dragunsky

Денис Драгунский

23 сентября 2017

F

Представляю себе — вернее, боюсь представить — как бы поговорили со скульптором Щербаковым на Лубянке. На одном памятнике у него немецкая винтовка Mauser, на другом — чертеж StG-44...

В гуманные времена живем, черт побери! Отпилили винтовку, отдерут чертеж, и примется скульптор за монумент С.П.Королёву на фоне V-2...

Оригинал

Позволю себе высказать свое мнение.

1. Не думаю, что это «провокация со стороны власти». Некоторые эксперты, что якобы власть хочет потуже закрутить гайки, и вот, мол… Успокойтесь. Если власть захочет ужесточить режим, она это сможет сделать просто так, в порядке дальнейшего укрепления демократии, законности и правопорядка, с полной поддержкой парламента и большинства избирателей. Перед нами просто теракт (если, конечно, не докажут, что это был шизофреник с соседней улицы). Подождем, пока террористы выступят с заявлением.

2. Я не стал бы особо винить службы безопасности метрополитена, и вообще систему безопасности страны. «Воры завсегда проворней сторожей», как сказано у Чехова. Превратить огромную открытую страну в зону досмотра аэропорта — невозможно. Пронести небольшое взрывное устройство в час пик — увы, это просто. Очевидно проще, чем найти взрывника-самоубийцу, да и вообще убийцу.

3. Однако в происшедшем, разумеется, виновата российская власть. Но вина эта — не вчерашняя и даже не четвертьвековой давности. Кто бы ни был террористом — речь идет об очень старых проблемах, которые в конечном итоге упираются в этносоциальную конструкцию РФ, унаследованную от СССР и Российской Империи. Возможно, корень проблем в Кавказской войне 1817-64 гг. и во взятии Геок-Тепе 1881 г., в странном, даже для XIX века архаичном, каком-то древнеримском стремлении «покорять племена»...

4. То есть создавшееся положение не исправить одним махом и даже одним десятилетием, боюсь. В этом надо дать себе отчет.

5. На повестке дня — осторожное, но последовательное изменение структур российского федерализма. Нынешняя чрезвычайно сложная федеративная структура РФ сейчас закрепляет, воспроизводит и даже отчасти стимулирует этносоциальную конфронтацию. Мне кажется, необходимо делать федерацию более симметричной, более равновесной, единообразной — разумеется, при полном учете интересов всех заинтересованных групп российского населения. Это долгая работа. Но начинать ее надо поскорее — тогда есть надежда, что хотя бы наши внуки будут жить в более безопасном мире.

Оригинал

Говорить, что Ленд-лиз – это был всего лишь хитрый способ обогащения Америки – так же гнусно, как и утверждать, что Великая Отечественная война – это был всего лишь повод для сталинского контроля над Восточной Европой.
Мир, в котором нет места для подвига и благородства, мир, состоящий из одних только подлецов и жуликов – это болезненная фантазия, это психоз, это тяжелый бред.

***

Кажется, что сейчас в России ненавидят американцев сильнее, чем в войну – немцев.
Тогда хотя бы с высоких трибун и в государственной прессе постоянно подчеркивали, что «СССР не воюет против немецкого народа и не ставит целью уничтожение немецкого государства».
А сейчас – «Америка – мировое зло», «Обама-чмо» и «все пиндосы тупые сволочи».

Или мне только так кажется?

Оригинал

ТИМУР И ЕГО ГОЛОВА

Когда я пошел в четвертый класс (а было это осенью 1962 года), нам задали написать сочинение: «Книга, которую я прочел этим летом».
Тем летом я прочел несколько книг, но более всего мне понравилась «Голова профессора Доуэля» советского фантаста Александра Беляева. Она была в иллюстрированном двухтомнике.

Недолго думая, я написал краткое сочинение по схеме, которая висела на доске: автор, название, герои, содержание и общий вывод. Так сказать, чему эта книга нас учит. Мне показалось, что эта книга учит нас (а) честности и (б) ответственности ученого. «А также, — совершенно искренне для своих 11 лет приписал я, — книга показывает, какая жестокая и несправедливая жизнь бывает при капитализме».
Учительница Лидия Сергеевна велела мне остаться после уроков.

 — Что ты понаписал? — тихо, но возмущенно сказала она.
 — А что, Лидь Сергевн? — удивился я. — Хорошая книга!
 — Она не могла тебе понравиться! Не могла!
 — Но понравилась ведь, — сказал я. — Честно.
 — Нет! — сказала она. — Такие книги в таком возрасте не могут нравиться советскому школьнику.
Я почувствовал какую-то опасность и сказал:
 — Это советская книга. Советского писателя Беляева.
 — Я сказала «в таком возрасте», — уточнила Лидия Сергеевна. — Ты в ней ничего не понял.
 — Я всё понял! — уперся я. — Это книга про науку на службе капитала. Что это нехорошо, от этого люди в конце концов погибают.
 — В восьмом классе будешь об этом рассуждать! — засмеялась Лидия Сергеевна. — Садись. Вот листок. Пиши про книгу «Тимур и его команда».
 — Я ее не читал, — сказал я.
 — Ничего, — сказала Лидия Сергеевна и села на мою парту, сверху, прямо рядом с выемкой для ручки. Она нависла надо мной. У нее были стройные сухие ноги. Сквозь юбку были выпукло видны подвязки для чулок. От нее сильно пахло духами. — Ничего-ничего, — повторила она. — Я тебе продиктую. Пиши: «Этим летом я прочитал много хороших книг. Но больше всех мне понравилась одна. Автор — Аркадий Гайдар. Название — «Тимур и его команда».
 — Это обязательно? — я еще надеялся улизнуть.
Лидия Сергеевна погладила меня по голове и негромко сказала:
 — Ты же умный парень… У нас у всех, понимаешь, у! нас! у! всех! будут неприятности из-за твоего, ах, профессора Доуэля. Давай, не задерживай, мама ждет к обеду. Пиши: «список героев: Тимур, Женя, Квакин…»

Ну, я и написал.
Но так и не понял, что это было.

Оригинал

Давайте попробуем перечислить причины, по которым люди говорят про убитых карикатуристов «они отчасти сами виноваты».
Причин масса, они разные, разного веса и влияния, номера не означают степени важности.

1. Привычка клеймить жертву.
«Сами виноваты» говорят о тех, кого уволили, ограбили, облапошили, покалечили, изнасиловали.

2. Привычка жить под цензурой, под надзором, в несвободе.
Сама по себе свобода опасна, она ведет к крайностям, а крайности жестоко наказываются.

3. Слабость или вообще отсутствие, как верно заметил Глеб Павловский, визуальной версии российской политической и социальной критики.
Мы не привыкли к жестким карикатурам, хотя легко терпим слова. Хотя если наши политические или антирелигиозные анекдоты нарисовать в виде комиксов – это будет ой-ой-ой.

4. Общая нелюбовь к Европе, к европейским ценностям.
«Демократия опять обделалась», «вот вам ваш мультикультурализм», «вот вам ваша толерантность». Злорадство.

5. Страх перед фундаменталистами-террористами («А вдруг я что-то не то вякну, и мне тоже влетит; лучше сказать, что те – тоже хороши»).
И нашим (убивать, конечно, нехорошо), и вашим (но они, в общем-то, заслужили).

6. Высокий градус эмоций и, соответственно, отсутствие логики.
Отсюда желание смешать все в одну кучу (карикатуристы – гнусные «леваки»; а почему весь мир не протестовал против резни в Нигерии?; «не бойтесь убивающих тело, бойтесь убивающих душу»; и т.п.).

7. Слабая правовая культура, молчаливое признание самосуда как действенной или, как минимум, простительной меры…

Ну и что-то еще, наверное…

И еще, конечно, простая невоспитанность.

Когда некто умирает, а особенно – трагически погибает, то при всех к нему вопросах свое недовольство убитым надо бы отложить хотя бы на пару недель.

А то выходит:
«Ох, Федота машина сбила, прямо у дома. Батюшки, такой молодой…
Вот ведь угораздило. Жена с детишками…
Жалко-то как, прям до ужаса. Зачем, спрашивается, побежал на красный свет? Дурак. Пьяный, видать. Он мне, кстати, трешку так и не отдал, сукин сын. Напился на мои денежки, и под машину. Бог все видит! Хотя жалко, конечно, сравнить трешку и жисть человеческую… Эх-ма! А не надо по пьяни на чужие деньги в магазин через шоссе бегать…».

Думаю, что в простом народе такие речи как-то не приняты.
«Подожди сорок дней, козел! Тогда и поругайся».

И самое главное: где этот список «религиозных ценностей», над которыми «глумиться нельзя», и где список тех ценностей, религиозных в том числе, над которыми можно подшучивать или хотя бы игнорировать?

Дайте список «святынь», исчерпывающий, как положено в законе.
От и до, от «а» до «я». И определите, кого он касается. Трудно согласиться, что ценности, являющиеся таковыми для некоторой части общества, должны стать табу для всех остальных. Потому что тогда ценности, священные для другой части общества, также должны стать табу для всех других, и так далее.

Но тогда настанет великая ценностная битва…

Оригинал

СТАНСЫ

Давайте откажемся от иностранных соцсетей,
от иностранных имен для называния наших детей,
а также от иностранных приборов
для наблюдений, новостей и переговоров.

Откажемся от иностранных технологий и машин,
от иностранных тканей, будь то шерсть или крепдешин,
от иностранных кораблей для нашего военного флота,
от иностранной еды и вина, побрякушек и шмоток.

И мудро вздохнем, как тот старый еврей:
«Наг вышел я из чрева матери моей.
Вышел ненадолго, уйду навсегда —
поэтому наг и возвращусь туда».

Чтоб нас положили в отечественный, из родных сосен гроб,
и заколотили родными гвоздями чтоб,
и чтоб потом выпили по сто грамм,
и чтоб никто не постил селфи в инстаграм.

Оригинал
25 сентября 2014

Опережая Оруэлла

(Из старых заметок)

28 января 1936 года в «Правде» была опубликована знаменитая редакционная статья «Сумбур вместо музыки».
В которой бывший крупный советский композитор Шостакович объявлялся презренным штукарем-формалистом.

Чуть менее чем через два месяца, 20 марта, в «Литературной газете» появляется статья Юрия Олеши «Великое народное искусство» (точнее, запись «речи тов. Олеши», откуда некоторая разговорность стиля). Она стоит длинной цитаты и внимательного чтения.

Итак:

***

«Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их.

И вдруг я читаю в газете «Правда», что опера Шостаковича есть «Сумбур вместо музыки».
Это сказала «Правда». Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?

Статья, помещенная в «Правде», носит характер принципиальный, это мнение коллективное, значит: либо я ошибаюсь, либо ошибается «Правда». Легче всего было бы сказать себе: я не ошибаюсь, и отвергнуть для самого себя, внутри, мнение «Правды».

К чему бы это привело?
К очень тяжелым психологическим последствиям.

У нас, товарищи, весь рисунок общественной жизни чрезвычайно сцеплен.
У нас нет в жизни и деятельности государства самостоятельно растущих и развивающихся линий. Все части рисунка сцеплены, зависят друг от друга и подчинены одной линии. Эта линия есть забота и неусыпная, страстная мысль о пользе народа, о том, чтобы народу было хорошо. Если я не соглашусь с этой линией в каком-либо отрезке, то весь сложный рисунок жизни, о котором я думаю и пишу, для меня лично рухнет: мне должно перестать нравиться многое, что кажется мне таким обаятельным…

Если я не соглашусь со статьями «Правды» об искусстве, то я не имею права получать патриотическое удовольствие от восприятия этих превосходных вещей – от восприятия этого аромата новизны, победоносности, удачи, который мне так нравится и который говорит о том, что уже есть большой стиль советской жизни, стиль великой державы.
И поэтому я соглашаюсь и говорю, что на этом отрезке, на отрезке искусства, партия, как и во всем, права. И с этих позиций я начинаю думать о музыке Шостаковича…

Я вспоминаю: в некоторых местах она всегда казалась мне какой-то пренебрежительной.
К кому пренебрежительной? Ко мне. Это пренебрежительность к «черни»… Я выпрашиваю у Шостаковича мелодию, он ломает ее в угоду неизвестно чему, и это меня принижает».

***

Итак.

Олеша любит Шостаковича и восхищается им, но партия не любит Шостаковича, и Олеша не любит Шостаковича и возмущается его творчеством.

Мы впереди планеты всей.
Роман Джорджа Оруэлла со знаменитым «двоемыслием» появился на тринадцать лет позже – в 1949 году.

Но советская действительность еще раз накрутила хвост Оруэллу.
В 1939 году – всего-то через три года после разгрома в «Правде» и предательства Олеши – Шостакович получил должность профессора Ленинградской консерватории. В СССР, как удачно выразился товарищ Олеша, «весь рисунок общественной жизни чрезвычайно сцеплен». Профессура в консерватории могла означать только одно: Шостакович снова стал крупным советским композитором. Раз ему доверили воспитание музыкальной смены. А в 1941 году он получает — в числе первых лауреатов — Сталинскую премию. Потом была Ленинградская симфония. И музыка к фильму «Падение Берлина». И еще много чего нетленного и классического.

Попробовал бы кто сказать, что Шостакович кого-то там «принижает».
Или ломает мелодию «в угоду неизвестно чему». Ему сразу бы сломали известно что. И известно за что – за клевету на советское искусство.

Помните: «Мы всегда воевали с подлой Евразией в союзе с доблестной Истазией, которая наш исконный злейший враг, а Евразия была и остается нашим верным союзником».

Или — «был и остается лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи» — посмертно, после многих лет непризнания и травли.

Но что оставалось делать замечательному писателю Олеше?
Наверное, он мог выступить в «Литературной Газете» со статьей примерно такого содержания:

«Я не любил Шостаковича, возмущался его творчеством, но теперь партия назвала его выдающимся советским композитором, а поскольку весь общественный рисунок у нас чрезвычайно сцеплен, я не могу упорствовать в своей неприязни к Шостаковичу, потому что это лишит меня патриотического удовольствия от такого произведения большого стиля великой державы, как фильм «Падение Берлина»/

Тоже неплохо.

Но Олеша предпочел провести остаток жизни за столиком кафе «Националь» в обнимку с бутылкой коньяка.

Что характеризует его лучше многих.
Но — ненамного.

Простейший способ выкручивания рук.
Там было сложнее с Олешей. То есть гораздо проще. У этой подлой статьи подзаголовок: «Речь тов. Олеши».

Представим себе: встреча писателей с читателями во дворце культуры. Ведущий тов. Фадеев говорит:
 — Тут пришла записка: в «Правде» критикуют Шостаковича, что про это скажут писатели? Вот товарищ Олеша ответит. Юрий Карлович, пожалуйста.

Трибуна, графин, зал.
Две стенографистки в тебя впились ушами. Двести человек студентов в тебя впились глазами. Перед тобой трехметровый портрет Сталина. За тобой тов. Фадеев. В дверях бритоголовые мужчины в портупеях. Тоже пришли послушать писателей.

Что тут скажешь?

 — Шостакович гений, Сталин палач, а я дурак, что вовремя не удрал. А из вас, товарищи студенты, две трети пересажают. А вас, товарищи чекисты, да, вот вы, которые в дверях — вас тоже арестуют и многих расстреляют. А ты, Фадеев, всех переживешь, но застрелишься от собственной подлости! Ну вас к черту!

Попить водички и уйти, гулко шагая через весь зал.

Ага, конечно.

Вышел.
Откашлялся, попил водички. Помолчал.

И сказал:

 — Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их. И вдруг я читаю в газете «Правда», что опера Шостаковича есть сумбур вместо музыки. Это сказала «Правда». Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?..

Вот примерно так.

Человек слаб, человеку выкрутили руки.
Человек увлекся, и потерял ориентацию в моральном пространстве. Бывает, бывает, увы.

Но только не надо вычитывать в словах Олеши какой-то скрытый сарказм, тайную иронию, эзопов язык и прочее.

Потому что тогда можно и речи тов. Вышинского оценить как сарказм и тайный знак.
Ну сами судите: в своих обвинительных речах он говорит, что Бухарин и Зиновьев по ночам проникали в рабочие столовые и вставляли иголки в макароны.

Можно воскликнуть: ну неужели непонятно — это же отчаянный призыв к разуму сограждан!
«Люди! Разве вы не видите, что все эти судебные процессы — полный бред? Когда же вы, наконец, восстанете против этого параноика?!».

Но это всё не так.

И Вышинский, и Олеша сказали то, что они в тот момент хотели сказать.

Оригинал

Мне уже который раз приходит на почту предложение подписать петицию «Прекратить убийство детей в Газе!».

Конечно, убивать людей — плохо.

Детей — тем более.
Вообще слов нет.

Однако вопрос: почему такие, изящно выражаясь, «предъявы», не выкатывались Красной армии во время штурма Кёнигсберга, и армиям союзников во время бомбежек западных районов Германии?

Есть надежный способ прекратить убийство людей вообще и детей в частности.

Берется белая простыня и высовывается в окно.
А если нет — это уже ваша вина, господа инсургенты. Это ваш кровавый выбор. И при всем моем миролюбии я такую гнусненькую петицию ни за что не подпишу.

Оригинал
Многие наши «консервативные публицисты» в 2012 году писали примерно следующее:
«Зачем эти люди выходят на Болотную? Да еще оказывают сопротивление полиции? Ах, они считают выборы нелегитимными? Ну, что же. Если они такие поборники легитимности, то у них только один законный выход: создать свою партию, привлечь сторонников, дождаться очередных выборов, выйти на выборы и победить! А не бузить на площади».

Прекрасно.

Но почему те же «консервативные публицисты» не сказали то же самое касательно событий на Юго-востоке Украины?
Что, дескать, у граждан, коли у них возникли сомнения в легитимности киевской власти, есть только один законный выход… см. выше.

Нет, они говорили нечто ну совершенно противоположное.

Политика — это, разумеется, двойные стандарты.

Но двойными стандартами тоже надо уметь пользоваться.

Чтоб потом не было мучительно глупо.

Оригинал
Самый верный шаг России был бы – предоставить Киеву военную помощь.
Помочь законному правительству обезвредить вооруженных сепаратистов.

Тем самым Россия достигнет двух целей.
Во-первых, восстановит отношения с соседним дружественным государством.

Во-вторых, ликвидирует опаснейшую угрозу для себя самой.
Ведь Украина в самом крайнем случае может отсечь Донбасс и Луганск. России же этакий кошмар на своей территории нужен, как кошке триппер, извините. И понимание этого растет.

Думаю, решение будет принято в очень обозримые сроки.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире