школу. Мой — первый Эльдорадовский, а здесь я ходил в школу каждый день, утром и вечером, сейчас это улица пилота Нестерова, раньше, по-моему, Стрельна, в честь ресторана. Вот здесь я корабли пускал по весне, и очень радовался, шел себе, портфелем размахивал – и так до седьмого класса. Когда весна была, я любил пускать пароходики-кораблики — все тает, спичинку пустишь, и идешь за спичинкой. Здесь всю жизнь был детский сад, ходили какие-то выдающиеся дети. Профессора преподавали в Академии, вот им и построили дом. Следующий был для авиации, жили там Гризодубова, другие герои. Тогда летчики были как потом космонавты. Этот дом немцы построили, военнопленные, целиком и полностью, году в 47-м, единственный сохранился, в нем жила наша учительница по литературе. Сейчас я понимаю, что у нее муж был большим начальником, раз она здесь жила, мы к ней приходили домой, репетировать спектакль «Молодая гвардия» — кем я там был, не помню. Дальше они строили на Хорошевке, их подкармливали. Здесь начинались липовые аллеи в два ряда, вечно на переменах мы туда бегали, в разбивалочку играли. Ленинградский проспект был меньше, трамвай ходил от Москва-реки, почти из Химок, 23-й был очень старый номер.

2850612
Слушая радио, «Time for jazz» Виллиса Коновера

Первые два класса я учился в Киеве, а до восьмого – здесь. Украинский язык я учить не начал – с третьего класса его учили в обязательном порядке, сейчас они размахивают руками, а ведь это при коммунистах заставляли учить мову. Школа была 150-я, обычная, никаких заграничных школ тогда не было, она и сейчас есть. Язык был английский. У школы я тебе покажу, где я сажал в 47-48 году деревья. Пойдем, может, найдем дерево, которое я посадил, что-то сохранилось. В раздевалке сидела добрая бабушка, тетя Дуня. Заборов у школы никаких не было, где баскетбольная площадка, был дом деревянный, жили люди, на заборе мы им вечно что-то писали. На первом этаже был первый класс, на втором я учился, на третьем был кабинет физики, внутри стены были раскрашены – три поросенка, серый волк и прочее, теперь там мозаика. Потом нас перевели во вторую смену – было две смены, одна с девяти, вторая с трех. С одной стороны, поспать можно было, с другой – темнота, особо не погуляешь, фонарей не было. В конце августа внизу всем выдавали учебники, бесплатно – позор нынешней мрази. Ты приходил, очереди не было, говорил, в каком классе, и тебе выдавали.

Из Киева мы вернулись в Эльдорадовский, дедушка снова служил на Центральном аэродроме — сейчас пройдем, покажу, где был вход. Где две скульптуры над воротами, сделали специальный въезд для Васи Сталина, ночью скульптуры освещались прожекторами, и Василий Иосифович торжественно въезжал. Он заведовал московской авиацией, потом его Сталин выгнал – на параде чего-то он учудил. И Вася запил по-прежнему. Жена его так и живет у нас на Чапаевском. Драндулеты гостиниц на той стороне построили в 60е годы, там аэровокзал, здесь был вход в Центральный аэродром, вход для Васи Сталина справа, а здесь был основной вход для летчиков и для прочих людей, на входе стояли часовые. На аэродром я пройти не мог, там все было засекречено, энкеведеншики с ружьями стояли. Пару раз отец меня водил в столовую, я ее покажу – это надо было разрешение получить, военные отдавали ему честь, он брал меня за руку, и я шел гордый. За «информ что-то» двухэтажное здание сохранилось, там и была столовая, куда меня дедушка привел, и я там ел микояновские котлеты, которые с тех пор очень люблю – стоили они 9 копеек, и я очень радовался.

Как-то в 49-м году пришли к отцу киевские друзья, увидели – нищета жуткая, и говорят, «Вась, да ты что!». И кто-то из них сказал Хрущеву, «Никита Сергеич, знаете, как летчик Алексеев живет – невозможно так жить!». И Хрущев куда-то позвонил, московскому начальнику, и через неделю или две отцу выдали ордер на две комнаты в трехкомнатной квартире, и мы въехали радостные. Одна комната была закрыта, тогда они снова нажали – отдайте Васе комнату! И через несколько месяцев отдали и ее. Вообще район Сокол строили для «передовых трудящихся Москвы» — для лучших артистов, писателей, летчиков, вот они здесь и жили. Вот с тех пор там мы и проживаем, как говорят, по блату – спасибо Никите Сергеичу и его ребятам, они к отцу хорошо относились. Отец не пил, что для них тоже был показатель, и ничего не болтал. Хрущев и сам не пил, его отец народов заставлял. А когда переехали в Чапаевский переулок, я перешел в 684-ю школу на Соколе, на другой стороне как раз построили новую школу. Вот с 8 класса меня туда и послали – мы официально уже не числились в Эльдорадовском, тогда с этим было строго, и они набирали, чтобы школа была заполнена.

Какой-то гениальный человек изобрел пластинки «на ребрах» — старых рентгеновских снимках. И приятель мой по общественной жизни, Володя Назаров, их изготавливал на специальном станке. Жил он в доме напротив американского посольства, запись стоила пять рублей. Дома я их проигрывал на патефоне – проигрыватели и радиолы появились позже. Рентгеновские снимки можно было раз сорок играть на патефоне, потом они рвались, и можно было покупать новые. Для патефонов делали специальные деревянные иголки. Был рынок на Коптево, где продавались трофейные пластинки – румынские, немецкие. А из-под полы – диски «на ребрах». «Истамбул», которую исполняли Джо Фингерс Карр, ее знают в исполнении «Four lads», но старая версия мне нравится больше. Сейчас ищу – нигде нет. Лэс Пол и Мэри Форд, «Джонни» — песня жива и до сих пор. Ее все пели, хотя это румынская песня. Сейчас «Братч» поют, которые были у меня на передаче. Песенка Дорис Дэй «Blue bells of Broadway». Потом был швед Эдди Арнольд, «Альпийские буги-вуги». Первый американский джаз был на ребрах. Немецкий язык – не джазовый, и их пластинки мне не нравились. Но бывает забавное немецкое пение с американской фразировкой. В основном это было танго. Из Румынии отец привез пластинки фирмы «Электрофон». Алла Баянова страшно удивилась, узнав, что я помню певца Никиса Тонеску – она любила его больше Лещенко! Были и прибалтийские пластинки. После войны в Риге на центральной площади был большой рынок, где продавали пластинки – Лещенко я оттуда и привез. Но джаза и танцевальной музыки не было.

Первым моим приемником был гибрид телевизора и радио под названием «Ленинград-2». Джаз доносился из знаменитой программы «Music USA», которую вел Виллис Коновер. Но он не рассказывал истории из жизни музыкантов, а просто вел программу. Это был великий человек, прививший любовь к джазу буквально всему миру. До Уиллиса Коновера был Рэй Майкл. Радиоприемники выпускались с 25 метров, чтобы не слушали голоса на 9, 13, 16, 19 – их труднее было глушить. Так что «Music USA» то приходил, то уходил сквозь волны. Но «Голос Америки» глушили меньше, чем «Свободу», конечно. Там были очень сильные журналисты. Главной мишенью нашей прессы был пресс-секретарь по фамилии Редлих. Но на «Свободе» джаза не было – ведь тогда там еще были люди из первой эмиграции, следовательно, звучал церковный хор. Виллис Коновер врагом не считался, поскольку на идеологической радиостанции вел музыкальную программу, и поэтому мог спокойно приезжать к нам. Из Ленинграда он привез записи оркестра Иосифа Вайнштейна и два вечера давал их в эфир. Разрушителем коммунизма, как сейчас говорят, он не был, но он приучил людей слушать «Голос Америки». Между двумя отделениями шли новости, которые тоже не глушили. Вот мы и узнавали про израильскую военщину – с другой точки зрения. С музыкой пришло и ощущение свободы – сами комментарии были маленькими. Ну а грань свободы музыкальной и свободы внутренней достаточно хрупкая. Программа начиналась каждый день в десять вечера – первый час он давал стандарты, второй – современный джаз. Изредка приходили в эфир знаменитые музыканты – Билли Холлидей, Луи Армстронг или Стэн Кентон. Армстронг сделал для него заставку «This is music USA». Он придерживался тактики золотой середины: в его программах никогда не звучали Орнетт Коулмен и Дон Черри, но и Гленна Миллера с Бингом Кросби он не давал. Очень редко звучал всеми любимый «Модерн джаз квартет». Очень редко он давал какую-то пластинку целиком. Так, пластинку Синатры, посвященную Томми Дорси, он крутил каждые три месяца. На вопрос, кто его любимый музыкант, он, чтобы никого не обидеть, всегда отвечал: Дюк Эллингтон. Были люди, которые записывали все его программы и вели каталоги передач.

2850614
Дома на Чапаевском у магнитофона «Днепр-5»

В конце 50-х появились первые долгоиграющие пластинки, но не было проигрывателей, были бобинные магнитофоны. Мой назывался «Днепр – 5». Американских пластинок, в отличие от фильмов, не было – их не разрешали к провозу и на таможне били. Но как-то все равно просачивались – в основном через дипломатов и редких спортсменов. Сами музыканты редко собирали пластинки – записывали и отдавали дальше. Настоящих коллекционеров в Москве было мало. У большинства родители были дипломаты. Или спортсмены. Переписывали на огромные магнитофоны, а уж с них – на ребра. Компакты, по нынешним временам. Как ни странно, одно время пластинки доходили по почте. Тот же Коновер присылал диски с автографами. Джазовые пластинки везли только американские. После фестиваля молодежи и студентов, когда Хрущев приподнял железный занавес, появились туристы, получавшие специальный справочник «Как себя вести в Советском Союзе» — и там советовали брать с собой 5-6 долгоиграющих пластинок – в подарок. Поговорили с русским – дарите. Пластинки давали переписывать неохотно, но за деньги я никогда не записывал. Так и собралась коллекция. А так как на каждой пластинке сзади была аннотация, то со словарем в руках я узнавал историю этой музыки. Первой пластинкой был сборник популярной музыки фирмы «Филипс», где пели Марлен Дитрих, Фрэнки Лэй, играл оркестр Лэса Эдгарта. Одна пластинка у меня до сих пор на стенке висит – Фрэнки Лэй и его пианист Карл Фишер, сочинивший много классических песенок. Чешские пластинки на 78 оборотов фирмы «Супрафон» – Карел Лах, сестры Алановы, Рудольф Кортес, появились в конце 50-х годов. Но их расхватывали мгновенно – они были похожи на американцев. Появился польский журнал «Пшекруш», где был и джазовый раздел. Там могли появиться и объявления из России, с обратным адресом – «собираю джазовые пластинки».

2850648
С Карелом Готтом, 1978

После войны стало дорого держать большие составы, как оркестры Дюка Эллингтона, Каунта Бейси, Вуди Германа. Музыка ушла в рестораны, хозяева которых не могли платить куче народа, танцы отошли на второй план. И пошли квартеты, где каждый получал больше. И пошло-поехало: хард-боп, кул-джаз, фри-джаз. Белые американцы долго не принимали боп – из джаза уходила музыка. Чарли Паркер был прекрасен со струнными, Диззи Гиллеспи замечательно пел, но до конца я их дослушивал редко. Модерновый джаз я тогда не любил. Никогда не дослушивал до конца – бопперы все ломали. Боп вообще дошел не сразу – его нельзя записать на пластинку на 78 оборотов. А бопперы играли по 15-20 минут. То есть до нас доходили уже на долгоиграющих пластинках. Мое поколение выросло на биг-бендах, певцах, вокальных квартетах. И мне очень жаль тех, кто не знает предыстории – ведь все классики современного джаза вышли из больших оркестров. Бопперы играли у Билли Экстайна. Все начинали в диксилендах, потом создавали свои оркестры – все молодые хотят сделать что-то свое. У кого-то получалось, кто-то прогорал. Да и сегодня все настоящие музыканты могут спокойно сыграть в биг-бенде и иногда собираются вместе. Так что об оркестрах я говорю больше не из личных пристрастий, а чтобы закрыть белое пятно. Многие знают оркестры братьев Томми и Джимми Дорси, но с чего они начинали, и отчего распадались – нет. Все знают Гленна Миллера – благодаря фильмам, но ведь были и оркестры получше. Виллис Коновер, скажем, оркестр Гленна Миллера за джазовый не считал и вообще его не проигрывал в своих программах. Биг-бенды сегодня исчезли, певцов под оркестр тоже мало. Из культуры они ушли – больших оркестров почти нет. Сохранились диксиленды – но их тоже мало, семь-восемь человек. Хотя в Америке, особенно в Калифорнии, появилась своеобразная ретро-мода на них. Молодежь одевается как в 40-е годы, танцуют «джектер», предтечу рок-н-ролла, под свинговую музыку. У нас это называлось «танцевать стиль», за что танцующие и преследовались оперотрядом.

Слово «Стиляга» придумали в журнале «Крокодил». Там вышел фельетон о тех, кто одевался как американцы и делал модные прически. О «фирмачах», как сказал бы Леша Козлов. Но настоящей американской одежды было не достать, и пиджаки и брюки шили сами. Я шить не умел, и поэтому стилягой не был. «Button down» – обязательная пуговичка сзади, вешалка, чтобы рубашка вешалась – те детали, по которым модные люди выделяли друг друга в толпе. Самошив был виден сразу, и ты автоматически становился человеком второго сорта. Вещи шли через фарцовщиков – «шептунов», стоявших у магазинов. Но я всегда любил строгую моду, и галстуков с петухами у меня никогда не было. Да и вообще я галстуки не любил. Модные ботинки на каучуковой платформе назывались «кашей», которую изготовляли армяне-артельщики. Их будки стояли по всей Москве. Но настоящими считались тупоносые американские солдатские ботинки, в которых и ходили по улице Горького. Но эта публика была старше, я тогда еще учился в школе. По Горького, «Броду», гуляли те, кто жил рядом и уже учились в институтах. А я всю жизнь живу на «Соколе», который в то время был концом Москвы – «Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны». Да и денег на знаменитый коктейль-холл не было. Знаменитый Бэмс, первый московский стиляга, герой пьесы Славкина «Взрослая дочь молодого человека», жив до сих пор, уехал в Западную Германию. Но он был у меня на передаче, и мы здорово повспоминали то время. У нас был общий знакомый, известный пол-Москве Сережа Родин — химик, собиравший пластинки. Жил он у Курского вокзала и всегда был рад гостям. В основном все были физиками, химиками, ннженерами. Это я объясняю тем, что джаз открывал что-то новое, и у физиков мышление гораздо более приспособлено к джазу, где квадраты как формулы. Они и абстрактную живопись собирали. Плюс джаз – хороший интеллектуальный отдых. Для них большая отдушина существовала – большинство работало на оборонку. И государство давало некое послабление – слушайте джаз, любуйтесь себе Пикассо, но бомбу изобретайте.

2850616
Боря Алексеев с друзьями, 1950-е

В 1954 году Утесов впервые исполнил «Сердце», еще что-то из «Веселых ребят». До этого – никаких танго, только народные мелодии дружественных стран, краковяки всякие. Олега Лундстрема записи тех лет послушать – саксофоны вроде играют, но что они играют! Какие-то симфонии татарские. В 55-м в радиопрограмме объявили: «Поет Бинг Кросби». И запел он «Please», песню знаменитую, но в 33-м году записанную. Это было первое появление западного певца на советском радио. Пол Робсон был лауреатом сталинской премии мира и большим другом СССР. Но в отличие от поздних друзей, типа Дина Рида, он действительно был знаменит на родине, дружил с Диззи Гиллеспи, его любили в Англии, где он прожил три года. Он – классик спиричуэлс и замечательный актер — его Отелло непревзойден. Еще до Мартина Лютера Кинга он был знаменем американских негров. Его сын учился в московской школе, но потом заявил, что знаться с Советами больше не хочет. Робсон был очень разочарован и уехал обратно. Когда он заболел, наши ничем ему не помогли, помогли друзья-американцы. Только на 70-летие по настоятельной просьбе нашего посольства его поздравила газета «Правда». В 56-м году приехал Ив Монтан, спел «Се си бон», «Парижские бульвары», всю свою классику. Не помню, пел ли он знаменитый «Марш партизан», но я его часто передавал в программах с участием автора этого гимна французского Сопротивления, Анны Марли. На его концерт в зале Чайковского было не пробиться, и он был у нас очень популярен. Но после известных событий в Чехословакии он поддержал чехов, и мы его вычеркнули из списков друзей Советского Союза.

2850620
На фестивале молодежи и студентов, 1957

Все пошло-поехало после фестиваля молодежи и студентов 1957 года. На фестиваль я ходил в парк ЦДСА, рядом с театром Советской Армии. Слонялись в растерянности люди из другого мира – к ним можно было подходить и разговаривать. Был мощный новоорленский диксиленд из Италии, с американцами приехала толстая негритянка, шибко здорово певшая рок-н-роллы. Были еще и англичане. Первыми выступали в консерватории Митчелл и Рафф – один на валторне, другой на рояле, давшие в консерватории открытый урок джаза. Профессора даже собрались. Потом пластинка вышла. Иногда по улице шли марсиане – американские студенческие хоры. Остановятся, и как запоют! Как раз на фестивале появилась легендарная «восьмерка ЦДРИ», занявшая первое место – Гаранян, Бахолдин, Рычков. Вот отсюда и пошел наш современный джаз. Были первые джем-сейшны с иностранцами. Появился даже женский джаз под управлением Романа Романова. До этого джаз игрался только на танцах – в институтах, где-то еще. Это был хороший свинг – те, кто любил танцевать, катались по Подмосковью по танцплощадкам. В парке Горького был «шестигранник», где играл знаменитый барабанщик Лаци Олах со своим ансамблем, и висело расписание, какие будут танцы – танго, румба, или фокстрот. Но в парк Горького я не ходил. В Ленинграде на танцах играл оркестр Иосифа Вайнштейна – в «Промке», ДК Промкооперации. Они играли, как Каунт Бейси, один в один. Мы часто ездили туда-сюда. У Вайнштейна начинали нынешние мэтры – Гена Гольдштейн и Давид Голощекин. Гольдштейна звали «Чарли» — когда оркестр Бенни Гудмена приезжал к нам на гастроли в мае 63-го года, саксофонист Фил Вудс подарил Гене трость для саксофона Чарли Паркера! Но сейчас Гена играет то, с чего начинал когда-то, мелодии 30-х годов — эта музыка очень успокаивает. Я ее часто даю в эфир.

Из джазистов первым приехал Бенни Гудмен, за ним Би Би Кинг, Дюк Элингтон дал пять концертов, великий оркестр Теда Джонса/Мела Льюиса, прекрасный Новоорлеанский диксиленд – старички прекрасно играли. Дейв Брубек приезжал – его у нас любили больше, чем в самой Америке. Потом джемы устраивались с нашими музыкантами — в парке Горького, в американском посольстве. Посол был любитель джаза и приглашал джазменов к себе в Спасо-хауз. На свое семидесятилетие приехал Диззи Гиллеспи. Он только что прилетел, и я отправился к нему на интервью. «Как вам Москва?», спрашиваю. «Да, — отвечает, — Берлин красивый город! Как много здесь зелени!». Помощник его толкает: «Диззи, да мы же в Москве!». «Да? Москва — прекрасный город! Как много здесь зелени». Ну и дальше – что будет играть. Что меня поражало – зал всегда знал все мелодии! Вот и недавно – Таня–Мария приезжала, большое имя в Америке, у нас почему-то представленная как бразильская певица, живущая во Франции. Так зал все ее босса-новы знал наизусть! Джерри Маллиган приехал на кинофестиваль со своей женой, знаменитой тогда актрисой Сэнди Деннис, игравшей в фильме «Up the downstairs». Об этом прознали джазисты и пригласили его в кафе «Молодежное», достали лучший саксофон в Москве, не баритон, правда, на котором он играл; но Маллиган был профессионал. Позже историческая запись попала к Виллису Коноверу, и он прокрутил ее в своей программе.

2850622
Американская выставка в Сокольниках, 1959

Лучшая в Союзе эстрада была в саду «Эрмитаж», которую позже сломали. Там всегда выступали Аркадий Райкин, Леонид Утесов, Миронова и Менакер, там начинал петь Андрей Миронов. Но познакомились мы позже, когда он снимался в фильме «Берегись автомобиля». Был у нас общий друг, замечательный фотограф Слава Муразов, который снимал только театр. Классические снимки ансамбля Моисеева сделал именно он. Я тогда работал в «Soviet weekly», а в Англии по обмену выходил журнал «Англия». И Слава привел ко мне молодого артиста из театра Сатиры – записывать пластинки. Потом он уехал на съемки, а через три месяца позвонил снова. И очень удивился, что я не напоминал о возврате, тогда с этим было строго. Не давал я только Синатру. Так мы и познакомились. Андрей Миронов запел, когда поступил в театр Сатиры, а потом уже выступил в саду «Эрмитаж» с оркестром. «Боба!», сказал он мне (он называл меня «профессором»), «ты не представляешь — за тобой целый состав мужиков, и все тебя поддерживают!». Его песни, в блестящих аранжировках Гараняна, и сегодня здорово звучат. Но когда их слышишь, становится грустно. «Гена! Здесь придет один… китаец, выдашь ему билет», — звонил он администратору. Так я всю жизнь в седьмом ряду театра Сатиры и просидел. Мы не были друзьями, но приятельствовали всю жизнь, лет двадцать. Когда у него появилось видео, я приходил, и он показывал своих любимцев – Ива Монтана, Синатру. Увлечение джазом ему многое дало – он понимал за две фразы, кто отойдет от текста и куда пойдет дальше, партнера он подхватывал и вытаскивал. Все, кто играл с ним, вспоминают, как легко с ним было на сцене.

2850628
Журналист «Soviet Weekly», 1960-е

Слава Муразов, актер по специальности, всю свою недолгую жизнь снимал театр и цирк. Сатира, Таганка, Игорь Моисеев – визитная карточка СССР, чем Муразов и пользовался. Один из первых фотографов, научившийся работать с цветом, он требовал за съемку ящик пленки «Кодак» — в то время как страшным дефицитом был гэдэровский ORWO. Цвет снимали на советскую пленку ДС-2 и ДС-5, пленка была плохой, печать еще хуже. Игорь Александрович Моисеев снимал трубку, и Слава Муразов приходил командовать балетом – так появился знаменитый кадр сверху, из-под крыши, на котором крутятся десятки распахнутых ярких, цветастых юбок. Его карточки узнавались мгновенно, все экспортные журналы стремились получить их на обложку – Муразов стал самым высокооплачиваемым нашим фотографом, получая только в АПН тысячу рублей в месяц, при стоимости обложки – 160. Об этом прознало начальство, Славу перестали приглашать, но вскоре стали приходить настойчивые просьбы зарубежных корреспондентов Муразова вернуть – без его обложек наши журналы плохо продавались. Слава любил жизнь, красивых барышень, никогда не унывал, и разбился в 45 лет на Ленинградском проспекте, спасая от падения шикарный Никон, всегда лежавший на переднем сиденье – врезался в идущий навстречу грузовик.

2850618
В АПН на Пушкинской площади, 1960-е

Сева Тарасевич был человеком своего поколения и всего боялся. С собой в чемодане он всегда возил галстуки и рубашки для съемок колхозников и шахтеров. Вместе мы ездили по стране с группой американских миллионеров, читателей «Soviet Life». На прощание миллионеры подарили мне два литра виски, а Тарасевичу – роскошный объектив Nikkor, от которого он отказался, сказав, что у него уже есть «Гелиос». Узнав об этом, Юра Абрамочкин зарыдал – он собирался ехать вместо Тарасевича, но Подгорный увез его с собой в Прагу. Юра Абрамочкин первым снял Гагарина в обычной жизни, утаив негатив от первого отдела, куда их обязательно сдавали. С ним мы объехали весь Союз, где-то есть карточка — все чумазые, вылезаем из шахты в Донецке. На Олимпиаде Юра прикрепил камеру над боксерским рингом, а сам нажимал на дистанционное управление, сидя в первом ряду, и выиграл конкурс «Nikon», но приз так и не получил – в Госкомспорте сказали «японцы обманули», а на деле какой-то чиновник взял фотоаппарат себе. Еще один наш фотограф, Лева Устинов, разъезжал по Москве на подаренном американцами из журнала «Лайф» «Бьюике» с американскими номерами. Разъезжал ровно месяц, пока не выехал за город и не был схвачен КГБ. Машину отобрали, Устинову вынесли выговор – АПН было сравнительно либеральной организацией. Федор Редлих приехал в Москву из Магадана, и всегда носил значок «25 лет Магадану», на котором буровая вышка явно напоминала лагерную. Корреспондент АПН по Сибири и Дальнему Востоку, жизнелюб и острослов, он писал, снимал, рассказывал о старателях, чукчах, геологах – людях тяжелой судьбы и большой жизненной силы. Долгие годы мы были знакомы с Андреем Князевым, фоторепортером «Московских новостей», делавшим тонкие, воздушные снимки, никакой постановки – взять его витрину кафе «Молодежное» — троица с коктейлями, нет никаких джазменов, но есть сам джаз.

2850640
Борис Алексеев, 1960-е

2850632
С женой Ириной Макаревич, театральным критиком АПН, Сочи, 1966

Музыканты играли в ресторанах, куда публика приходила выпить-закусить-потанцевать. Потому эти кафе были настоящей отдушиной. Туда было тяжело попасть, почти невозможно. На входе стояли дружинники, и пройти можно было либо с музыкантами, либо по официальной бумаге «в связи с подготовкой материала о развитии джаза в СССР». Зато охотно пускали интуристов. Организованы они были комсомолом под предлогом борьбы с буржуазным влиянием. Оттого импровизации на тему русских народных песен, оттуда замечательная тема Андрея Товмасяна «Господин Великий Новгород». Информация о концертах передавалась из уст в уста, «Старик, он играет как Билл Эванс!». Но для меня это и тогда было смешно – надо играть так, как никто не играет, а в основном все подражали, кто Чарли Паркеру, кто Клиффорду Брауну. В 1963-м году ансамбль Вадима Сакуна выступил на джазовом фестивале в Варшаве, и поляки на «Музе» выпустили маленький грандик. Это было событие. Регулярно его ансамбль играл в кафе «Молодежное» на улице Горького. Сам Вадим, физик по профессии, позже отошел от джаза, но из его состава вышла и главная наша мировая знаменитость – трубач Валерий Пономарев, ставший солистом ансамбля Арта Блэйки.

2850736
С актрисой Фэй Даноуэй, февраль 1968

Году в 68-м приехала Фэй Даноуэй. Приехала просто отдохнуть со своим другом – ведь здесь ее никто не узнавал. Я уже работал в журнале «Soviet Life», издававшимся по обмену с журналом «Америка». И вот приходит из Вашингтона телекс, что Фэй Даноуэй в Москве. Ее никто не знал, а я регулярно читал американские журналы в спецхране. Фильм «Бонни и Клайд» у нас не шел, естественно, разве на каких закрытых показах в Доме Кино. Чекисты у себя в ДК могли увидеть – образованные, кстати, были люди. Когда из «Washington Post» пришла в АПН заявка написать про Фэй Даноуэй в Москве, мы с фотографом Сергеем Соловьевым и отправились к ней в гостиницу «Россия». Из ее номера вышел мужик заспанный и говорит: «She’s not available now», просит подождать часок. Она вышла, поболтали что-чего-зачем, сказала, что мы единственные, кто ее в Москве нашел – здесь она могла спокойно ходить по улицам. Уоррен Битти, ее партнер по фильму, игравший Клайда, отдыхал в это время в Париже. Потом мы вышли на Красную площадь и сняли ее у «Москвича» в знаменитой позе из фильма. Я на фотографиях зачем-то в смешной шляпе «борсолино». Через день поехали ее провожать в Шереметьево. По дороге фотограф хотел ее снять на фоне березок – естественно, на самолет мы опоздали. Но самолет специально задержали – и она улетела в Париж.

Режиссер Саша Серый всю жизнь собирал джаз, и звал сниматься в «Джентльменах удачи» — но представить себя в роли уголовника в массовке «Пасть порву, моргалы выколю» я не мог. Сценарий сочиняли они вдвоем с Данелией, хохотали, Саша был очень остроумным человеком; Вика Токарева, с которой у Данелии был роман, печатала за ними на машинке, но гонорар за сценарий выписали на нее, из-за чего друзья и рассорились. «Саша, теперь у тебя есть слава, зачем тебе деньги?» — сказал Данелия, и отомстил, дальше ему не давали снимать. Саша не был типичным киношником, человек из интеллигентной семьи, он не ходил выпивать в Дом кино с нужными людьми и не бегал за актрисами. Из актеров дружил с Куравлевым, который и снялся в следующем его фильме, «Ты мне – я тебе», сценарий которого он написал сам. Большой фантазер, Саша придумал отправиться в кругосветное путешествие на корабле – и для этого стал снимать фильм про моряков, звал с собой, «Будем сидеть на палубе в белых штанах!». Теперь Токарева утверждает, что «Джентльменов» сняли они с Данелией. Из-за этой истории он заболел, долго лечился, а когда не выдержал, купил пистолет, и покончил с собой. За несколько дней до смерти Саша звонил, очень грустный – потом я понял, что он звонил прощаться.

2850642
Борис Алексеев, 1970-е

Игорь Елисеевич Синицын, сын знаменитого резидента в Скандинавии, сильно однажды меня выручил. С подачи писателя-диссидента Андрея Амальрика, племянника моей тети, которого я устроил в АПН, на мой домашний адрес пришло письмо из лондонского отделения Народно-Трудового Союза. Должен заметить, что в глазах властей НТС был наиболее зловещей антисоветской организацией, почище ЦРУ. Но НТС ведь тоже надо было деньги отрабатывать – вот они и рассылали материалы по «сторонникам». Чекисты пакет, набитый какими-то листовками и воззваниями, перехватили, и целую неделю вызывали меня на Лубянку. Но адрес Амальрик дал не совсем верный, за что я и ухватился. До сих пор помню дурацкие вопросы, как то: «Почему на ваше имя пришло, а на мое нет?», «Что вы будете делать, когда лишитесь работы?». «В такси пойду», — отвечал я. И я пошел к Игорю Синицыну, университетскому приятелю, ставшему помощником Андропова. Путь по коридорам до его внушительного кабинета до сих пор помню. Игорь переговорил с каким-то генералом, и от меня отстали. Но невыездным сделали до самой перестройки. «Все хорошо, конечно», — сказали они, «но разведка западная может вас выкрасть». Получилось как в том анекдоте – то ли я шубу украл, то ли у меня украли. Оказалось, что и донос в правление АПН написал на меня Амальрик. Игорь Синицын позже стал представителем АПН в Западном Берлине, там и остался. После этого вышла статья в «Известиях» — про то, что он шпион, и все разворовал. Когда наступили другие времена, Игорь вернулся в Москву, но я никак не мог его найти. Но сейчас уже того желания куда-то съездить, как в более юные годы, не осталось — и в Подмосковье неплохо. Но когда первый редактор «Эха Москвы» Сергей Корзун предложил мне съездить на пароходе вокруг Европы, было очень здорово!

На «Эхе Москвы» я появился в октябре 92-го года. Только что меня выгнали из Агентства Печати «Новости», не сказав ни слова благодарности за четверть века работы. Как водится, постарались друзья, типа Бори Кауфмана. А на «Эхе» уже работал Володя Ильинский, мой коллега по АПН. Он был в мексиканской редакции, а я – в американской. Периодически мы с ним менялись пластинками за обедом в столовой, друг друга просвещая – он собирал «Битлз», а я — американский джаз. Вот он и говорит: «Приходи на «Эхо Москвы»! Я и не знал тогда, что это за радио такое, но на Никольскую пришел. Крестной мамой стала Ксения Ларина, взявшая меня в свой эфир – и два раза в месяц пошла программа под названием «Трамвай 23». Четыре человека на один микрофон рассказывали всякие байки и, конечно, играли музыку. Программа шла на общественных началах – деньги с огромными нулями выдавали раз в три месяца, когда накапливалась небольшая миллионная сумма. А потом мне позвонил Сергей Львович Корзун, главный редактор, и предложил более серьезную работу – в тот же вечер вести ночной эфир. Это была ночь со вторника на среду, с полуночи до семи утра. Вот так и пошло. А на следующий день шла моя программа «Романсы», появившаяся чуть раньше. Через три-четыре года мы переехали на пятницу, а потом опять вернулись на круги своя. Все эти двадцать лет мы работаем вместе со звукорежиссером Колей Котовым, которого я считаю своим соавтором. К тому же он — единственный звукорежиссер, говорящий в эфире. И за эти двадцать лет я ни разу не повторялся, чем очень горжусь. Даю все время что-то новое, которое, как известно, хорошо забытое старое. А старое – это 30-е, 40-е, 50-е годы, которых мы сегодня совершенно не знаем.

2850650
С Джо Дассеном, июль 1979

Первым пришел саксофонист и кларнетист Валерий Киселев. Он пришел через месяц, и мы сразу подружились. Тогда «Эхо» находилось на Никольской, и он до сих пор удивляется: «Входишь, и сразу в эфир – ни охраны, ни предварительных разговоров. Приходишь и рассказываешь о себе». Спрашивают, «А сколько будет идти передача?». Я обычно отвечаю: «Как устанете, так скажете». Или я скажу, что от вас устал. Сложно, когда приходит, к примеру, американец. Надо вести беседу на английском, одновременно понимая, о чем он говорит, и синхронно переводя для слушателя. С ним переводчик приходит, и сидит в углу, ничего не переводит! Непросто беседовать по телефону – надо видеть человека перед собой. За эти годы я ни разу не повторялся, и всегда с удовольствием выполняю редкие заявки слушателей. Иногда слушатели не знают названия, и я их прошу напеть. Я не ограничиваюсь только американской музыкой – есть и латиноамериканский джаз, и хорошие европейские певцы. И это развязывает мне руки. Музыканты приходят сами – я редко кого зазываю специально. Из классиков были барабанщики Джимми Кобб и Билли Кобэм. Хочу сделать телефонную беседу с Сонни Роллинсом. С названиями слушатели часто путаются – недавно один позвонил, попросил найти «Шайтан-буги». Долго я думал, пока не осенило: это же знаменитый «Shot Gun Boogie.» Или же «Жалюзи» («Jealousy»). Но смешные самоназвания у нас были всегда – тот же Виля Коровин (Коновер). С гостями мы веселимся в эфире, но я ведь ведущий, и, общаясь с человеком, я думаю о том, как дальше подхватить беседу. И что бы у тебя в жизни не происходило, какое бы настроение ни было, слушатель не должен об этом подозревать.

2850644
С Олегом Бенюхом, главным редактором «Soviet Life»

2850652
С Юрием Абрамочкиным в Донецке, 1981

Я никогда не высказываю свое мнение в эфире – ведь я ведущий, а не критик. И джаз, и романсы, слушает образованная публика, они не всегда пересекаются, но все хотят услышать что-то новое. Иногда появлялись люди, поющие и джаз, и романсы — Валя Пономарева, например. Начинала она с джаза в Ленинграде, а потом пошло уже трио «Ромэн» и прочая, прочая. Ну а джазовые редкости я даю после трех ночи – те, кто увлекаются, могут досидеть. Ведь если я дам сразу Орнетта Коулмена, люди просто выключат приемник. Из-за этого многие джазовые программы и закрылись. В классической музыке ведь тоже с Губайдулиной не начнешь. Сейчас я рассказываю о Фэтсе Уоллере, великом пианисте с очень тяжелой судьбой. Его мелодии исполняли и Майлс, и Колтрейн, и Джон Льюис. Надо знать все. Американские джазисты прекрасно знают русскую классическую музыку. Майлс Дэвис обожал Хачатуряна. Получив его пластинки, он тут же позвонил своему другу Гилу Эвансу и заставил его слушать музыку по телефону. У нас же сейчас Арама Ильича играют мало. Бывает и обратное влияние – Эдисон Денисов серьезно увлекался Майлсом Дэвисом. Даже Кабалевский, ругавший джаз в газете «Правда», дома слушал «Love Supreme» Колтрейна! Там ведь огромное количество новых музыкальных идей, рождавшихся в импровизации.

2850758
В редакции АПН под портретом, подаренным Фрэнком Синатрой

Рассказы я беру из книг, сам перевожу немногочисленные джазовые автобиографии. Энциклопедическая последовательность необязательна – ведь энциклопедии тоже листают с конца. Общие слова не нужны – я обожаю детали. Ведь то, что Дайана Вашингтон носила в каблуках бриллианты, гораздо интереснее того, где и когда она родилась. Когда-то у меня была рубрика «Мой любимый музыкант», куда мог придти каждый и рассказать о любимом джазмене. Однажды приходит мужик, достает бумажку и начинает читать что-то, чуть не по слогам, про чешского музыканта Карела Лаха. «Знаменитый чехословацкий оркестр…», и дальше, простыми фразами. Я понимаю, что дело плохо, надо брать в свои руки. Я и говорю: «Знаете что – давайте, я расскажу, а вы скажете, правильно я рассказываю, или неправильно». Он ужасно обрадовался: «Давайте!». И вот пришлось выкручиваться, целый час про чехов рассказывать. А это был экспромт полный. Были и постоянные авторы – композитор Федор Софронов, например. Собирал музыку на валиках, все знал про 20-е годы. Потом пропал – засел писать собственную симфонию.

2851738
Какое ни было настроение, гости и слушатели знали его таким

Многие слушают наши передачи с первого дня. А теперь их транслируют в 70 городах, и слушателей становится все больше. Новые подключаются и просят рассказать о чем-то, что уже было. А я-то ведь не могу повторяться! Может, придется ввести рубрику «Перелистывая страницы». Но пока об этом рано говорить. Приходит много писем, но нет времени отвечать. Жесткой системы – с обязательным гостем или рассказом нет. Вообще, дурацкое слово «формат» ко мне не подходит, у меня же всегда прямой эфир. А здесь, как в джазе – всегда есть место импровизации. Многие, кстати, мои программы записывают, по 300-400 пленок хранят – но я их не собираю. Записных передач я не люблю – вживую ты более внимательно относишься к слову. Виллису Коноверу было легче – он в обязательном порядке получал каждую выходившую джазовую пластинку. За два дня он записывал передачу на неделю, и уезжал к себе в Нью-Йорк. Сейчас, кстати, не весь джаз на компактах переиздают, 40-е, 50-е годы – мало. Можно заказывать в Европе по списку, для членов клуба коллекционеров. Но сейчас свободно можно все услышать, заказать кружку пива и сидеть в клубе весь вечер, музыку слушать. С каким кошельком ты пришел, не смотрят. В Питере, скажем, есть джазовая филармония, куда студент или пенсионер попадают за полтинник. В Москве филармонии нет, зато есть клуб Алика Эйдельмана, где всегда кто-то играет, и собирается круг друзей.

Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


Ольга Мельникова 14 ноября 2017 | 11:22

Это - счастье, когда ты можешь гордиться своими родителями !


grischa 14 ноября 2017 | 11:58

Спасибо!


Ольга Мельникова 14 ноября 2017 | 19:19

Какие были эфиры !
Жаль, что нет замены...


owlyann 17 ноября 2017 | 04:28

Как же здорово это всё было!
Я много лет слушала ночами и так любила эти ночи.
Светлая память Борису Васильевичу.
22 ноября его день рождения...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире