e_volynkova

Евгения Волункова

15 марта 2019

F
15 марта 2019

Отдых в окопе

Ольга Осетрова с 1996 года живет среди боли. Невыносимой, жгучей, от которой человек забывает себя. Ольга и ее команда стараются эту боль сдержать, уничтожить, забрать

Ольга Осетрова говорит медленно и проникновенно. Кажется, что она смакует каждое слово о хосписе. Она объясняет: «С 10 до 12 лет я не говорила, а  только писала, в школе на уроках. Потому что сильно заикалась. И мне очень, очень хотелось говорить! Сейчас я говорю, потому что научилась, прежде чем что-то скажу, строить в голове правильные фразы, сочетания слов таким образом, чтобы не заикаться. И это умение помогает мне бережно работать с пациентами».

Разговор в кафе

Ольга Васильевна — руководитель некоммерческого общественного Самарского хосписа. Она не сидит на месте, и я разговаривала с ней там, где ее удавалось поймать: в кабинете, на лекции в поликлинике, в машине, в палате у пациентов и — невиданная роскошь — в кафе, где она ничего не  ела, только говорила. Про боль. И про хоспис.

Хоспис может быть просто больницей для тяжелобольных людей. И тогда там царит атмосфера отчаяния, никаких сантиментов, все быстро. А может быть светлым и прекрасным местом: «Я неделю назад была в Центре паллиативной помощи в Москве. Захожу, здороваюсь, мне пациенты в ответ: «Здравствуйте, милости просим!» — и  улыбаются, кто-то едва-едва, глазами, а кто-то широко и радостно. Они себя чувствуют как дома. Так и у нас. Врач все подробно расспросит: как себя чувствуете, как кушали? Медсестра обнимет, волонтер погуляет и  покормит. У нас конечная остановка, и бега, невнимания — нет».


Ольга Васильевна Осетрова, главный врач Самарского хосписа
Фото: Дарья Асланян для ТД

Самарский хоспис — это маленький стационар на четыре койки и выездная служба на 50—60 человек. На дом к  тяжелобольным пациентам ездят врачи и медсестры. А еще ездит Ольга, которая, вообще-то, делать этого не должна. Она ведь управленец. Но без пациентов Ольга не может. И среди них не только те, кто неизлечимо болен, но и их родственники, которым тоже нужна помощь.

«Нужен воздух. А воздух — это люди. Нужна мотивация, нужно видеть, зачем ты работаешь. После общения с  чиновниками и бумагами поездка к пациентам — праздник. От пациентов есть отдача, от чиновников — не всегда».

Про круглосуточные звонки

Недавно Ольга забыла дома телефон. Вечером вернулась — 62 неотвеченных вызова. Постоянно звонят и пишут пациенты, их родственники и незнакомцы. При мне Ольга отвечает и долго и  подробно консультирует кого-то по обезболивающему. «Это не пациент хосписа, это женщина, которая у меня записана как «Таня Москва аэропорт», — объясняет, закончив. — Мой сотовый ходит по миру, и часто пишут люди за советами. Таня позвонила, сказала: «Здравствуйте, я Таня, я  живу в Москве, а мой папа живет в Самаре, по дороге в аэропорт, и он болен, помогите».

Мы поговорили, и мне удалось посмотреть ее отца и проконсультировать их. Еще у меня вот, например, большая переписка с Мариной. Марина написала полгода назад, что у ее папы, который живет в Сызрани, рак языка и сильные боли, которые не  могут снять врачи. Разобрались, что врачи не выписывают трамадол. Я  позвонила туда — выписали. Назначила ему схему обезболивания — он сразу начал есть, а до этого не мог. Потом мы перешли на обезболивающий пластырь, его семья не могла самостоятельно добыть. Его на складах полно, но не всегда выписывают. Он куплен для всей области на  президентские деньги, но недоступен. Объяснения, кроме равнодушия некоторых врачей, у меня нет. Коллеги из поликлиник называют меня «тихий маленький монстр», потому что я не конфликтую, но всегда добиваюсь обезболивания».


Ольга Васильевна дома у пациентки выездной службы
Фото: Дарья Асланян для ТД


Ольга Васильевна проводит осмотр пациента на дому
Фото: Дарья Асланян для ТД

«Эта практика — давать свои номера пациентам и их близким — появилась у нас лет 15 назад. И сначала наши девочки говорили, что это большая нагрузка — давать телефон, чтобы звонили в выходные. Прошло года два — и все изменилось, они тоже начали оставлять номера телефонов. Мы приходим в семью как помощники и друзья. А  друзьям можно звонить. И если ты в пятницу говорил с женой пациента, узнавал, как Юра, а в понедельник звонишь и узнаешь, что его уже хоронят (а ты не знал, потому что тебе нельзя было позвонить), — это ужасно. И  это удар и для тебя тоже. Гораздо меньший удар, когда тебе звонят и вы вместе решаете, что делать».

Про то, как начинался хоспис

Когда в 1995 году доктор Марина Александровна Шампанская решила организовать хоспис на дому, Ольге Осетровой было 32 года.

«Марина работала в гастроэнтерологии, часто сталкивалась с раком. Были тяжелые пациенты, с сильными болями. Она первая задумалась о том, что надо что-то делать с обезболиванием.

Я тогда работала на кафедре фармацевтической химии, и Марина спросила, что еще можно легально добавить, чтобы снять боль у одной из ее пациенток? И вот с 1995 года мы  начали выезжать к людям. Мы стали такими пожарными, которые тушили огонь боли и спасали тех, кого можно было спасти. Помогали людям подобрать нужную дозировку из доступных препаратов. Но ведь у  онкологического заболевания есть другие симптомы, которыми надо заниматься: одышка, зуд. И мы быстро поняли, что с человеком нужно заниматься системно, одним обезболиванием не обойтись. И мы занимались, в  том числе оказывая и психологическую помощь.


Ольга Васильевна
Фото: Дарья Асланян для ТД

Когда набрались опыта, обратились в  управление здравоохранения. Сказали: «Мы готовы оказывать такую помощь, организуйте отделение выездной службы!» Они ответили: «Извините, мы не планируем». Мы сказали: «А как же Москва и Петербург? Ведь там оказывают!» «Это столицы. Вот когда нам велят организовать хоспис, тогда и организуем».

Когда нам отказали, муж Марины предложил нам одну комнатку на территории своей медицинской компании ИДК, и мы решили организовать общественный хоспис. Сначала это была помощь исключительно на дому, потом появился вот этот наш маленький стационар. Четыре койки — это очень мало, нуждающихся гораздо больше. Нам нужен стационар не меньше чем на 12 коек. Уже больше года мы ищем новое помещение. Ищем, конечно, через минздрав, потому что у нас нет денег, чтобы построить что-то свое. Возможности фандрайзинга в Самаре очень скромные. Вот есть художник в Швейцарии, который продал свою картину на аукционе за 20 тысяч долларов. Он хотел бы перевести нам деньги, но не сможет, потому что мы тогда будем «иностранный агент». И  так куда ни глянь — везде стена. В общем, за год поиска нам предложили около десяти вариантов — и все неподходящие, а мы хотим, чтобы это было для людей. Чтобы можно было разбить во дворе садик, чтобы пациенты гуляли. Мечта — организовать выездную бригаду детской паллиативной помощи, потому что сколько еще тяжелобольных детей!»

Разговор у Ольги в кабинете

Офис Самарского хосписа — это два кабинета и один закуточек на цокольном этаже жилого дома. Кабинет Осетровой такой маленький, что в нем не могут разъехаться два кресла. Половину единственного окна закрывает сугроб и бампер припаркованной машины. Не видно ни неба, ни ног прохожих — ничего.


Ольга Васильевна Осетрова у здания стационара Самарского хосписа
Фото: Дарья Асланян для ТД

Вчера мы расстались с Ольгой в десять вечера, а «угомонилась», она, по ее словам, в три часа ночи. «Помогала нашему минздраву составить правильную заявку на обезболивание, надо все прописать, ответить на все вопросы. Это необходимо, иначе лечебные учреждения закажут не то, что нужно…» Ольге не хватает рабочего дня, чтобы разобраться со всеми вопросами и ответить на все письма, — она работает по ночам. А уже с утра, вот как сейчас, снова сидит, уткнувшись в компьютер.

Про невесомый подарок

«У меня всегда много дополнительной работы. Пишу статьи, участвую в работе образовательной программы фонда «Вера», в рамках гранта провожу обучение врачей, езжу на конференции, по  регионам с лекциями… Вот у меня письмо от паллиативной программы фонда AdVita: «Скажите, пожалуйста, какими методами, способами вы пользуетесь для прогнозирования изменения состояния пациента в динамике?..» Вот этот вопрос прямо на докторскую (Смеется. ) Или вот письмо от  специалиста фонда «Вера»: «Высылаю материалы по запорам». Сегодня я буду запором заниматься, и это очень-очень важно. Из минздрава спрашивают про один препарат: что знаете, можно ли его использовать?»

На шее у Ольги тонкая золотая цепочка с маленьким камушком, похожим на слезу. «Я не ношу ни сережки, ничего, даже обручальное кольцо мне порой мешает. А это украшение мне принесла дочь одной пациентки, Катя, через год после того, как мамы не стало. У  меня с Катиной мамой были близкие отношения, и Катя вручила мне коробочку со словами: «Ольга Васильевна, мама мне оставила такое завещание для вас. Это ее слеза благодарности, она за вас там, на небе, молится». И вот я надела это украшение и, представляете, не  почувствовала его, оно совсем мне не мешает. Так я его и ношу».


Осетрова разговаривает с пациенткой, слушает жалобы, корректирует назначения
Фото: Дарья Асланян для ТД

— Ольга Васильевна, вы говорите только о пациентах и работе. А вы-то сами?

— Я не была в отпуске четыре года. Для меня отдых — это переключение между разными видами деятельности. Я  боюсь выйти из темы, упустить что-то важное. Ведь и в окопе отдыхают, играя на гармошке. Вот и я так. Даже и не знаю, отдохнула бы я, если бы  уехала куда-то. Вот за Волгой у нас есть маленькая комнатка на понтоне. Мы часто с мужем ездим туда летом, на песке лежим. Телефон там берет, к  счастью.

— А как вы с этим со всем живете?

— Нюта Федермессер сказала как-то: «Когда мне говорят, береги себя, я не понимаю, что люди имеют в виду». И  я с ней согласна. Кто-то получает радость от путешествий, кто-то от  вина, кто-то от свиданий. Я получаю радость от семьи и своей работы. В  Новый год мне под тысячу сообщений приходит! Все это стоит того…

Разговор в стационаре

Стационар Самарского хосписа принимает пациентов с 2000 года. И с 2000 года количество коек не  выросло — некуда расти. Домик очень маленький, «пристроичек» — так называет его Осетрова. Но внутри — как дома. Светло, тепло и как-то радостно.

Про самое большое желание

Ощущение радости не вяжется с  определением «хоспис». Я стою посреди палаты, на стенах висят картины, на больницу не похоже совсем. Заходит пожилая, очень худая и очень румяная женщина. Это Галина Георгиевна, которая сильно сдала за последние несколько месяцев и почти не могла ходить. Прошло десять дней, и Галина Георгиевна уже ходит гулять. И даже  не разрешает ей помочь снять сапоги: «Не надо, я уже могу». А вчера она, хохоча, обстреляла медсестер во дворе снежками.


Ольга Васильевна идет к пациенту выездной службы хосписа
Фото: Дарья Асланян для ТД

Напротив Галины Георгиевны живет женщина по имени Евгения. Это новая пациентка, Ольга Васильевна ее еще не видела. Она заходит в палату к  Евгении, садится на краешек кровати.

«У вас очень приятная атмосфера, такой коллектив, — с трудом выговаривает пациентка. — Спасибо вам большое. Так мне повезло, мы только позвонили, и к нам сразу приехали, все рассказали. Когда лежишь в онкологии, информации практически нет: ни  о питании, ни о лекарствах, ни о том, как жить. Выписали тебя, и не знаешь, что дальше. Выживаешь как умеешь. А тут я нашла вас».

Женщина рассказывает, что за стенкой постоянно смеются пациентка и ее дочь. И она, слыша их смех, тоже невольно улыбается. Что у нее нет ощущения, что она в больнице, и тем более в хосписе. Будто приехала в санаторий. Осетрова берет ее руки в  свои. Замечает, что они очень мягкие. «Это ваши девочки мне ручки мажут кремом, ухаживают. Тут люди собрались от Бога, такое чудо», — говорит Евгения.


Осетрова разговаривает с пациенткой
Фото: Дарья Асланян для ТД


Ольга Васильевна проводит осмотр пациентки
Фото: Дарья Асланян для ТД


Осмотр пациентки
Фото: Дарья Асланян для ТД

Когда мы прощаемся, Ольга Васильевна вдруг встает между нами, двумя Женями, и загадывает свое самое большое желание: «Хочу большой стационар, минимум 12 коек. Чтобы было место под рояль, а может быть, даже орган!» «Дай Бог, чтобы сбылось», — полушепотом говорит Евгения.

Разговор по дороге из поликлиники в хоспис

Мы с Ольгой Васильевной едем в хоспис из поликлиники, где она читала медработникам лекцию про боль. О  препаратах, о том, как определить у пациента силу боли и как ее  купировать. После лекции я спрашиваю ее, что она сама знает про боль. 

Про слезы и письма в будущее

Я спрашиваю Ольгу Васильевну, когда она в последний раз плакала. И получаю в ответ неожиданное: «Сегодня. У  моей пациентки Алены сегодня день рождения. И я молилась утром и плакала о том, чтобы ее день рождения не стал днем ее смерти. Я просила Бога о  чуде, чтобы она ушла не сегодня и не завтра. Для мамы день рождения ребенка — особенный день. И я очень хочу, чтобы он таким для нее и  остался».

Уже на крыльце хосписа, где мы  останавливаемся, чтобы погреть лица на едва теплом солнце, Ольга Васильевна вспоминает еще одну свою пациентку, Лену. «Каждый пациент чему-то нас учит, — говорит она. — Нет ни одного, кто не оставил бы  следа. Но есть люди особенные… Несколько лет назад хоспис помогал Леночке, которая боролась до конца, а уходила в великом смирении. У Лены было четверо детей, самому старшему было 18, а самому младшему — семь. Когда Лена поняла, что уйдет, и смирилась, она написала своим детям письма. На несколько дней рождений, на день свадьбы. Последний год жизни она думала только о них, о том, как уйти от них, но оставить им свою поддержку. Что-то ваша мама вам могла сказать только в 18 лет, что-то — в  25. Понимая, что у нее не будет такой возможности, она написала для них напутствия. Эти письма лежат у папы, дети их получат в нужное время.


Ольга Васильевна Осетрова
Фото: Дарья Асланян для ТД

Два года назад я своим детям и мужу тоже написала такие письма. Чего я им желаю, что для меня было важным в  жизни, как сильно я их люблю. Такое духовное завещание…»

На этих Ольгиных словах я ломаюсь и  всхлипываю. Осетрова берет меня за руку, как берет всех своих пациентов. Ее рука мягкая, теплая. И меня отпускает.

Разговор с читателями

В 2010 году в Самарской области обезболивание получили 100 человек из 5 тысяч нуждающихся пациентов, а в 2018 году — 1,9 тысячи из 5 тысяч. По словам Ольги Васильевны, цель — 4 тысячи человек, и она не сомневается в том, что это достижимо.

Самарский хоспис существует на  пожертвования. И еще немного на государственные деньги. От минздрава хоспис получает субсидию на оказание паллиативной помощи, ее хватает на  частичную оплату работы по очень низким ставкам (выезд бригады Самарского онкоцентра стоит 2,7 тысячи рублей, выезд бригады Самарского хосписа — 800 рублей). Зарплаты врачей выездной службы и врачей, работающих в стационаре, очень маленькие. Фонд «Нужна помощь» и фонд «Вера» помогают Самарскому хоспису материально — деньги нужны на  медикаменты, на медицинское оборудование и материальную помощь сотрудникам. Я уверена, что, если у хосписа совсем не будет денег, Ольга Васильевна и команда хосписа все равно будут работать день и ночь, спасать людей, держать их за руки, молиться за них и говорить с ними по  телефону. Просто потому, что они такие. Но так несправедливо. Пожалуйста, давайте все вместе сделаем так, чтобы работники Самарского хосписа могли иногда выдыхать и чувствовать, что и им тоже кто-то может и  хочет помочь и невидимой, но крепкой рукой держать за руку. Подпишитесь на регулярное пожертвование в пользу хосписа, каждые 100 рублей — это бесценно.

Оригинал

Сделать пожертвование
Собрано
Нужно

Алена не умерла от редкой болезни. Ее спас неизвестный немец и фонд AdVita

«Я была в Питере, мне присылали фото распустившихся почек, — пишет она. — Я приехала. Почки, вы гдеее? Только мою вижу, опустившуюся на семь с половиной сантиметров». «После салона я пришла и помыла… череп. Это заняло меньше десяти секунд… #лысаябашкадайпирожка». «Я держу хвост пистолетом и танцую под музыку, обрабатывая спиртовыми растворами поверхности тумбочек. Сегодня ела запеканку — это было таааак потрясно!»

Это я листаю Инстаграм 26-летней Алены Хасиной. Год назад Алене пересадили костный мозг, потому что иначе она бы умерла. Он прижился, осложнения после пересадки остаются: Алене часто бывает очень плохо. И  вот я еду к ней и думаю о том, что она, наверное, будет очень грустной. Потому что раньше она была альпинисткой, акробаткой, каратисткой, танцовщицей, гимнасткой. Лицей с красным дипломом, институт — тоже. Конный спорт. Игра в КВН. Лучший «продажник» крупной компании. Муж, дочь. А когда у тебя было столько всего, а теперь ты еле выкарабкиваешься в мир живых, сложно не быть грустной.

Дверь открывает сияющая кудрявая девушка. Она так радостно улыбается, как будто ей только что признался в любви самый дорогой человек. Это Алена и есть.


Алена позирует у стены-селфи, которую некогда сама придумала, а также нашла художников для ее воплощения.
Фото: Алина Десятниченко для ТД

У Алены все дома: муж Владимир, трехлетняя дочь Кира и два любимых кота — Шери и Вискарион. В их квартире нет никаких признаков боли, болезни, отчаяния. И я выдыхаю, хотя рассказ Алены все равно трудный.

Алена любит природу и приключения. С детства ходила в горы с  дедом-альпинистом. Палатки, костры, подъемы, стоптанные ноги, ветер и  красота вокруг. Алена любит лошадей. В университете она увлеклась конкуром и занималась, несмотря на и без того плотный график. Алена любит танцы, спорт. Она любит свою Киру и своего Вову. Любит, когда всего много, все интересно, когда надо все успеть. Наверное, из-за насыщенной жизни и врожденной веры во все хорошее она до последнего не  ощущала, что серьезно больна.

Первые признаки болезни появились при родах: Алена потеряла очень много крови, была белая, как вата, в точечку от полопавшихся капилляров. Врачи сказали: «Бывает, ты же рожала, тужилась». Уже дома она обратила внимание на то, что никак не оклемается, чувствует себя все время уставшей. Тяжело вставать ночью, укачивать ребенка, тяжело носить дочь на руках, тяжело купать, таскать коляску. Иногда даже темнело в глазах. Врачи говорили: «Бывает, ты же молодая мама. Все устают». И Алена не  обращала внимания на усталость, пока однажды у нее вдруг не пропало зрение в одном глазу.


Алена позирует у стены-селфи, которую некогда сама придумала, а также нашла художников для ее воплощения
Фото: Алина Десятниченко для ТД

«Я купала Киру, наклонилась, чтобы достать ее из ванной, и вдруг у  меня потемнело в глазах. Такое часто бывало, потом сразу проходило. А  тут с одного глаза потемнение не ушло. Как будто посмотришь на солнце — и  потом не видишь ничего. И когда это не прошло и через полчаса, я  запаниковала. Подумала: «Господи, а если я не увижу больше лицо своего ребенка?» И мы понеслись к офтальмологу».

Рентген глаза показал, что у Алены гематома и полопались почти все сосуды. Ее отправили к гематологу, быстро взяли анализы. И выяснили, что у нее — апластическая анемия. «Мне сообщили, что моя болезнь не  лечится. И единственная возможность выжить — пересадить костный мозг».

Пересадка мозга — очень сложная процедура. Точнее, сама процедура довольно простая (пациенту в течение часа переливают стволовые клетки), но сложно и безумно дорого найти донора. А потом сложно выжить, потому что важно, чтобы костный мозг «чужого» прижился. Вероятность реакции РТПХ (реакция «трансплантат против хозяина», когда костный мозг не  приживается и убивает человека) велика и никак не зависит от врачей или пациента. Просто ждешь, просто молишься. Но это шанс, и Алена им  воспользовалась.

Родные отвезли девушку в Петербург, в клинику НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии им. Р.М. Горбачевой — там делают все виды трансплантаций костного мозга детям и взрослым и там же запускают процесс поиска донора в России и за рубежом. Поиск и типирование очень дорогие. Алене только на это нужно было собрать 18 тысяч евро, исключая расходы на перевозку трансплантата в Россию, сопутствующие препараты и  прочие расходы. Собирать деньги помогал фонд AdVita, который поддерживает работу лабораторий клиники НИИ им. Горбачевой и помогает пациентам с онкологическими, гематологическими, иммунологическими диагнозами.


Алена позирует у стены-селфи, которую некогда сама придумала, а также нашла художников для ее воплощения
Фото: Алина Десятниченко для ТД

У фонда AdVita много подопечных, сбор шел непросто. Поэтому Володя и  сам собирал деньги в Ростове. Помогали все — знакомые и незнакомые. «С тех пор я четко понял, что нельзя судить людей по одежке. Бывает, идет благообразный на вид человек и ты думаешь: «Он точно поможет». А он отворачивается. Или идет блондинка на шпильках с шопинга: пакеты с  дорогими брендами, накладные ресницы. И ты к ней даже не обращаешься, потому что — ну ей-то какое дело до чужого горя. А она остановится и  даст денег…»

Донора нашли быстро. Все, что Алене известно — это мужчина, немец крупного телосложения. За несколько недель до трансплантации Алена перестала смеяться — было очень страшно. Она не думала о лошадях, горах и  карьере. Она думала о том, что у дочери может не быть мамы.

Трансплантация прошла быстро и удачно. Уже через две недели Алена смогла выйти на прогулку и обнять Киру и мужа.

«Я шла и чувствовала себя здоровым человеком, из меня перла энергия, — вспоминает Алена. — Я уже думала, что РТПХ у меня не будет, но через месяц началась тошнота и такие невыносимые боли в животе, что я не могла стоять. Свекровь отвезла меня в больницу, — все это время Алена жила в  Петербурге, на квартире, арендуемой фондом AdVita, потому что после пересадки надо быть под присмотром врачей. — Там я сползла по стенке, такой сильной боли я не чувствовала никогда. Меня бил озноб, была температура, я не могла дышать носом… Казалось, что это все, конец».


Алена позирует у стены-селфи, которую некогда сама придумала, а также нашла художников для ее воплощения
Фото: Алина Десятниченко для ТД

Алена две недели пролежала в реанимации. Она очень гордится тем, что ни разу за это время не воспользовалась уткой. Поднималась на трясущихся ногах и катила капельницу до туалета. «До сих пор вспоминаю и думаю: «Какая я молодец!»» — смеется она. А потом ей стало лучше и ее перевели в  обычную палату. А еще позже Алену отпустили домой, куда она рвалась, точно заключенная на свободу.

Уже почти год, как она дома. Организм все еще не привык к, как она шутит, «крови немецкого мужчины». Алена пьет лекарства, соблюдает диету, не выходит на солнце и не ведет активный образ жизни, такой, какой вела всегда. Но у нее отросли шикарные кудри, и она наконец набрала вес. А  еще начала понемногу работать менеджером по продажам — в офисе, на  телефоне, потому что контактировать с чужими людьми ей пока что тоже нельзя — велик риск подхватить какую-нибудь инфекцию.

«Мои желания сейчас очень примитивные, — говорит Алена и снова смеется. — Я мечтаю погреться на солнышке. Отдохнуть с мужем и дочкой где-нибудь за городом. Не думать о лекарствах и о том, что будет, если я  съем вот этот кусочек пиццы… Еще хочется снова сесть на лошадь, подняться в горы, но это в ближайшее время мне не будет доступно. Раньше я жила с убеждением, что надо брать от жизни как можно больше, ведь она такая короткая и столько хочется успеть! Сейчас я живу с мыслью о том, что я просто должна жить, потому что у моей дочки должна быть мама».

«Сейчас мы живем так: сегодня все хорошо, а завтра внезапно плохо, — говорит Алена. — Но промежуток «хорошо» становится все длиннее. И я уверена, что все будет хорошо. И даже лучше. Донор-то у меня мужчина, а  значит, гемоглобин будет «мужской» и энергии у меня скоро будет больше, чем раньше».


Алена позирует у стены-селфи, которую некогда сама придумала, а также нашла художников для ее воплощения
Фото: Алина Десятниченко для ТД

Я тоже уверена, что у Алены все будет хорошо. И будут еще горы и  лошади. Солнце и реки. Признание и приключения. И такой же кудрявый, как она, пацан, которого (она мне шепнула) Алена мечтает родить.

Очень хорошая история Алены не случилась бы, если бы не AdVita. Фонд помогает людям, которым нужна трансплантация костного мозга. И  поддерживает лаборатории НИИ им. Горбачевой. Чтобы пересадки костного мозга были возможными, необходимо бесперебойное функционирование многих лабораторий, в том числе лаборатории тканевого типирования. Здесь проверяют ткани на генетическую совместимость у пациентов и их возможных доноров костного мозга. Функционирование этой лаборатории невозможно без денег, а системного финансирования от государства, к сожалению, нет. Выделяемых денег хватает на несколько месяцев, и, если их не будет, за  все исследования придется платить пациентам. Собранной Аленой суммы еле хватило на трансплантацию, заплатить лаборатории она бы не смогла. Не  смогла бы, если бы не фонд AdVita, который не только обеспечил возможность сделать все необходимые анализы, но и оплатил для Алены лекарства и жилье.

«Мы живы благодаря вам» — написала Алена в своем Инстаграме, выложив фото с двумя другими улыбающимися девушками, которые тоже пережили трансплантацию костного мозга. Уже не первый год мы с вами собираем деньги на работу AdVita. Пожалуйста, поддержите фонд AdVita любой посильной суммой. Тогда тех, кто живет благодаря вам, будет больше.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
08 января 2019

Катя в «Домике»

Катя почти не говорит. Только шепчет короткие ответы на простые вопросы, уперев глаза в пол. Ей 27, но она, словно маленькая девочка, доверяет людям и откликается на просьбы. Например, подарить кому-то квартиру, которая ей, как сироте, досталась от государства.

Диагноз Кати — умственная отсталость. Выпустившись из коррекционной школы-интерната, она получила квартиру в самарском микрорайоне Крутые Ключи. Со встроенной кухней, ремонтом, ванной и балконом. В гости к Кате ходили другие выпускники. И один из них предложил ей продать квартиру и купить в другом районе, поближе к центру города.

«Саша объяснил Кате, что живет она не по-человечески. Далеко и без телевизора, — рассказывает Антон Рубин, директор организации «Домик детства», которая много лет помогает выпускникам детских домов, в том числе и Кате. — И она, доверчивая, поверила и прислушалась. Быстро нашлись риелторы из агентства недвижимости «Управа», которые подыскали «отличный вариант обмена». Все, что надо было подписать, Катя подписала. И оказалась на Мехзаводе».

Мехзавод и телевизор
Мехзавод — дремучий и мрачный район Самары. Совсем не в центре.

«Саша сказал Кате, что продал ее квартиру за миллион. И за миллион же купил на Мехзаводе. Равноценный, мол, обмен, — говорит волонтер «Домика детства» Таня Буравова, которая долгое время вела Катю. — Но на самом деле Катина квартира стоила дороже. Так что часть денег парень положил себе в карман. Но телевизор, как и обещал, Кате купил».

Впервые я увидела Катю как раз в ее «новой» квартире несколько лет назад. Темный двор, гигантский советский фонарь — единственное освещение — то загорался, то гас. Двухэтажный обшарпанный дом-барак выглядел нежилым.

В Катиной прихожей стояла стиральная машинка, а в спальне — душевая кабина (ее больше некуда было воткнуть), диван, неработающий компьютер с принтером, телевизор и два тощих кота.

— А куда делась твоя раковина? — с порога спросил Антон Рубин. Оказывается, она стояла рядом со стиралкой.

Катя улыбнулась:

— Сдала.

— Как сдала? Куда сдала?

— На металл…

— Сколько денег получила?

— Сорок рублей.

— Что купила?

— Продукты.

— И где теперь моешь посуду и руки?

— В душе.

Отсутствие раковины Катю не смущало. И вообще ничего в этой чужой, неуютной квартире — так она устроена. Ей можно было бы не говорить об обмане, оставить жить как есть. Но волонтер Таня Буравова и Антон Рубин не смогли. И повели ее в прокуратуру — писать заявление на тех, кто отнял у нее жилье. Чтобы возбудить уголовное дело, нужно было признать Катю недееспособной. Это значило, что ее «закроют» в пансионат для инвалидов — там она «будет под присмотром и в безопасности».

«Когда нам предложили «закрыть» Катю, мы задумались, правильно ли это, — рассуждает Рубин. — Может, пусть она живет в этой своей квартирке на Мехзаводе, но сама, на свободе?»

Свобода и опека
Антон говорит, что жить Кате одной, конечно, непросто. Замочила она, например, белье и забыла о нем на две недели. Кончилось в раковине место для грязной посуды, она поставила тарелки в ванну и снова заполняет раковину. Но сама покупает себе хлеб, готовит еду. Через две недели вспомнит про белье…

«Да, ее кинули на квартиру, потом она продала телевизор и раковину, потому что на пенсию в 5 тысяч рублей не прожить, а на работу ее не берут. Но можно ли идти и «закрывать» ее, лишать этой странной, но свободной жизни?»

Рубин использует слово «закрывать», потому что пансионат для инвалидов похож на тюрьму. Люди видят только стены, однообразную еду и таблетки с уколами, которые постепенно превращают их в «овощей». Там у Кати не будет котов, не будет летом пляжа и Волги, на которую она так любит смотреть, не будет свободы. Прожить всю жизнь в интернате, получить пусть маленькую, но свою квартиру, а потом на всю жизнь попасть в пансионат — этого Катя не выдержит.

Чтобы не отдавать Катю в интернат, Таня решила стать ее опекуном. «Домик детства» добился признания сделки с Катиной квартирой недействительной. Судились года два. Все это время Таня Буравова была Кате практически мамой. Она контролировала ее расходы и следила за тем, чтобы Катя ничего не продавала из дома. Покупала ей лекарства и продукты. Часто за свой счет, потому что 5 тысяч на месяц — слишком мало для жизни. Таня учительница, и она регулярно брала Катю с собой в школу — там девушка вышивала и общалась с учениками.

Когда Катя вернулась в свою квартиру, Таня еще долго оставалась ее опекуном. А потом, так уж сложилось, не смогла им больше быть. И началась новая эпопея — найти другого взрослого, который оформит опеку над девушкой. «Домик детства» писал трогательные посты про Катю, рассказывал ее историю везде, где только можно, но желающих взять на себя такую ответственность не было. И когда уже все отчаялись, появилась Марина. Когда-то Марина ухаживала за парализованным братом Сергеем — и «Домик детства» ее поддерживал. Сергея нет уже несколько лет, и Марина решила помочь «Домику», который помогал ей.

Марина тоже живет в Крутых Ключах, недалеко от Кати. Они созваниваются, Марина навещает Катю, смотрит, все ли в порядке. «Фактически Катя живет одна и со всем справляется без моей помощи, — говорит Марина. — Она прибирается дома, если я попрошу, сама ходит в магазин. Держит кота, ухаживает за ним. Я контролирую ее бюджет, слежу, чтобы к ней в гости не ходили малознакомые люди, чтобы она снова не осталась без жилья. Если что-то нужно, Антон Рубин и «Домик детства» всегда на связи».

«Мы могли бы не бороться за Катю, не тратить столько сил, денег и времени, — говорит Антон. — Отдать ее по совету чиновников в интернат и забыть, как забывают многих «не нужных обществу». И еще одна жизнь была бы сломана. А так Катя живет. Как умеет, но живет. Но страшно даже не то, что все это с ней случилось и нам пришлось так сложно и так долго устраивать ее жизнь, а то, что системой не предусмотрено ничего, чтобы подобное предотвратить».

«Такие, как Катя, не должны оставаться одни, — говорит Марина. — Да, она может жить одна, но все равно нужен кто-то, кто бы ее курировал, кто бы следил за ее жизнью и берег от неверных шагов».

«Еще много лет назад, когда эта история началась, я спрашивала у опеки, есть ли какие-то соцслужбы, которые ориентированы на помощь таким людям, как Катя, — говорит Таня Буравова. — А их нет. Никого нет. И если волонтеры не помогут, то никто не поможет».

«Домик детства» много лет назад основал центр взросления «Теремок». Там помогают выпускникам детских домов и интернатов вставать на ноги, учат быть взрослыми, избегать опасных ситуаций — пласт работ огромный. Фонд «Нужна помощь» собирает деньги на центр взросления — они нужны на зарплату руководителя и бухгалтера и на аренду небольшого деревянного дома, в котором целыми днями под присмотром волонтеров находятся «взрослые дети». Пожалуйста, поддержите центр взросления, чтобы такие незащищенные люди, как Катя, были под защитой неравнодушных взрослых.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
26 декабря 2018

Сиамские близнецы

Виктор и Александра знакомы с детства, но сейчас Виктора забирает смертельная болезнь. Александра делает все, чтобы продлить его жизнь. Потому что иначе умрет сама.

Александра Михайловна маленькая и щуплая. На голове — белый платок, на ногах шерстяные носки и резиновые тапочки. Спортивные штаны, фартук. А вокруг шеи — янтарные бусы в два оборота.

Ее муж Виктор умирает. Он очень худой, в белой рубашке и часах с черным ремешком. Так он ходил, когда был здоров. Он не хочет подчиняться болезни, хотя она, конечно, давно себе все подчинила.

В детстве они жили на одной улице в деревне. Александра не замечала Виктора, до тех пор пока он, за день до ухода в армию, не преградил ей дорогу к дому.

Виктор Никитич в детстве. Фотография из семейного архива
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


«Я шла из бани, в стареньком платье, мы же бедно жили. А он появился откуда-то, встал и не пускал меня пройти. Путь преградил, руки раскинул. Ну, мы покалякали ни о чем, посмеялись да разошлись. Мы ж тогда закомплексованные были».

Пока Виктор служил, Александра успела стать лучшей дояркой в деревне. И вот однажды зимним вечером раздался решительный стук в дверь.

«У нас лыжи были хорошие, дядя привез, — рассказывает Александра и улыбается. — Их у нас многие брали. Так что я подумала, что это за лыжами кто. Открыла, а это Витя из армии вернулся. Посидел у нас, ушел. Я дверь за ним закрыла, а мама смеется: «Ну что, Сашка, жених под замок к тебе пришел!» А я ей так гордо: «Я замуж не собираюсь, мне работать надо!»»

Александра даже не помнит толком, как оказалась замужем за Виктором, как они купили маленький домик, как его обживали. Пока она рассказывает, Виктор пытается вставить слово. У него множественный рак, в том числе и гортани. Он выталкивает из себя слова вместе с хрипом. Ему тоже хочется рассказать, как он обустраивал этот их первый маленький дом. Все своими руками.

Виктор Никитич проводит свои дни на диване
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


Через несколько лет дом продали и уехали в город — устроились оба на завод. Он — электриком, она — штамповщицей. Получили квартиру. Пока переезжали, Александра забеременела. Так что на заводе проработала недолго. А Виктор так и проработал на одном месте до своих 73. Дорос до начальника.

«Он вообще без работы сидеть не мог, без движения, — рассказывает их дочь Татьяна, которая живет за стенкой и тоже ухаживает за отцом. — Когда был отпуск, он уезжал в деревню — помогать матери по хозяйству, на сенокосе. Меня брал с собой. Я вообще всюду за ним. Он и зубы со мной в детстве лечил, и перевязки мне делал, если коленки разбивала. Когда я выросла, он меня устроил к себе в цех. И так я с ним и работала 27 лет».

Когда его наконец сократили, он продолжил активную жизнь — рыбалка, дача.  

Александра Михайловна в молодости. Фотография из семейного архива
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


«А в марте этого года вдруг перестал ездить на рыбалку, — рассказывает Татьяна. — Мы с мамой: «Что такое? Не похоже на тебя!» Он молчит. Не хочу, мол. Поднялась высокая температура, кашель. Начали обследовать его, и на флюорографии в легком обнаружили пятно — уже метастазы, множественный рак».

Операцию делать было бессмысленно. Все, что оставалось Виктору — дожить. А Татьяне и Александре принять, как они выражаются, «этот приговор».

Скоро у Виктора начались невыносимые боли. Врачи порекомендовали Самарский хоспис. Александра Михайловна встала в позу: «Какой хоспис, я его никуда не отдам! Мы же как сиамские близнецы с ним, нас нельзя разделять. И он такой домашний у нас… Не отдам!» Потом выяснилось, что речь идет о выездной хосписной службе, когда пациентов наблюдают на дому. Подбирают схему обезболивания, поддерживают психологически, привозят бесплатно лекарства, учат родственников ухаживать за лежачими больными. И не берут денег. Александра согласилась.

Александра Михайловна
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


«К нам ходит Елена Юрьевна, врач, — говорит Александра Михайловна. —  Когда она приходит, он сразу оживает как будто. Витя почти не ходит уже, только лежит. Вот месяц, как пропал у него голос… Хоспис нам очень помогает, я не знаю, что бы мы делали без них с его болью».

Я пытаюсь поговорить с Виктором. «Зачем так много работал, все ли успел в жизни?»

Виктор откашливается и шелестит: «Я считаю, что заболел не от этого… не от работы. Это…(сглатывает). Это, девки, судьба такой.

Виктор Никитич и Александра Михайловна. Фотография из семейного архива
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


Сейчас я уже ничего не хочу… (хрипит). В прошлом году на дачу хотел, а сейчас уже все. У меня телевизор, вон. До этого я читал, а теперь тяжело. Если сказать, доволен ли я жизнью… (откидывается на подушки, тяжело дышит, снова приподнимается) — я доволен».

Татьяна рассказывает, что Виктор обожал читать. Читал дома, читал в дороге, читал на обеде на работе. Если под рукой не было ничего художественного, читал техническую литературу. Сейчас Виктор читать уже не может — болят глаза. Стол рядом с его кроватью завален молитвенниками. Их каждый день читает жена.

Влажная ткань помогает Виктору Никитичу облегчить постоянную головную боль
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


«У меня один недостаток, — говорит Виктор. — Она никак меня молитвы читать не приучит. Я не то чтобы против… Во-первых, оно написано языком не современным. Язык трудный (сглатывает). И он не притягивает. Надо бы, хотя бы для души, хотя бы слушать, но… не притягивает…»

У Виктора над кроватью висит множество наушников — старые и современные. Спрашиваю, зачем ему столько. У него уже нет сил говорить, и этот ответ — последнее, что я от него слышу.

«Я телевизор в них смотрю, чтобы жене не мешать молитвы читать. Она-то пускай читает, ей так легче».

Виктор Никитич и Александра Михайловна с дочерьми Таней и Олей. Фотография из семейного архива. Старшая дочь Оля бредила медициной. Ровно год проработала в кабинете функциональной диагностики и за две недели до своего двадцатилетия утонула
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


О смерти Виктора Александра говорить не может. Потому что когда умирает один сиамский близнец, второй тоже не может жить. Она говорит только о том, какой он был здоровый и как ей жалко, что дышать воздухом он теперь может только на балконе. Переживает, что плохо за ним ухаживает. Потому что сама очень старая.

Но Александре нечего бояться, пока есть Самарский хоспис и Елена Юрьевна. Врачи хосписа к каждому пациенту умеют найти особый подход. Их воспринимают не только как врачей, но как друзей семьи, близких и родных. Волшебников, которые входят дом, и из него исчезает боль.

Еще в прошлом году Александра Михайловна и Виктор Никитич несколько раз в неделю ездили на дачу. Там у них растут шестнадцать сортов яблок
Фото: Кристина Сырчикова для ТД


У Самарского хосписа много таких пациентов, как Виктор. Много семей, которые каждый день проживают рядом с умирающими любимыми. Очень важно, чтобы люди уходили в сознании, в своей кровати, в окружении своих вещей.

Именно так и ушел Виктор, пока писался этот текст. Виктор ушел, глядя на Александру. И в его глазах не было боли. В них была любовь и тот вечер, когда он пришел к молодой, красивой Сашке якобы за лыжами.

Пожалуйста, поддержите работу Самарского хосписа. Им очень нужны деньги на препараты и оплату трудной работы выездной службы. Каждые ваши сто рублей облегчают боль тех, кто уходит.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
19 декабря 2018

Терпеть ради детей

«Таких историй у нас миллион, просто их не рассказывают, боятся», — почти шепотом начинает свой рассказ Фатима за самым дальним столиком непопулярного кафе. Если кто-то проходит мимо, она умолкает и опускает глаза. Говорит только, когда уверена, что никто не слышит.

Фатима чеченка, но живет в Казахстане. Там она познакомилась с будущим мужем Джамалом, тоже чеченцем и тоже гражданином Казахстана. Они жили в разных городах, он часто звонил, приезжал, ухаживал. Фатима влюбилась, родители одобрили их свадьбу.

Фатима переехала к Джамалу, который оказался очень заботливым мужем. Фатиму только напрягало, что она не знала, где работает Джамал — но в дела мужа чеченской женщине лезть нельзя. Впрочем, в деньгах Фатима не нуждалась — у ее отца в Казахстане был бизнес, и он щедро отстегивал деньги дочери и ее новой семье.

«Не нравится — уходи»

Фатима почти сразу забеременела. Родила двух сыновей. И тут спокойная жизнь закончилась. У отца Фатимы рухнул бизнес, он больше не мог присылать ей деньги. Муж начал нервничать, чаще пропадать вне дома и срывать злость на жене.

«Муж начал меня упрекать в том, что отец не присылает деньги. Мы же раньше жили на деньги отца. Муж за все время купил мне только платье и балетки, — рассказывает Фатима. — Он постоянно искал причины, чтобы меня задеть или оскорбить, упрекнуть в чем-то. То я плохо готовлю, то плохо себя веду. Говорил, что его обманули, что я не та, кем казалась. Наши отношения становились хуже с каждым днем, я начала подозревать, что у него есть другая».

Джамал часто не ночевал дома. А когда возвращался — либо не разговаривал с Фатимой, либо грубил ей или бил. При этом самой Фатиме он запрещал выходить из дома. Во дворе Джамал очертил квадрат и сказал жене: «Попробуй только сделать шаг за линию — я с тобой разведусь». Развод для чеченцев — это позор. И огромный риск для матери потерять детей, потому что по чеченским обычаям дети остаются с отцом. И Фатима терпела.

«Разводиться чеченской женщине стыдно. Я терпела все. Муж мне запретил общаться с друзьями, родственниками. Перекрыл мне интернет. Оскорблял, унижал, если что-то я отвечала — бил. Однажды он даже придрался к моим грустным глазам. Три дня не ночевал дома, пришел. Я молча накрываю ужин. Он мне: «Что это у тебя глаза такие грустные?» Я говорю: «Ты теперь к глазам моим придираться будешь?» Он: «Да, ты должна мне искренне прислуживать! Не нравится — уходи». Выгнать меня он не мог, а если бы я сама ушла, к нему не было бы вопросов. Он начал распускать слухи, что я в интернете переписываюсь с мужчинами, а у меня телефон допотопный, там интернета-то не было».

Из двух зол

На четвертый год жизни с Джамалом Фатима узнала, что ее муж живет с другой женщиной. Причем очень давно, еще до того, как Фатима стала его женой. Женщина русская, по слухам, не может иметь детей, состоятельная бизнес-леди.

Тут Фатима поняла, где пропадает муж, причину его агрессии и куда он постоянно уводил детей (в гости к любовнице).

Родители мужа знали о двойной жизни сына и не препятствовали, потому что его «вторая жена» оплачивала их счета, на ее деньги строился их дом в Чечне, на ее деньги была куплена машина Джамала.

«Любовница для чеченцев — не повод для развода, — поясняет Фатима. — Сейчас девушки иногда уходят из-за этого, но когда у тебя двое маленьких детей и ты понимаешь, что тебе их не отдадут, ты просто выбираешь из двух зол наименьшее: либо жить без детей, либо жить в унижении, но с детьми. Я тогда была как загнанный зверек. Муж меня подавил физически и морально, говорил, что я плохая жена, что это из-за меня ему пришлось быть с другой женщиной».

3020963
Иллюстрация: Полина Плавинская для ТД 

Когда тайна Джамала вскрылась, он стал еще грубее. Колотил Фатиму прямо при детях. Доводил ее злым шепотом и, когда она взрывалась, кричал на всю квартиру: «Видите, какая она плохая жена, она на меня огрызается!»

«Он заставлял меня экономить на всем, даже на электроэнергии, — рассказывает Фатима. — Мол, раз нет у тебя денег, то и нечего тратить. Один раз я варила на кухне мясо детям, он пришел и ударил меня по лицу. Так сильно, что из носа пошла кровь. Кричал мне, чтобы я убиралась из дома. Дети бросились ко мне с криком: «Мама, не уходи!» И у меня началась истерика. «За что? — кричала я. — Что я тебе сделала? Почему ты меня так не уважаешь?!» «Как я должен тебя уважать, — ответил он, — если ты сама себя не уважаешь?» Он не понимал, что я терпела только ради детей. В общем, это был конец. Он позвонил моей родне и сказал, что жить со мной не будет. Попросил меня забрать домой. Мои родители дали слово, что детей ему не отдадут. «Мы их отстоим. Уходи смело», — сказали они. Когда я собирала вещи, Джамал сказал: «Дай сына, я пойду с ним погуляю». Не дать я не могла, а родители уже выехали за мной. Они сказали мне: «Беги хотя бы с одним сыном, второго потом отберем». Я была в панике, тряслась, не соображала ничего и убежала».

Битва за детей

Когда Фатима вернулась к родителям, стала просить старейшин помочь ей забрать ребенка. Многие семейные вопросы чеченцы решают через старейшин, пожилых уважаемых людей, чтобы избежать скандала. Как правило, к их мнению прислушиваются. Старейшины попросили Джамала вернуть ребенка, но тот отказался. Тогда решили так: Фатима отдает второго сына мужу на пару месяцев, потом он возвращает ей обоих детей, и так они будут какое-то время гостить у матери и отца по очереди, пока те не придут к какому-нибудь соглашению.

«Под натиском обычаев, стариков, уговоров я сдалась. Сыновей увезли в Грозный бабушка с дедушкой Джамала по моей доверенности, которую я когда-то им выписывала. И тут внезапно умер мой папа. Следом умер мой дед, с которым как раз старейшины и родные Джамала договаривались о передаче мне детей через два месяца. Через месяц один за другим умерли два брата моего деда. За полтора месяца мы похоронили четверых… Прошло два месяца, потом еще несколько недель. Я позвонила деверю и попросила привезти мне детей. Он сказал, что сейчас, мол, не время. Тогда я поехала в Чечню сама. Они об этом узнали и сообщили, что в Грозном детей нет, они якобы в Москве на лечении. Я понимала, что они врут, позвонила старейшине в Грозный, попросила к ним сходить, поговорить, а отец мужа сказал: «Я скорее придушу своих внуков, чем отдам ей их в Казахстан»».

Фатима обратилась в суд.

В прокуратуре Грозного ей объяснили, что судиться она должна по месту прописки — в Казахстане. И вернуть детей матери могут только по решению казахстанского суда. «Я думала, это все дело максимум двух месяцев, — говорит Фатима. — Думала, мне, родной маме, будут все помогать. Но все оказалось сложнее. Заявление надо было подавать по месту жительства ответчика. Пришлось ехать в казахский город, где я прожила много лет, но который совсем не знала, потому что почти не выходила из дома. На первое и второе слушание муж не явился. Сын говорил мне по телефону: «Ты нас бросила, ты плохая мама!» Я рыдала…Судебный процесс длился полтора года. Первое слушание в районном суде я выиграла. Муж подал апелляцию, решение суда отменили и возобновили процесс на правах первой инстанции. Мы потом узнали, что он подкупил судью. Новый процесс, новые слушания, новый адвокат, снова поездки в тот город… Я была в шоке, что мне, матери, не дают детей! Мне прямо в зале суда говорили: «Вы же чеченка, идите, разбирайтесь по своим законам». Я отвечала: «Я гражданка Казахстана, почему я не могу жить по законам своей страны?» Моих свидетелей даже в зал суда не пускали, мои справки, фотографии не приобщали к делу. Я разослала письма в МВД Грозного, везде, я даже Путину писала, — рассказывает Фатима. — А еще обратилась в общественную организацию, они подняли шум, и второй суд я в итоге выиграла».

3020965
Иллюстрация: Полина Плавинская для ТД 
С решением суда возвратить детей в Казахстан Фатима поехала в Грозный. Перед этим она написала в Казахстанский комитет по защите прав детей. Они направили письмо в Москву в посольство Казахстана, в Министерство образования РФ. Подстраховались везде, где только можно.

Из грозненской прокуратуры Фатиму отправили в Министерство образования, мол, заявление на передачу детей надо писать там. Там заявление не приняли, отправили Фатиму в органы опеки. Те тоже отказались: «У нас, мол, таких случаев не было, мы не знаем, что делать». Фатима позвонила вице-консулу в Москве, он начал по телефону объяснять законы и давить. И тогда заявление приняли. Но дальше никаких действий не последовало — Фатима сидела в Грозном, где-то недалеко были ее дети, к которым ее не пускали, и она сходила с ума в ожидании, когда хоть что-нибудь сдвинется.

Проблемный регион

В поисках поддержки Фатима позвонила на горячую линию проекта организации «Женщины за развитие» «Мадина». Рассказала, что два года не видела своих детей. «Я поговорила с психологом Марет, и потом она и руководитель организации Либкан Базаева назначили мне встречу у уполномоченного по правам ребенка. Они созвонились с родными мужа, потребовали, чтобы они пришли с детьми на разговор. Сколько я боролась, сколько билась и только благодаря «Женщинам» смогла тогда впервые через два года увидеть своих детей! Они от меня так шарахались, так бегали! Пятнадцать минут я на них смотрела и ревела. Потом мы встретились еще раз у уполномоченного. Тогда уже я смогла сказать детям, что не бросала их и все это время делаю все, чтобы быть рядом. И только тогда они ко мне подошли…»

Фатима спросила у уполномоченного, не может ли она, пока готовятся документы об исполнении решения суда, находиться с детьми на территории Грозного? В итоге через муфтият и после расписки о невыезде Фатиме разрешили временно жить с детьми.

Фатима рассказывает, что, куда бы она ни звонила и ни обращалась, всегда слышала одно и тоже: «Ну, вы же понимаете, Чеченская республика — особенный, проблемный регион». «Я на такое всегда отвечала, что Чечня — субъект РФ, часть России. Давайте, может, тогда обнесите ее территорию колючей проволокой и скажите, что у нас тут свой закон. Люди хоть не будут надеяться на правосудие!»

Единственное место, где, по словам Фатимы, она заряжалась поддержкой все то время, пока ждала своих детей, была организация «Женщины за развитие». «Они мне дали адвоката совершенно бесплатно. Марет меня поддерживала бесконечно и другие женщины. После встреч с ними хотелось идти в бой, потому что руки у меня иногда просто опускались».

Эта история закончилась мировым соглашением: в службе судебных приставов Фатима и Джамал подписали соглашение, по которому основное время дети могут жить с матерью в Казахстане, а на праздники и каникулы отец может забирать их. Почему решение суда было исполнено таким странным образом, в организации «Женщины за развитие» никто не понимает. Но для Фатимы и это победа — дети с ней рядом, она добилась, чего хотела. Она не может от них оторваться и заново узнает их привычки, их смех и запах.

«Я стала одной из немногих женщин в Чечне, которой через суд удалось вернуть себе детей, — говорит Фатима. — Пока я бегала по органам опеки и судам, узнала, что таких, как я, матерей, у которых отняли детей, немало. И почти никому не удается с ними воссоединиться — закон всегда на стороне мужчин. Почему это происходит в обществе, где формально существуют законы?»

На вопрос, которым задается Фатима, много лет пытаются найти ответ и «Женщины за развитие». Они делают все возможное, чтобы женщины в Чечне могли отстаивать свои права. У фонда есть горячая линия «Мадина», на которую позвонила Фатима и на которую звонят многие другие женщины и просят помощи. На работу психологов этой линии нужны немалые средства, потому что звонков очень много, причем не только из Чечни — «Женщинам» звонят со всей России. Вы можете поддержать сложную работу «Женщин за развитие», оформив регулярное пожертвование на любую удобную сумму. Мы очень надеемся, что с вашей помощью больше детей будут оставаться рядом с мамой.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Я точно знаю, что мы должны рассказывать об обычных людях, которым нужна помощь. Если мы не расскажем, никто не расскажет — такие чертовы дела

Ксюша однажды спросила у меня, каково это — бежать по парку? Я  рассказала, как приятно, когда ветер обволакивает лицо. Когда воздуха так много, что хочется им откашляться. Что, когда ускоряешься, появляется ощущение, будто взлетаешь. Я хотела рассказать Ксюше и про багрово-рыжие листья, на которые невозможно насмотреться, и про смешных собак в комбинезонах, но не стала. Но она все равно вздохнула: «Я никогда не смогу бегать».

Ксюша не видит правым глазом и очень плохо — левым. Передвигается при помощи трости. Мы впервые встретились зимой в поселке Маза (Самарская область), у нее дома. Ксюша стеснялась, сидела на диванчике за печкой и  держала телефон очень близко к левому глазу. Ксюшина мама не верила, что прямо сюда, прямо в эту вот их дыру приехал живой журналист и  интересуется их бедой. Беда была серьезная. Ксюша училась в интернате в  Самаре. Оттуда до Мазы — двести километров на перекладных: сначала Ксюше надо ехать на маршрутке до соседнего поселка, потом пересесть на  автобус, доехать до Сызрани, там идти на электричку. Доехать до Самары, а  от станции долго идти в свой интернат. Конечно, Ксюша опаздывала. Конечно, получала от учителя. Конечно, ревела.  Практически незрячий ребенок, зрение которого в темноте нулевое, которого пихают в  транспорте, который иногда просто пропускает этот транспорт мимо носа, часто падает, потому что не видит, где лед, тянется к знаниям через 200 километров с нечеловеческими для ее здоровья препятствиями каждый понедельник и каждую пятницу. Вообразить трудно, но — да.

Так было не всегда. Долгое время иногородним ученикам разрешали оставаться в интернате на выходные. И квест «двести километров до Мазы вслепую» Ксюша проделывала редко. Потом чиновники правила изменили (экономия денег, СанПиНы, бог знает, что еще) и начали в пятницу детей из интерната высылать домой. В общем, «Такие дела» в моем лице взялись про это безобразие написать. Я приехала к Ксюше в Мазу, переночевала на  топчанчике с ее котами, а утром мы вместе проделали с ней всю эту дорогу до интерната. Я замерзла и охренела. И в конце пути уже сама чуть не плакала, думая о  том, что Ксюша ездит так постоянно. И даже не разлюбила учиться.

После выхода материала выходные в интернате вернули. А наши читатели скинулись Ксюше на хороший телефон (у нее был маленький дешевый смартфон с разбитым экраном). Она звонила мне и плакала от счастья. А потом звонила ее мама и говорила, что не думала, что журналисты могут помогать людям. Мы с Ксюшей общаемся до сих пор – она уже закончила школу (а тогда из-за пропусков была на грани отчисления), учится в техникуме. И  периодически пишет мне капслоком : «КАК ДЕЛА, ЖЕНЯ, КАДА ТЫ ПРИЕДИШЬ? СКОЛЬКО СЕГОДНЯ ПРОБИЖАЛА?»

В то, что журналисты могут помогать, не верила и Нина Ивановна из поселка Янтарный. Она всю жизнь ишачила на Янтарном заводе, поднимала Калининградскую область, а когда вышла на  пенсию, оказалась никому не нужна — ни  заводу, ни области. Когда у нее сгорела кровля дома и дожди залили квартиру, чиновники не отреагировали. То есть что-то там обсуждалось, делались какие-то сметы, тянулись дни и обещания, а маленькая Нина Ивановна таскала с чердачного этажа ведра и бутылки с дождем. У нее дома пахло плесенью. На серо-зеленых, липких стенах висели картины. Было душно. А рядом было море. Но Нина Ивановна не ходила на море. Она боялась выходить из дома — вдруг подожгут то, что осталось. И когда я  расспрашивала ее о жизни и работе, она рассказывала как-то недоверчиво. «Ну что ты, девочка, можешь тут поделать?» Я сама, если честно, плохо понимала, что могла. Но точно знала, что мы должны рассказывать о таких вот Нинах Ивановнах. Обычных людях, которые всю жизнь горбатились и  заслужили спокойную, уважительную старость.

Если мы не расскажем, никто не расскажет — такие чертовы дела

Через несколько месяцев после выхода статьи Нина Ивановна сообщила, что ей уже скоро доделают кровлю. И я не узнала в телефоне ее голос — какой-то он был совсем девчачий.

Я могу рассказать много таких историй. Про пенсионерку Пелагею, которая с утра до ночи таксует на «Убере», потому что пенсии на жизнь не хватает. Бабушка еле ходит, а за рулем ничего, сидит. Даже кайфует. Как после выхода текста читатели захотели оказать бабушке адресную помощь, и мы дали добро (хотя, вообще-то, выступаем за помощь системную), и Пелагея мне как-то вечером позвонила испуганная: «Женя, я  ничего не понимаю, на меня откуда-то сыплются деньги!» И когда я ей объяснила, что незнакомые люди просто хотят ее поддержать, плакала как ребенок. А потом рассказывала, что впервые за много лет купила себе на  рынке платье. «Триста рублей оно стоило. Я мялась, мялась, а продавщица говорит: «Вам так идет, берите!» И я взяла. И езжу теперь в платье».

Я могу рассказывать про свой любимый и, увы, самый жуткий кейс «Мадина». Как каждый раз, когда я приезжаю в Грозный, практически перестаю дышать. Потому что сидящие передо мной кроткие, молодые девушки с  оленьими глазами рассказывают, как их насилуют и пытают. Как отбирают детей. Как выгоняют из дома. Как человек в один миг остается без всего, и  никто не может ему помочь, кроме благотворительных фондов. На работу одного из которых, «Женщины за развитие», мы как раз собираем деньги. После каждой поездки в Грозный я прихожу в себя несколько дней. И после выхода каждого текста считаю собранные деньги: это очень важно,  потому что на эти средства фонд помогает женщинам. А если бы вы знали, сколько всего у нас фондов, работающих в регионах на деньги, собранные нами и  вами! Вот, посмотрите.

Я работаю в «Таких делах», кажется, три года. Это то медиа, которое я  очень долго искала. Медиа, в котором информация — больше, чем информация. Она несет реальные дела.

Мне здесь хорошо и плохо. Хорошо — потому что я не просто складываю буквы в слова — я вижу, как мы помогаем реальным людям по всей стране. Часто таким, которым больше вряд ли кто-то поможет. Таким, о которых никто не знает, даже местные чиновники. Мы как будто зажигаем над человеком лампочку: вот, смотрите, он есть, его видно, сделайте что-нибудь! Мне хорошо, когда я понимаю: не зря съездила, не зря писала. Кто-то стал сыт, кто-то смог доучиться, кто-то нашел семью, кто-то поправился. А  плохо потому, что чем больше ездишь по России, тем больше видишь нуждающихся людей, и страшно оттого, что на всех тебя не хватит. Нас на  всех не хватит. Ни физически, ни просто сердцем.

А еще нам не хватает денег. На все эти поездки к людям. Чем глубже в  Россию – тем больше их нужно. И если просить для других кажется нормальным, то для себя очень неудобно. Но мы вынуждены об этом говорить. На каждой планерке нам приходится принимать тяжелые решения: ехать в Нижний (рядом) или в Сибирь (далеко). В Сибири все может быть гораздо хуже, но… Сложно.

Я знаю, вы любите нас читать. Знаю, что верите в наши дела. Я получаю от вас письма с благодарностями за то, что мы делаем. Спасибо, такие отклики очень важны. И сегодня я хочу попросить у вас денег на работу «Таких дел», лучшего, не побоюсь пафоса, социального медиа в стране. Денег не много, ровно столько, сколько вам удобно. Подпишитесь на  ежемесячное пожертвование в пользу издания «Такие дела». 50, 100, 500 рублей — на любую сумму. Один раз в месяц их будут списывать с вашей карты. И мы с вашей помощью сможем продолжать зажигать лампочки. Спасибо!

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
03 октября 2018

На пороге

Игорь с семи лет живет на Волге, в Самаре. Но это не дом. Его дом — Сибирь. Тайга, которую видно из окна. И маленькая квартира, где они жили втроем: он, мама и бабушка

Игорю было шесть, когда его бабушка переехала в Самару. Писала письма, как скучает, как хороша Волга. Мама с отчимом (отца Игорь никогда не видел) взяли долгие отпуска и поехали к бабушке погостить и присмотреться. Сняли квартиру. Отчим почти сразу нашел другую женщину и перестал приходить домой. Потом заявил маме, что уходит.

Вернуться в Сибирь они не смогли — мама запила. Бабушка забрала Игоря к себе, пока мама не придет в себя. Он помнит тот день, когда они с бабушкой поехали к ним на съемную квартиру, посмотреть, как там мама. Они не виделись уже неделю. Дома ее не оказалось ни в тот день, ни во многие другие. Мама пропала без вести.

«Так и получилось, — говорит Игорь, — что я в семь лет приехал посмотреть Самару, и сейчас мне 19, а я до сих пор смотрю».

«За что ты меня отдала?»

Бабушка заботилась об Игоре три года, а потом серьезно заболела. Опека отправила его в приют, а оттуда в детский дом. Переход из бабушкиного дома в детский он характеризует как «переход из рая в ад».

В десять лет, в домашней еще одежде, Игорь сидит на диванчике в группе и пытается понять, о чем говорят другие воспитанники. «Слышь, че сидишь, иди — намути лавэхи!» — обращается к нему высокий вихрастый парень. Игорь не понимает, что значит «намути лавэхи», и молчит. «Че, тупорылый, что ли? Задрот, что ли?!»

Игорь очень хочет обратно к бабушке. И через несколько дней убегает из детского дома. Три пролета по лестнице, знакомая дверь со сломанной ручкой. Бабушка открывает — такая взлохмаченная, заспанная, родная. Игорь обхватывает бабушку руками и глухо воет ей в живот: «Забери меня домой, ба, за что ты меня отдала, в чем я виноват?» Бабушка целует его голову, уши, щеки. Плачет навзрыд. Уводит на кухню, наливает чаю. И, пока всхлипывающий Игорь давится бубликами, она из коридора звонит в опеку.


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь, как и другие воспитанники Домика, помогает по хозяйству

За долгое детдомовское детство Игорь убегал к бабушке раз восемь. Ему казалось, что, вот, сейчас она его простит и оставит. Но все повторялось. А потом он вырос и все понял. И стал другим.

«Это было забытье»

Однажды, когда двенадцатилетнего Игоря в очередной раз вернули от бабушки, старшие пацаны его сильно избили. Спать Игорь лег с кровоподтеками и разламывающейся от боли головой. Утром его подняли и насильно отвели в туалет. Там на полу сидели обдолбанные пацаны. Протянули Игорю косяк. Он отказался. Ему дали по голове. Отказался еще раз — сильно ударили в грудь. Игорь заплакал, его поставили на колени…

Курить спайс ему не понравилось

Тошнило, перед глазами все плыло. А через несколько дней он попробовал покурить еще раз, из любопытства: почему всем нравится, а мне нет? В этот раз было по-другому. Мир резко изменился, реальность, которую Игорь так ненавидел, пропала. «Это был не кайф, это было забытье. А забыться тогда очень хотелось. Я позже узнал, что на наркоту подсаживали всех «новеньких», чтобы потом они воровали деньги и  доставали ее».

Но воровал Игорь сначала не деньги, а одежду. «Я приходил в школу, там все были красиво одеты. А нам в детдоме выдавали обноски, и те не по размеру. Я тоже хотел выглядеть, как человек, не хотел быть отщепенцем, не хотел, чтобы надо мной смеялись. Хотел нравиться девочкам. И начал воровать шмотки. В торговых центрах мы размагничивали пломбы, надевали вещи на себя и уходили».

С самого начала и все время, даже когда Игорь вырос и стал жестче, ему не хватало любви и ласки. «Нас хорошо кормили, но мало заботились, — говорит он и опускает глаза. — Это, наверное, так банально…Чтобы не скатываться, оставаться человеком, нужен кто-то старший, кому ты доверяешь, кому не все равно. А там одна воспитка на 30 человек!»

Игорь вспоминает воспитательницу, к которой относился, как к матери. С ней можно было поговорить о личном, а еще она наказывала за проступки. «Била палкой по рукам за воровство, — вспоминает он. — Я ее за это любил, мне нравилось, когда она меня бьет. Потому что ей было не все равно».

«Другие на нас просто не обращали внимания»

На наркоту Игорь подсел очень быстро. Сам не заметил, как коснулся дна. Воровали деньги на улицах, вытаскивали монеты из тележек в «Ашане», отбирали у своих — тех, кто слабее. Однажды утром Игорь проснулся — рядом лежали, не шевелясь, два его приятеля. Курили вместе, парни передознулись. Игорь трясся, нащупывая у них пульс. И когда понял, что друзья мертвы, чуть не умер от ужаса сам. Но это была чужая смерть — наркотики Игорь не бросил.

На пороге смерти

В конце концов Игорь оказался в спецшколе. Ему было 16 лет — и это время за колючей проволокой он вспоминает, как едва ли не самое лучшее в жизни.

«Там был трехметровый забор, столбы, намазанные вазелином, и колючая проволока. Мы по расписанию ходили гулять во двор, никуда больше не пускали. Наркота была недоступна, я начал заниматься тяжелой атлетикой, поправился. Из мозгов выходила вся эта грязь…»


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Яблоня во дворе Домика детства


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь сделал татуировку в 13 лет — две перекрещенные пули. Тогда для него это был символ сильной веры. Тело увеличивалось, и татуировка растянулась со  временем, сейчас он хочет ее свести

После спецшколы Игорь ушел из детдома и поступил в техникум. В общаге оказался в одной комнате с другими выпускниками — теми самыми, которые когда-то в туалете заставили его курить спайс. Сначала держался и уходил из комнаты, когда они курили и бухали. Потом расстался с девушкой, сорвался. И однажды накурился до такой степени, что чуть не умер.

«Мне показалось, что у меня остановилось сердце. Я не мог вздохнуть, упал на колени, перед глазами все потемнело. Бил себя в грудь изо всей силы, и как-то отпустило, задышал».

Игорь перепугался насмерть

Говорит, четко осознал, что только что был на пороге смерти и что перешагивать этот порог ему не хочется. «Я стоял перед зеркалом, смотрел на свое бледное, жуткое лицо и задавал себе вопрос: зачем я опять начал? Потом подумал, что не буду больше спрашивать себя. А просто не буду курить».

Яблочный сок и настоящее лето

За помощью он пошел в «Теремок», к Стасу Дубинину. Много лет назад, когда Игорь только попал в детский дом, Стас работал там воспитателем. Он еще тогда понравился Игорю — справедливый, неравнодушный, честный. Стас уволился и начал работать в «Теремке» — Центре взросления самарской организации «Домик Детства». В «Теремке» выпускники детских домов и интернатов учатся жить взрослой жизнью.

«Очень сложно резко отказаться от наркоты — ломает. Важно, чтобы кто-то был рядом, поддерживал. Меня поддержали Стас и Антон (Антон Рубин — директор «Домика Детства» — Прим. ТД). Они мне показали другую жизнь».

«Теремок» — это деревянный дом с участком. Игорь собирал яблоки и делал из них сок. А потом пил и обалдевал от вкусноты. Помогал по хозяйству. Пошел на курсы пекаря — и выяснилось, что у него талант. Он был лучшим в группе, получил высокий разряд. Восстановился в техникуме. «Больше всего я люблю разговаривать со Стасом. Это совсем другое общение, не о том, где достать наркоту и деньги, а о многообразии жизни. Я столько всего услышал и увидел за несколько месяцев!»

Самые сильные впечатления Игоря от прошедшего лета — катание на гидроцикле и поездка в Москву. Рассказывая, он захлебывается словами от восторга и активно жестикулирует.

«Мы на водных мотоциклах катались за Волгой — у меня в жизни никогда такого не было! Антон дал мне порулить, и я даю газу и лечу. Страшно, но я лечу, и это так круто!

Или вот, мы ездили в Москву. Это был выстрел в голову. Я впервые летел на самолете. Когда прилетели — другой город! Вообще! Много людей разных, разные языки слышатся отовсюду. И такие расстояния невероятные, так долго идти! Петр Первый большой такой, с золотым свитком в руке! Такой здоровый, почему он не падает? А если упадет? Москва-река, и в ней фонтан! Как? Как это сделали? Такие простые вещи, а я смотрю на это все — и такой восторг! И когда через светящийся фонтан идешь и остаешься сухим — ваще! И молочный коктейль я впервые попробовал, так это вкусно!»

«Я хочу жить»

Игорю сложно, как он выражается, «красиво объяснить», какие перемены в нем произошли после того, как он перестал принимать наркотики. Но в его сбивчивом монологе очень много настоящей жизни и искренности.


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь


Фото: Кристина Сырчикова для ТД
Игорь

«Мне за все стыдно. Я иногда спрашиваю у господа: почему его не было со мной? Я знаю, я сам виноват, сам портил свою жизнь — но у меня не было родителей, не было никого, мне было трудно и мне нужна была поддержка… За что мне дана такая жизнь? Может, для того, чтобы я стал сильным? Сейчас я понимаю, что детдом дал мне уверенность в себе, в том, что я сильный. Я многое понял, и у меня внутри есть четкое понимание, что я смогу жить нормально. Просто не хочу больше наркоты, чувствую страх, когда думаю об этом. Я хочу жить, открыть в будущем свою пекарню. Понимаю, что дальше у меня будет много трудностей, но я пройду через них, ведь я не один».

«Буду скрипеть зубами, но пройду»

Стас и Антон — обычные взрослые со своей жизнью и заботами, которые большую часть времени посвящают работе с выпускниками детских домов. Их подопечные — очень сложные «взрослые дети» с поломанными судьбами, которые хотят жить, как нормальные люди. «Теремок» работает на пожертвования, которых немного, потому что люди чаще жертвуют деньги маленьким детям и не понимают, что большие тоже нуждаются в помощи. Денег Стасу всегда не хватает, и он тратит на своих «взрослых детей» большую часть зарплаты и пенсии. Лекарства, средства гигиены, еда, проезд, юристы и психологи, расходные материалы для мастерских (в «Теремке» есть столярка и небольшой «пошивочный цех») — бесконечное число нужд.

Мы очень просим вас подписаться на ежемесячное пожертвование в пользу «Теремка». Каждые сто рублей, поступающие регулярно, дают опору и надежду на то, что «Теремок» и его обитатели будут жить дальше. И каждый раз, когда вы будете получать смс о том, что с вашего счета списали пожертвование, вы будете знать, что помогли кому-то подняться и стать сильнее.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Каково это, когда мама умирает у тебя на руках, а ты ничего не можешь сделать?

Лена только что похоронила маму, и мне нужно поговорить с ней об этом. О том, как мама болела, как они всей семьей пытались ее спасти, как она умерла и какой была. Я жду Лену в кафе и не представляю, как начну этот разговор.

Моя мама далеко, в другом городе. Она жива, она есть. И я чувствую ее близость, несмотря на километры. Она часто звонит и говорит: «Привет, Зайкин! Как ты там, куда опять улетела?» И каким бы ни было мое настроение, от ее ласкового «Зайкин» я  улыбаюсь. Я не могу представить, что однажды мама перестанет звонить, и  больше никто никогда меня так не назовет. Что больше не будет ее  комментариев в фейсбуке к моим постам и фотографий ее цветов, и запаха ее волос, когда я, наконец, прилетаю домой, и мы обнимаемся. Я не могу вообразить черную дыру, которая возникнет во мне, когда мамы не станет. Смогла бы я отвечать на вопросы, которые собираюсь задать сейчас Лене? Пришла бы я вообще на эту встречу?


Фото: Дарья Асланян для ТД
Лена


Фото: Дарья Асланян для ТД
Галина Ивановна с семьей. Маленькая Лена на руках у мамы

Лена приходит. Она моего возраста. Длинные волосы, тонкие руки, большие глаза. Тихо, но собранно и  последовательно она рассказывает про маму.

Боль

Маму звали Галина Ивановна. В декабре у нее на шее воспалился лимфоузел. И, пока врачи поняли, что это не  просто воспаление, а рак ротоглотки, был уже апрель, четвертая стадия и  открытая гнойная рана.

Операция практически не обсуждалась. Шея, сосуды, слишком вероятен летальный исход. Думали про химиотерапию. В день, когда была назначена встреча с химиотерапевтом, в больницу приехала только Лена. А Галина — нет. «Мама, ну ты где?» — позвонила дочь. «Я дома. И я не приеду», — ответила мама.

Лечиться Ленина мама отказалась. Боялась, что химия убьет ее быстрее рака. Сказала, что хочет дожить, сколько осталось, нормальным человеком, а не овощем. Она тогда жила отдельно от детей (у Лены есть старшая сестра), и Лена с  двенадцатилетней дочкой переехали к ней.


Фото: Дарья Асланян для ТД
Лена гуляет с собакой


Фото: Дарья Асланян для ТД
Галина Ивановна в молодости

Мама Лены в начале болезни — хрупкая, тоненькая, с кудрявыми волосами до плеч. Опухоль на шее сначала была небольшая — ее закрывал обычный ватный диск. Потом она увеличилась — пришлось отрезать кудри и повязывать на шею шарфик. А когда рана превратилась в гигантский нарост, мама начала носить на голове платок, скрывая шею целиком. Тогда же начались боли. Сначала не очень сильные — помогали простые уколы кеторола. Боль начиналась внезапно, поэтому рядом с Галиной всегда должен был кто-то быть. Дежурили по очереди. С утра — Лена. Днем ее дочь (она научилась колоть бабушке лекарства), а вечером приезжала сестра и сидела с мамой, пока та не засыпала.

Скоро боли стали сильнее, уколы перестали помогать. В поликлинике Лена получила рецепт на обезболивающее трамадол. Но он не помог. Болела рана на шее, болело лицо, болела голова. Мама терпела, но, когда было совсем невыносимо, когда «боль разрезала ее как лезвие», плакала и кричала.

«Когда я сказала заведующей отделением нашей поликлиники, что нам нужна схема обезболивания, та  фыркнула: «Вот, умных слов понабралась где-то!» Колите трамадол в  определенное время, и все». А боль у мамы была в разное время. И что делать?»

Звонок в хоспис

За ответами Лена от безысходности полезла в интернет и наткнулась на сайт фонда «Вера». Написала подробное письмо с просьбой о помощи.

Ответ получила быстро — рекомендовали обратиться в негосударственный Самарский хоспис. Лена о нем ничего не  знала, слово «хоспис» ее очень напугало, но она позвонила. И уже на  следующий день у нее была схема обезболивания и рецепт на препарат таргин, который заглушил мамину боль. По словам Лены, в поликлинике про таргин даже не знали. А мама с ним стала «как будто здоровым человеком».

Самарский хоспис — это несколько коек в маленьком паллиативном отделении, поэтому основную работу делает выездная служба. На попечении врачей и медицинских сестер хосписа — десятки больных, к которым они регулярно приезжают на дом. Помогают лекарствами, средствами ухода, составляют схемы лечения, учат родственников ухаживать за больными, оказывают психологическую поддержку.

«К маме начала регулярно приезжать врач, Елена Юрьевна, — рассказывает Лена. — Она нас всему научила: по  какой схеме колоть уколы, чтобы не было боли, как лучше обрабатывать рану, как менять постель (мы даже не знали, что это можно делать, не  тревожа маму). Хоспис всегда был с нами на связи: чуть что не так, мы  звонили, и нам объясняли, как действовать и что происходит».

К заботе и безвозмездной помощи хосписа Лена относилась поначалу с недоверием.


Фото: Дарья Асланян для ТД
Лена


Фото: Дарья Асланян для ТД
Галина Ивановна в студенческие годы

«Я поверить не могла, что люди могут просто так помогать, что я им за это ничего не должна. После первого визита врача я так обалдела, что сидела и вспоминала, не завещала ли им свои органы или не обещала ли переписать на них квартиру? Там работают невероятные добрые люди. Удивительно, как они не ожесточились с такой тяжелой работой и такой маленькой зарплатой!»

Галина Ивановна благодаря подобранному обезболиванию долго была активна: ходила, ела, сама себя обслуживала. Но ближе к середине лета у нее начались кровотечения из  раны, после которых она долго приходила в себя. Каждое кровотечение и  для мамы, и для ее дочерей — страх и стресс. Самый близкий на свете человек истекает кровью у тебя на руках. Спасала Елена Юрьевна, которая либо приезжала, либо была на связи с Леной по телефону и говорила, что делать. А еще успокаивала Лену, потому что обязательно кто-то должен успокаивать, когда твоя мама почти не подает признаков жизни.

С последним, самым сильным кровотечением Галина Ивановна не справилась. «Мама потеряла много крови и  так ослабла, что моментально превратилась в лежачую больную. Началась гипоксия мозга — она не понимала, где она, что с ней происходит. Отказывалась от лекарств, вела себя агрессивно. Мы сначала думали, что у  нее депрессия, поэтому она не встает и так себя ведет… Но врач сказала, что это началась терминальная стадия. Что мама от нас уходит… Она умерла на руках у сестры. Спокойно, без боли и мучений. Но мне до сих пор не верится, что это произошло».

Лена рассказывает, что мамину траурную фотографию для памятника они вырезали из старого снимка, на котором Галине Ивановне 20 лет. На нем четыре человека: молодые Ленины мама и папа и их друзья, которые потом стали крестными их внуков. Лениного папу убили, когда девочке было шесть. И его портрет вырезали из этого снимка, чтобы запомнить молодым и  красивым. Когда умер папин друг, его фото тоже взяли оттуда (он заранее попросил об этом). Сейчас из четырех человек, изображенных на  фотографии, осталась в живых одна крестная. На похоронах Галины она попросила, чтобы и ее траурный портрет вырезали с этого фото.

«Мама как будто уехала»

«Мы еще не осознали, что мама умерла, — говорит мне Лена. — Мне как будто это рассказали. Она же не жила с  нами и обычно приезжала к нам на выходные. И мы думаем, что она просто куда-то уехала и скоро вернется».

Я понимаю, что у Лены шок и ей очень трудно собраться с мыслями и говорить о маме в прошедшем времени. Я  прошу ее написать мне о ней из дома. Все, что придет в голову. Вечером Лена пишет. Про то, как мама приезжала к ним с мужем на выходные. Иногда без предупреждения. «Поднимаешься по лестнице, в подъезде пахнет вкусной едой, жареной картошкой. И так тепло от этого! Я в такие моменты опять была ребенком».


Фото: Дарья Асланян для ТД
По вечерам Лена выгуливает свою собаку. Она рассказывает, что подобрала Сеню на улице, а Галина Ивановна, всю жизнь боявшаяся собак, привязалась к ней


Фото: Дарья Асланян для ТД
Свадебное фото

Лена пишет, что помнит, как приходила из школы, и такой же вкусный запах еды окутывал ее в коридоре. Мама сначала кормила, потом укладывала ее отдохнуть. Такая была традиция — после школы есть и спать.  

«Мама была начитанная, коллекционировала умные слова. Всегда хорошо выглядела. У нее до самого конца были нежные, тонкие руки… И она не потеряла женственность несмотря на всю боль, что пережила. Я  долго была маминой дочей, ходила за ручку даже в школе. В мой переходный возраст мама вела себя очень мудро (это я сейчас понимаю), никогда не запрещала ничего».

Немного помолчав в сети, Лена пишет последнее:

«В мой день рождения первая звонит всегда мама. Я буду ждать этого звонка…»

О любви

Врачи Самарского хосписа поддерживают связь с Леной до сих пор. Она говорит,  в хосписе ее «научили обниматься». Ее обнимали всякий раз, когда она приходила еще при жизни мамы. И обнимают теперь, когда мамы больше нет. Лене очень нужна поддержка — психологическая и дружеская. И  врачи, за месяцы ставшие практически членами Лениной семьи, готовы ее  оказывать.

Я очень надеюсь, что моя мама не  заболеет раком. Что я буду слышать в телефонной трубке «Привет, Зайкин» еще очень много лет. Я надеюсь, что моя хрупкая мама никогда не познает той боли, которую познала Галина Ивановна. А я — того отчаяния, которое познали ее близкие. Но если, не дай бог, это случится, я бы очень хотела, чтобы рядом оказалась такая вот Елена Юрьевна. Такие святые люди, как врачи Самарского хосписа.


Фото: Дарья Асланян для ТД
Лена

Главный врач хосписа Ольга Осетрова говорит мне, что они вовсе не  святые. А вот Лена — умница. Что ее мама прожила последние месяцы без боли благодаря заботе и любви дочерей. Но и я, и Лена понимаем, какую огромную роль сыграл в этом хоспис. Однажды я ездила с врачом Еленой Юрьевной по ее пациентам целый день. На четвертом человеке мне стало плохо. Все тяжело больны, многие отчаялись, каждому нужен особый подход. Но еще больнее смотреть на родственников, которые каждый новый день проживают рядом с умирающими близкими. И, кажется, умерли бы сами, если бы не поддержка Самарского хосписа. Как Елена Юрьевна все это выдерживает? Помню, я потом спросила у врачей, сколько они зарабатывают. Я была уверена, что хорошо, потому что не хорошо за такую работу нельзя. «В среднем 15 тысяч». И я не смогла найти цензурных слов.

Самые обычные люди, у которых есть свои семьи и свои нужды, целыми днями помогают умирающим, впитывают в  себя боль чужих людей за копейки. И при этом не ожесточились и не разучились сострадать и любить. И не ищут другую работу, потому что понимают, что кто-то должен помогать. Врачам Самарского хосписа очень хочется и очень нужно помочь. И это можем сделать мы с вами — просто потому, что надо поддерживать добро. И потому что каждому из нас однажды может понадобиться любовь и помощь.

Подпишитесь на регулярное пожертвование в пользу Самарского хосписа. Плюс каждые 50, 100, 500 рублей — минус чья-то невыносимая боль. Боли быть не должно. А любовь должна быть непременно.  

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
29 августа 2018

Кроткая

Малике 28 лет. У нее было много контактов с мужчинами и ни одного — по желанию. Она никогда не любила и не встречала мужчину, который бы отнесся к ней с добром и бескорыстно. Все, что есть у Малики — десятилетняя дочь, крошечная комната и вера в то, что раз она до сих пор не умерла, значит однажды все будет хорошо

«Если не разденешься, я тебя убью»

Малике 13. Матери нет дома, девочка одна с отчимом. Отчим — высоченный, пьющий бородатый мужик. Малика старается не попадаться ему на глаза — можно схлопотать на ровном месте. На прошлой неделе он избил ее толстой палкой за то, что «не так посмотрела». А в прошлом месяце скрутил ей волосы в жгут и рубанул кинжалом, оставив рваный ежик.

— Подойди! — рычит отчим из кухни.

Малика на полусогнутых выходит из комнаты, заглядывает на кухню. Он сидит на табуретке совершенно голый.

— Ближе подойди! Раздевайся!

— Я не хочу… — шепчет Малика и начинает реветь.

Отчим встает, берет ту самую палку, заносит над девочкой.

— Если не разденешься, я тебя убью.

Малику трясет от ужаса, она раздевается и стоит посреди кухни, прикрывая тело руками.Отчим сажает ее на колени, грубо лапает, оставляя следы. Малика говорит, что ей надо в туалет. Отчим отпускает. В коридоре она накидывает халат и выбегает на улицу. Бежит к соседям, плачет, умоляет ее спасти. Соседи ведут девочку к тетке. Когда мать возвращается, она не верит в то, что ей рассказывает дочь. Забирает Малику от тети и приводит домой. Отчим делает вид, что ничего не произошло, но, когда остается с Маликой наедине, обещает закончить начатое. И Малика бежит из дома.

Хороший муж

Малика живет на улице, спит в разрушенных войной домах и магазинах. Она худая, с большими глазами, отрубленный ежик волос по-пацански растрепан. Ее жалеют случайные прохожие, дают еду, деньги и иногда даже кров. Малика живет у разных людей, помогает по хозяйству, нянчит чужих детей. В последней семье она живет полтора года, и, когда ей исполняется 16, ее выдают замуж за «хорошего парня».

В первую брачную ночь Малика шарахается от мужа и умоляет ее не трогать. Ей кажется, что к ней приближается голый отчим с дубиной. От страха она не может дышать. Муж уговаривает, наваливается всем телом, Малика закрывает глаза. Она не помнит, что было дальше, и даже не понимает, лишилась ли в ту ночь девственности. Больше муж ее не трогает, потому что каждый раз, как он приближается, у Малики начинается истерика. И через месяц он отвозит ее обратно в семью, которая выдала ее замуж. Но Малику обратно не принимают — так их подставила, сбежала от такого хорошего человека! И Малика снова оказывается на улице.

Сексуальное рабство

Малике 17. Как-то вечером, когда она идет по улице в поисках ночлега, рядом останавливается машина с военными. После войны в Грозном все еще небезопасно, нарваться на беспредельщиков может любой. Ее заталкивают в салон и привозят в заброшенную квартиру. Темное помещение освещается свечками. В ту ночь Малику долго и жестоко насилуют несколько мужчин. Подробности той ночи, а потом многих других таких же, она рассказывает тихо, без надрыва, без слез. И глаза ее смотрят мне прямо в лицо, но в то же время мимо.

«Держали за руки и за ноги. Они здоровые, я маленькая. Я не могла вырваться, только кричать. Били по лицу, по голове, везде. Когда насиловали, я почти не была в сознании. Смеялись над тем, что много крови, что «попалась девственница». Когда все закончилось, я попыталась порезать себе вены».

Руки Малики покрыты шрамами от острых предметов.

Она пыталась резать вены много раз, всем, что попадалось под руку

Ни разу не смогла довести дело до конца — хватали, перевязывали и избивали.

«От побоев у меня так сильно болело тело, что я почти не чувствовала, как режу руки. Меня продавали другим мужчинам. Каждый день приходили какие-то люди и насиловали меня. Я не хотела жить такой жизнью, но и умереть не могла — они прятали от меня острые предметы, все, чем я могла бы себя убить. Это продолжалось много месяцев, а потом я смогла сбежать».

«Ты должна быть благодарной»

Малика работает в кафе, туда  часто приходит мужчина с добрым лицом, улыбается и оставляет щедрые чаевые. Она рассказывает ему, что у нее никого нет, что она живет в закутке при кафе. Мужчина предлагает помощь. У него есть квартира, в которой живет его старшая дочь. Малика может тоже там жить — он не будет ее беспокоить, будет только иногда навещать и приносить продукты. Малика переезжает, и мужчина держит слово: приносит еду, одежду и сразу уходит. А однажды заваливается к ней нетрезвый и насилует. Потому что «ты должна мне платить, ты должна быть благодарной». Была зима, Малика убежала из дома в летних тапочках. Ей снова выделили уголок при кафе. Скоро другие работники заметили у нее живот: «Да ты беременная!» А Малика толком не понимала, что с этим делать.

«Сколько себя помню, я жила на улице. Меня никто не учил жизни, никто мне не рассказывал про то, что значит быть женщиной. Я плохо понимала, как проходит беременность, что делать с ребенком. Я сама была ребенком».


Иллюстрация: Мария Бойнова для ТД

Маугли

Когда Либкан Базаева, руководитель чеченской организации «Женщины за развитие», рассказывает мне про Малику, она не может подобрать слова, чтобы дать ей характеристику. Говорит, что она кроткая, мягкая, беззащитная. Не знающая доброты, не умеющая жить. Как Маугли. Именно Либкан и ее коллеги помогли Малике спастись от улицы, временно пристроив в квартиру добрых людей. Но это потом. А пока Малике 18, у нее отошли воды прямо на улице. И в полуобморочном состоянии прохожие везут ее в больницу.

В больнице тоже нашлись люди, которые отыскали для Малики и дочки жилье — старый брошеный дом на окраине Грозного. Там Малика познакомилась с мужчиной, который помогал ей продуктами и всем необходимым. Это единственный в ее жизни человек, который помогал просто так, из сострадания, ничего не прося взамен. Но потом он женился (не на Малике: на разведенной женщине с ребенком женитьба в Чечне не очень-то приветствуется) и помогать перестал.

Месяц в углу

Когда дочке исполнилось четыре, Малика отвезла ее в Москву к сестре. На время, пока не встанет на ноги. Начала работать. И снова ее приметил мужчина, Магомед, который стал помогать, говорить ласковые слова, и даже про свадьбу. Он предложил Малике пожить в доме своего отца. Сначала тайно, пока не будет подходящего момента, чтобы о ней рассказать. С утра до вечера Малика сидела в углу за креслом в комнате Магомеда, боясь дышать и шевелиться — вечером отец обычно уходил, и Малика могла выйти, размять конечности и поесть. Это длилось месяц, за это время о Малике узнали все родственники Магомеда, кроме живущего в соседней комнате отца. Тетя Магомеда разгневалась на племянника, заявила, что он издевается над девушкой, и, если сейчас же не прекратит ее мучить, она ее заберет. Магомед под натиском тети выгоняет Малику. Тетя держит слово и забирает ее, но поселить у себя Малику с дочерью навсегда она не может, поэтому обращается за помощью к «Женщинам за развитие».

Драгоценная комната

«Женщины за развитие» помогают пережившим насилие женщинам восстановить права, оказывают психологическую поддержку при конфликтах в семье. История Малики для них — не самый обычный кейс: семьи у Малики нет, на ее жизнь, честь и здоровье сейчас никто не покушается. Но девушке нужна забота, психологическая поддержка, продукты и одежда. Поэтому Либкан и Марет сразу откликнулись на просьбу помочь Малике и смогли временно определить ее в квартиру к своим знакомым — добрые, но бедные люди выделили для Малики маленькую комнату в своем доме. Переезд в безопасный угол стал чудом, в которое Малика не могла поверить.

У Малики почти нет мебели. Стол, стул, матрас на полу. Одежда висит на двери и лежит на стульях. Пахнет жареной картошкой — на сковородке еще осталось. Уже год «Женщины за развитие» привозят Малике одежду и продукты. Малика пока не может найти хорошо оплачиваемую работу, зарабатывает очень мало, поэтому их помощь очень важна. Сегодня я приехала к ней вместе с Либкан и мешком одежды. Дочь Малики Наиля прямо на майку натягивает розовое платье с блестками и, кружась, убегает хвастаться обновкой во двор. У нее невероятные, черные, глубокие глаза с длинными ресницами — у меня таких не будет даже с самой дорогой тушью.

Мы садимся на пол напротив друг друга. Красивое, кроткое лицо Малики пылает. Я прошу у нее прощения за то, что ей сейчас придется вспоминать ад, через который она прошла. Она говорит, что уже давно отплакала и справится. Что сейчас она уже не боится ходить по улицам, как раньше — время другое. Малика действительно справляется. Ни одной слезинки, только пару раз дрогнул голос и сжимались в тугой замок пальцы рук.

«Я здесь уже давно, но мне часто снится, что я сплю в подъезде или иду куда-то по городу босиком. И часто вижу отчима, он стоит передо мной голый, и я просыпаюсь от страха. Эта комната для меня — рай. Больше всего на свете я боюсь снова остаться на улице».

Я спрашиваю Малику, хочет ли она выйти замуж. Она испуганно поднимает на меня глаза: «Нет, не хочу. Все мужчины от меня чего-то хотели, все издевались и бросали. Я не верю в чудо, что появится хороший мужчина. Я хочу быть одна. Мне так спокойнее».


Иллюстрация: Мария Бойнова для ТД

На вопрос, любила ли она когда-нибудь, Малика отвечает: «Не знаю, как это». А потом добавляет, что любит свою дочь.

Мне кажется, Малика рассказала все. Ничего страшного с ней больше не могло произойти, потому что боли и так столько, сколько не вынести. Но Малика вдруг вспоминает, что военные ее подбирали на улице несколько раз. И в последний отвезли в лес и насиловали полночи. А потом повезли топить. В последний момент кто-то из них сказал: «Брось эту шлюху, никто ее не хватится». И ее оставили в воде. И она выползла. Еще она вспоминает, как, еще совсем юную, ее хотели продать люди, которые приютили. Она случайно подслушала разговор и смогла сбежать.

«Раньше, когда я это все вспоминала, всегда плакала. А теперь не плачу. Наверное, это значит, что я повзрослела?»

Малика не плачет, потому что сейчас кажется, будто ужасы позади. Потому что есть люди, которые не дадут пропасть. Либкан обещает, что они не оставят Малику, пока та не встанет на ноги, найдут ей работу, научат жить и защищать свое достоинство. Но таких, как Малика, со сложными судьбами, находящихся за чертой бедности, — очень много. А ресурсов для помощи мало.

Горячая линия «Женщин за развитие», проект «Мадина», существует благодаря частным пожертвованиям, которые собирает фонд «Нужна помощь». Деньги нужны на оплату работы операторов, юриста и психолога. Самостоятельно организация их нигде больше не найдет. Пожалуйста, подпишитесь на ежемесячное пожертвование в пользу «Женщин за развитие». Кошмары должны заканчиваться, люди не должны жить в страхе, нужде и бесчеловечном унижении, и каждые ваши сто рублей могут им помочь.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
23 июля 2018

Настоящая мама

Настю четыре раза забирали из детдома в семью. Сначала ее, маленькую, возвращали обратно. Подростком уходила уже сама — от побоев и унижений. Были в ее жизни и воровство, и пьянство, и сумасшедший дом, и зона. Но, вопреки всему своему опыту, Настя смогла стать для сына хорошей мамой

В Настиных детских воспоминаниях нет маминых поцелуев и заботливых рук. Нет ласкового шепота: «любимая», «родная», «моя сладкая». Нет воспоминаний о том, как бежишь от кошмаров из своей кроватки к маме под бок — и чувствуешь себя в безопасности. Настины воспоминания начинаются с дома малютки, куда ее отдали в два года. Они короткие, броские, вызывающие слезы.

Стеклянные бутылочки с молочной смесью, которую Настя не любит. Она отталкивает бутылочку, но чьи-то большие руки запихивают ее обратно Насте в рот. Молоко течет по лицу, смешиваясь со слезами.

Мыло жестко елозит по Настиным щекам, отмывая молочные сопли, попадает в глаза, щиплет. Неприятно, больно.

Настя помнит крик: «Засранка! Опять обгадилась!» — и шлепок по пояснице, по попе, рывок за руку.


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя

Еще Настя помнит себя на полу в маминой комнате. Мама скоро должна вернуться из магазина, но вместо нее приходят двое мужчин. Один из них достает конфету и протягивает: «Иди сюда, возьми!» Крепкая рука хватает Настину ладошку. И вот она снова без мамы, ревет в своей кровати в доме малютки. Позже Насте расскажут, что мужчины были полицейскими: мама воровала ее из учреждения несколько раз, и всякий раз они возвращали Настю обратно.

Когда Настя подросла, она узнала от воспитателей, что ее мама — алкоголичка. И поэтому она не может быть мамой. Но мамами могут быть другие люди — они обязательно придут и заберут ее домой. И они действительно приходили: разные женщины, ласковые, желающие сделать Настю частью своей семьи. Всего в Настиной жизни семей было четыре.

Четыре мамы

Первый раз ее забрали в семью из детского учреждения в Безенчуке. Настя была рада — в детдоме ей не нравилось. «Я не видела нигде такого беспредела. Девчонки поступали, и их сразу насиловали старшаки-парни, — рассказывает она. — Я заехала туда во втором классе, мне было лет восемь, ко мне относились хорошо, потому что была маленькая. Сейчас этот детдом уже закрыли, а тогда меня оттуда забрала на лето семья казахов в деревню. У них были свои дети, младше меня, я с ними сюсюкалась. А потом случайно пшикнула им что-то в глаза — духи, кажется. Мы бесились, я не нарочно. Меня ****** и сразу отвезли обратно в детдом».

Чуть позже Настю забрали в другую семью, в эту же деревню. Она не рассказывает об этом подробно: коротко упоминает про оскорбления, говорит, что было очень неуютно. Обратно в детский дом она попросилась сама.


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя согревает руки сына


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя, как и многие подопечные «Теремка», приходит туда с сыном

В третий раз Настю позвала к себе тетя Марина. Идти в семью Настя уже не хотела: «Хватило, спасибо», но тетя Марина приходила снова и снова. И убедила девочку, что у нее ей будет хорошо.

Насте было уже двенадцать лет. Она называла тетю Марину «мама Марина». Привыкла, освоилась. И только почувствовала себя частью семьи, как муж тети Марины напился и зажал Настю в угол в сарае. Она вырвалась, убежала. Через несколько дней он снова начал приставать. Настя не знала, как поступить. Не хотелось расстраивать маму Марину: «Лучше уйду молча в детдом, не буду разрушать семью». В итоге не стала молчать, и тетя Марина даже поговорила с мужем. Но Настя все-таки снова оказалась в детдоме: говорит, что не помнит, ушла сама или ее вернули.

Четвертой была Тамара. Она увезла Настю и еще двоих мальчиков-подростков в большой загородный дом.

«Она как-то по пьяни дала мне пять тысяч. Мол, сохрани, спрячь. На следующий день говорит: «Дай деньги». Отдаю. Она: «Почему тыщи не хватает?» — «Сколько дали, столько и отдаю». — «Сознавайся, сука!» И  ***** меня шнуром. После этого стала меня бить очень часто… Я начала в школе куролесить, не слушалась, на меня стали жаловаться. За жалобы меня тоже били».


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя

Доставалось не только Насте, с мальчиками у Тамары тоже был разговор короткий: чуть что не так — хваталась за шнур. «У нее в зале был стеклянный сервант, — рассказывает Настя. — Я каждую субботу делала генеральную уборку, весь дом был на мне. И вот как-то пыль вытирала и расколола стакан. Поставила его так, чтобы было незаметно, но она спалила: «Кто это сделал?!» Я не сознавалась, страшно было. И вот она бьет ремнем, бьет, бьет — проще сознаться, чем терпеть. В туалете в школе я девкам показывала синие следы на коже, они мне говорили: «Ты че терпишь, уходи!» Но она же нормальным человеком была сначала! И я не уходила, думала, может, она изменится. Может, снова все наладится».

Не наладилось. Как-то пьяная Тамара зашла в Настину комнату ночью и начала колотить ее, спящую, ручкой от швабры. Настя заверещала, в комнату залетел один из парней, оттащил. После этого Настя обратилась в опеку и снова оказалась в интернате.

«Дурочка»

В интернате начала пить — от скуки: «Времени свободного было много, делать было нечего. Я пила от безделья. Иногда мы убегали и воровали. Одну девчонку я на улице гопнула на 28 тысяч, забрала кошелек. А потом я чуть не умерла».

Настя вспоминает, как какие-то пацаны угостили ее и других воспитанников беленой: «Ешь и балдеешь». Настя съела. Как обещали, начала балдеть. А потом отключилась. Проснулась в больнице и узнала, что три дня пролежала в коме.


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя на работе в пекарне


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя на работе в пекарне

Начались расспросы. Настя ляпнула, что хотела покончить жизнь самоубийством. И ее отправили в психиатрическую больницу. «В дурочке все неадекватные, как зомби. Страшнее места я в жизни не видела. Детей пичкали таблетками, закалывали, они были невменяемые все. Первое время я ела таблетки, которые мне давали. И сразу падала — тело отказывалось слушаться. Испугалась, что стану овощем, что останусь там навсегда, и начала выплевывать лекарство. Вела себя тихо, через месяц меня отпустили».

Не алкоголичка

Насте было пятнадцать лет, когда она узнала, что на самом деле ее забрали из дома не из-за пьянства мамы, а из-за маминой болезни. Что мама попала в автокатастрофу, сильно повредила голову и осталась ментальным инвалидом. И что у Насти есть младшая сестра Женя, которую тоже маленькой отдали в детский дом.

«Адрес мне дала женщина, которая работала поваром в интернате, где содержалась моя сестра. Я зашла в подъезд, нашла дверь, постучала. Открыла женщина, такая худая, неухоженная. Из квартиры шел неприятный запах. Я на нее посмотрела, развернулась и пошла. А она мне: «Стой!» — и смотрит, смотрит на меня. Потом говорит: «Тебя Настя зовут? У тебя день рождения 23 сентября?» Я говорю: «Да». Она: «Дочка!» И я убежала. Я не испытала к ней никаких эмоций, кроме жалости».


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя

После той встречи Настя еще несколько раз ходила к маме. Пыталась о чем-то говорить, но разговора не выходило — мама плакала, Настя смущалась. Чувств к ней у Насти по-прежнему не было, и она перестала ходить.

Недавно Настя узнала, что мама теперь живет в пансионате для душевнобольных. Расстроилась, заметалась. «Представляешь, я ведь всю жизнь винила ее, ненавидела: «Вот, алкашка!» А она не виновата ни в чем была! Если бы не инвалидность, она бы меня не бросила! Я даже думала о том, чтобы оформить над ней опекунство, но говорят, в пансионате под присмотром ей будет лучше».

Зона

После отравления и психбольницы Настю перевели в детдом в Самару. Новое место, новые люди. Никто не спросил, хочет ли она там жить. Настя переступила порог — и расплакалась. Подошел мужчина, погладил по голове: «Понимаю, тяжело. Если что — ко мне приходи, я тебя в обиду не дам». Это был Стас Дубинин. Сейчас он руководит центром взросления «Теремок» — это проект общественной организации «Домик детства», которая помогает выпускникам детских домов вставать на ноги. Стас с первого дня стал для Насти семьей, но она это поняла намного позже.

После детдома Настя поступила в училище. Жила в общежитии и украла у соседки, домашней девочки, деньги. Завели уголовное дело, дали год условно. Настя должна была отмечаться в полиции каждый месяц, без пропусков — и отмечалась, пока ее на все лето не отправили в лагерь вместе с другими детдомовцами. Каждое лето одно и то же: жесткий режим, утренний подъем, зарядка, игры, от которых тошнит. Настя сбежала. Жила у подруги. Вместе они грабили людей на улицах и «разводили на деньги» мужчин.


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя собирается в офис за зарплатой


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя помогает сыну чистить зубы


Фото: Дарья Асланян для ТД

В «Домике» с ребятами работает дизайнер, который обучает девочек шитью. Настя говорит, что она уже шила в тюрьме

«Грабили только тех, кто выглядел прилично. Вот идет чика в дорогих шмотках, я понимаю, что она не бедная, и ворую. А у тех, по кому видно, что бедные, я никогда ничего не отбирала. Понимала, что, может, это последние деньги, а дома дети голодные… С мужиками вообще было просто: знакомишься, идешь в кафе, ешь, а потом сваливаешь».

В конце лета Настя поняла, что жить такой жизнью не хочет. Что хочет учиться.

«Меня повезли на малолетку. Там мне исполнилось восемнадцать, и должны были перевести во взрослую тюрьму. Я боялась, что меня там убьют, и стала узнавать, что можно сделать, чтобы не перевели». «Давай мы тебе вену чиканем? — предложили сокамерницы. — Точно останешься». Взяли стекло и порезали Насте руку. До вены не добрались, и с перебинтованной рукой ее перевели на зону. Шрамы на руке остались на всю жизнь.

Настя помнит, как вошла в жилую зону, в общую комнату с рядами кроватей, и забилась в угол, расплакалась от страха и одиночества. «Подошла девчонка, спросила, чего я реву. Я ей рассказала, как страшно, что я одна, что у меня ничего нет, даже зубной щетки… Они прониклись ко мне, потому что я маленькая. Одна шампунь дала, другая зубную пасту, конфет, чая. Рассказали, как надо на зоне жить, поддержали. На поруки меня взяли, в общем».

На зоне Настя научилась работать. Шила форму для сотрудников ФСИН и военных. «С шести утра до двух дня шьешь, потом смена заканчивается, но до пяти еще остаешься на разгрузку. Иногда шили по ночам. Я наловчилась, шить могу очень быстро и качественно. Но швеей не буду ни за что! Это моя травма».

«Очень хорошая мама»

Освободившись, Настя приехала к подруге в Самару. И поняла, что не знает, как жить. Денег нет, жилья нет, друзья такие, что лучше держаться подальше. Обратно в тюрьму Настя не хотела. И поехала в «Теремок», к Стасу. Он убедил, что для начала надо доучиться, помог восстановиться в девятый класс вечерней школы.

Но Настя познакомилась с Юрой, забеременела и бросила учебу. Юра хотел аборта, Настя его послала. Родился Никита. Молодая мама не имела представления, как растить малыша, что с ним делать. В «Теремке» ей помогли с питанием и памперсами, рассказали, как заботиться о ребенке, лечить, купать. Даже готовить Настя научилась в «Теремке» — там есть кухня, где она «экспериментировала с продуктами». Окончила десятый класс, параллельно отучилась на пекаря. Волонтеры присматривали за Никитой, пока она ходила на занятия. После одиннадцатого класса Настя хочет учиться дальше — поступать на юриста или журналиста.


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя укладывает сына спать

Настиному отношению к сыну удивляется даже Стас: «У нее очень сильный материнский инстинкт, она ухаживает за ребенком так, будто сама всегда была окружена материнской заботой. Целует его, обнимает, следит, чтобы был сытый, чистый, хорошо одет. Мы на нее все любуемся — она очень хорошая мама».

Сейчас Насте двадцать четыре года. У нее своя квартира (центр взросления помог получить от государства положенное жилье) с детским уголком и большим телевизором на стене. На странице Насти во «ВКонтакте» много фотографий сына с подписями: «Мой сладкий», «Мой любимый малыш».

«Смешно, наверное, но я благодарна всем этим людям, которые меня били, — говорит Настя. — Спасибо им за этот опыт! Я не бью своего ребенка, не кричу на него. Иногда ставлю в угол, он немного постоит там, потом мы разговариваем. Испытания меня закалили, я стала умнее. Горжусь тем, что теперь самостоятельная, знаю, чего хочу, и понимаю, как этого добиться. Я рада, что оставила Никитку, я его очень люблю… Мне стыдно за то, что я делала: за воровство, за пьянство. Я была сложным ребенком, но, может, если бы кто-то захотел найти ко мне подход, кто-то меня любил, все сложилось бы иначе…»


Фото: Дарья Асланян для ТД

Настя

Настю любит Стас. Любят волонтеры. Любит Никита. И даже по-своему любит отец Никиты — он никуда не исчез, помогает Насте и сыну. Центр взросления «Теремок» тоже продолжает поддерживать Настю. Советами, продуктами, вниманием. Недавно Настя по проекту центра выучилась на пекаря. Теперь работает, зарабатывает, как взрослая.

Фонд «Нужна помощь» собирает деньги на аренду «Теремка» — частного дома с огородом, швейной и столярной мастерской, где выпускники детских домов учатся жить взрослой жизнью. Деньги нужны и на продукты, обучающие материалы, детские средства гигиены, лекарства и многое другое. Подпишитесь на регулярное пожертвование для центра взросления — любая сумма очень важна для того, чтобы Настя и другие подопечные «Теремка» могли встать на ноги.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ


Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире