dorman

Олег Дорман

08 ноября 2018

F

Я не раз читал вопросы и размышления на тему «кому выгодно дело Серебренникова». Какой мерзавец Наверху подсиживает какого другого мерзавца, или мстит ему, или предупреждает. Но у всякого дела кроме технической стороны и поверхностных причин непременно есть глубинные. Думаю, дело Серебренникова для власти принципиально. Не для её административных основ, но для духовных: одни с другими железно связаны.

Не для политической власти людей, которые сегодня «правят», но для идейной. Даже скажу, духовной. Им жизненно важно доказать — другим, как и себе, — что все такие, как они. Что их благополучие, богатство, устроенность, власть – справедливы. Они отлично знают, как добыли свое положение. Оказавшись там, в нежданной тьме этой победы, они ищут доказательств: таков вообще мир. Таковы люди. Иначе не бывает. Это жизнь.

Миллионы людей, осуществляющих свою жизнь по их, по тем же законам, кивают: не мог Серебренников не тырить бабок. Я мог — а он не мог? Кроме конкретных царедворцев заказчики дела Серебренникова сегодня — миллионы сограждан. Этот русский пафос имеет давнюю историю: «нет никаких политических — все урки».

После крови и разорения прижать очкариков, которые складывают волнующие слова, оказывается делом первейшим, потому что всё, уничтожаемое жлобьём, снова и снова пробивается на пепелище. Доброта, ум, страсть, любовь к свободе, желание красоты. Надо снова и снова растлевать население, пугать, шантажировать и унижать, а потом с презрением указывать на поверженных: жалкие трусы, они и не заслуживают иного.

Но труд напрасный. Не очкарики правят жизнью, а её собственные законы. Которые жлоб старается не знать, а очкарик — понять. Хорошо бы ещё, поняв, им соответствовать; но никто не знает, у кого сколько сил.

Оригинал

15 октября 2018

Сталкер

Полный, до отказа набитый зал «Октября». Люди 2018 года смотрят Сталкера. Два часа напряженного, неотрывного, сосредоточеннейшего внимания. Глубокая, как ночное море, тишина. Люди отвыкли, что кто-то с экрана обращается с такой самоотверженной серьезностью. Что кино — подвиг души. Почти даже не было аплодисментов, которыми обычно просмотр отделяют от жизни. Как смотрели, так и пошли. «Приятного отдыха» желают билетеры на входе. Наконец-то не было отдыха.

Оригинал

Господин президент.

Прошу Вас как гражданин президента и Верховного главнокомандующего дезавуировать или поддержать слова Вашего подчиненного, главнокомандующего войсками национальной гвардии генерала армии Виктора Золотова.

Я прочитал множество комментариев к его выступлению.

Все они важны, но в данном случае не так, как Ваш.
Дело Вы знаете. Алексей Навальный изложил факты известных злоупотреблений. Они должны обсуждаться в суде, где будут подтверждены или опровергнуты.

Россия — государство, в России не запрещена критика чиновников, в России не отменен суд.

Но вместо обращения в суд один из главных людей в российском государстве предложил Навальному сражаться на кулаках, пообещал «перешагнуть через него», «вытереть об него ноги», «устроить шоу с показом для всей гвардии» и назвал это — простите, господин президент, я цитирую — «ответкой».

Если бы с подобными предложениями и угрозами выступал бандит, политик или ведущий в телешоу, не стоило бы обращать Вашего внимания. Возможно, они с Навальным разобрались бы сами.

Но, господин президент, это главнокомандующий войсками гвардии и генерал армии. Один из главных людей в государстве. Один из тех людей, которые призваны сохранять государство, а не разрушать его институты. Выступая в публичном пространстве, он говорит всем нам, что не суд по существу дела, а боевой поединок — способ ответа государственного человека и офицера на критику его службы.

Для миллионов сограждан это новость. Не для меня одного, я уверен, важно знать, что думает об этом предложении президент страны.

Оригинал

Государство. Президент. Объявите в стране траур. Не позорьте нас.
Эти дети, их родители и все мы заслуживаем черных лент на флагах.

Оригинал

Помню счастье, которое испытывали мы и люди всего мира, когда рухнула советская власть. Светлые слезы на глазах участников «телемостов». Братание народов. Gorby, избавивший мир от мучительного многолетнего зла, и как его встречали — к нашей гордости, к нашей радости. Толпы ликующих людей — в Европе, Америке, Азии. И в самой России.

Было ясно, что начинается подлинная, долгожданная история мира: история великого созидания. Было понятно, что каким-то чудом Россия сберегла и вернула миру свою душу — и народы с любовью, с уважением, даже с трепетом, вызванным величием горя, в котором она немыслимым чудом уцелела, принимают ее обратно в семью.

Помню и другое — счастье обретения подлинной истории. Возвращение оболганных и замученных. И не только в том было дело, что мы можем прочесть Набокова, Гумилева, Гроссмана — и многих, многих других, всех их, кто сохранил достоинство русской культуры и свободной мысли. Но, может быть, в первую очередь, в том, что торжествует хоть какая-то справедливость; что подвиг этих людей не рассеялся в воздухе, и потомки слышат их голос.

Что и другие имена — растерзанных и сгинувших — сходят со страниц лубянских протоколов и возвращаются к нам. Может, это было еще важнее. Мы не спасём их, но память, но ответственность — единственное, что может спасти нас; это было так ясно, черт возьми, и наполняло сердца некоторой надеждой.

Хорошо помню это чувство. Ни одно имя не должно быть упущено, ни один Иван Денисович не должен сгинуть в позоре беспамятства. Страна впервые с сорок пятого года плакала честными слезами. И это делало ее страной.

И еще помню невероятную энергию, которой наполнились тогда дни и годы. Все что-то делали. Верили — впервые почти за век! — что можно устроить собственную жизнь и жизнь детей. Своими руками, своими усилиями. Чудо свободы.

Помню, как сбежали в конце восьмидесятых, попрятались, как тараканы, повинные. Но сколько появилось одаренных, мощных, настоящих людей. Помните фермера Сивкова? «Архангельский мужик»? До сих пор его имя в памяти.

И когда дело у них пошло, сбежавшие снова появились. И всё отняли. Думаю, без исключения всё, что досталось людям двухтысячных, — результат смелости Горбачева, Ельцина и Гайдара, но главное — плод надежд, таланта и безмерных усилий простых и обычных людей — которые тогда, казалось, раз и навсегда перестали быть простыми и обычными, и ни один мерзавец никогда больше так их не назовет.

Можно ли было предположить будущее, в котором мы живем? Нервно-паралитический ужас народов, глядящих на нашу страну? Безнадежность, в которой живем мы сами? Змеиный взгляд, под которым, как кролики, люди бредут к поддельным урнам с фальшивыми бюллетенями? Какой ужасный стыд.

День начался с того, что на youtube заблокировали наш фильм «Вспоминая Раневскую». Сделал это, как указано, Kedoo_Entertainment_Russia Channel: Телеканал Культура.

Ужасно мне обидно. Во-первых, за Раневскую. Во-вторых, за новые поколения зрителей, которые могли бы посмотреть фильм. Не понимаю, почему кто-то вправе лишить их такой возможности.

Думаю, все без исключения фильмы, сделанные в России с 1917 по 1991 год, должны перейти в общественную собственность. Пространство, в котором они создавались, не было правовым; договоры, которые подписывали авторы в советские годы, подписаны не более свободно, чем показания в НКВД или гестапо. У авторов не было выбора. Кто хотел работать — вынужден был работать на единственного хозяина, захватившего власть в результате государственного переворота и военной силой, силой террора лишившего граждан возможности выбирать. Наживаться на этой трагедии не смеет никто. Я вижу единственный выход. Российские фильмы советской поры должны стать общественным достоянием.

Оригинал

Сто лет ада, сто лет позора. Вспомним погибших, замученных, лишенных достоинства. Вспомним и всех, кто был рожден человеком, но стал зверем. Подумаем о тех, кто остался человеком: их подвигу нет цены. Век, который не кончается.

Оригинал

Об этом нельзя написать хорошо, и больше всего я боюсь написать об этом хорошо. Но потребность поделиться неодолимая. Когда дорогая Наталья Мавлевич прислала мне перевод дневников Элен Берр, когда потом подарила книгу, когда мы вместе делали буктрейлер, чтобы люди узнали о выходе этой книги, я сколько мог откладывал чтение. Очень давно избегаю книг о Холокосте. Для меня невыносимо понимание, что вот сейчас я, лежа на диванчике, дочитаю и пойду есть суп, а те, о ком я читал, пойдут в газовую камеру. Я с большим напряжением отношусь к самому слову Холокост, предполагающему, что мы знаем, о чем говорим. Еще с большей тревогой отношусь к цифрам; к цифрам вообще — но в особенности к цифре шесть миллионов. У меня возникает чувство, что сначала в один вагон немцы посадили всех евреев, а теперь — говорящие цифру усаживают погибших в один вагон. Видимо, это связано с моим убеждением, что единица жизни — один человек, что шесть миллионов жизней и шесть миллионов смертей никак и ни для кого не могут быть единым явлением. Человек рождается сам, живет сам, сам встречает смерть — и никто, ни в каких целях не смеет унижать его единственное, неповторимое, угодное господу бытие, делая слагаемым суммы. Моя другая уверенность состоит в том, что жизнь после Холокоста невозможна, невозможно осознание, прощение или месть, и если существует, так сказать, наказание человечеству и каждому, кто живет после Холокоста, то оно именно в том, что мы живем. Так что дневник Элен Берр довольно долго лежал на столе, и девушка с обложки смотрела на меня, а я на нее, пока не пришел миг.

Рассказывая о мемориальной табличке на доме в Париже, где жила Элен и откуда ее увезли в концлагерь, Наташа Мавлевич сказала: «Я смотрела и думала — ведь здесь могла быть совсем другая табличка, табличка в память о писательнице, не знаю, лауреате Нобелевской премии по литературе Элен Берр». Я понял это как фигуру речи: в том смысле, что Элен занималась филологией и вполне могла бы стать писательницей. Но дневник, который я прочитал и который, как вы поняли, произвел на меня такое впечатление, что я взялся писать вам о нем, это дневник написанный настоящим, а не метафорическим лауреатом Нобелевской премии по литературе.

Это именно великая книга, в ряду книг, скажем, Толстого и Пруста, и здесь начинается затруднение, которое всегда делало для меня потешными всякие рецензии, особенно публичные. Искусство, как и жизнь, создается для одного человека. Одним человеком воспринимается, переживается, и само это переживание и есть смысл дела. А не тот смысл, который мы можем из искусства извлечь. Поэтому говоря, что Элен Берр — самый настоящий великий писатель, я сам над собой смеюсь. Не просто в том смысле, что смешны подобные эпитеты, а потому, что дело как раз в том — и это особенно ясно читателю Элен — что великий писатель не может быть назван великим писателем. Посредственный — может. Но великое явление — не в ряду других, а вне. Как я убежден, что нельзя «быть писателем», так и Элен, пиша свой дневник, вовсе не собиралась им делаться.

Писатель (человек, которого только читатель может так назвать) — такой же человек, как мы. Только, в отличие от нас, хочет и способен найти слова. Так, во всяком случае, обычный человек, вроде меня, понимает существо писательства. И ошибается. Есть другая, тайная сторона дела. Она состоит в том, что на самом деле писатель и чувствует не так, и живет не так, и сама судьба его — судьба писателя. И здесь я подхожу к самому существу дела. То, что происходит с Элен Берр, то, как она видит и чувствует, и то, как способна об этом написать, представляется читателю происходящим из единого источника. Поскольку обычно так бывает (то есть, происходит из единого источника) в художественной литературе, в романе, скажем, то читателю дневника и приходит в голову, что перед нами именно великая литература, великая книга. Но дело в том, что перед нами не роман, а жизнь. И чувство, что эта живая жизнь Элен Берр имеет своим источником гениального автора, причем этим автором может быть только сама Элен, потому что события, восприятие и комментарий составляют потрясающее единство, это чувство такой метафизической силы, что его можно только пережить, но нельзя растолковать, и связано оно с вопросом — что такое сама Элен, в каком смысле она автор, в каком смысле ее жизнь можно оборвать.

Элен Берр действительно была филологом — занималась книгами, любила книги, любила слово, если точно перевести «филолог». Но филологом она была не просто по специальности. Именно это сделало ее дневник таким несравненным свидетельством — не Холокоста, но жизни человека — среди других свидетельств, потому что писатель, в самом деле, — как мы, только лучше; он и живет, и чувствует, и мыслит, и описывает лучше, чем мы. Поэтому его текст делается чтением. И, сделавшись чтением, обнаруживает великую и таинственную связь каждого отдельного из нас друг с другом — и с чем-то, частью чего как буквы или слова мы сами являемся.

Спасибо, дорогая Наталья Мавлевич, еще раз, прилюдно. Эта публикация — настоящее событие нового века. А не то, что вокруг.

Оригинал

Какой великой надеждой был полон день победы в августе 91-го. Когда тысячи людей стекались к Белому дому, переходя проезжую часть здесь и там, и машины притормаживали и приветственно сигналили, казалось, история кончилась. Начинается эра добра, созидания, солидарности. Это было высочайшего накала переживание. Всякий чувствовал, что теперь свободные люди, направив силы не на борьбу, а на творчество, совершат все, о чем мечтали. Будут найдены пути, решения, лекарства, высокие цели. Совершенно, как если бы отныне смерть была отменена.

Эту возможность общности хороших людей, всего лучшего в людях любых званий и сословий, доводилось пережить немногим на протяжении истории рода человеческого. М.Л. Ростропович говорил мне, что такое же чувство было у людей девятого мая сорок пятого. Это именно не индивидуальное счастье, но счастье свободного единения. В тот день Ельцин сказал: простите меня. И это сделало его президентом. Я к чему. Мы ни в чем не ошиблись. Наша общая готовность никогда не забыть замученных, но простить врагов, была необходимой частью той минуты. Наше знание того, на что способны люди, когда объединяются в свободе и дружелюбии, — неотъемлемо. Реванш, который сейчас развернулся, не обладает ни малейшей силой, сколько бы ненависти не выплескивалось в нем. Мы видели настоящую Россию, а другой не бывать.

Оригинал

Страшная Марин Ле Пен. Такие у нас всегда всем заведовали, даже не занимая должностей. Как только политик говорит, что он представляет народ, — катастрофа. Представлять народ значит представлять низость в каждом, страх в каждом, стремление снять с себя ответственность. Представлять народ значит представлять обезьяну в человеке.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире