danilovcy1

«Волонтерство для чайников»

14 июня 2018

F

Зачем волонтеру учиться? Ведь говорят же – никого образования не нужно, приходи и помогай. «Добрые намерения не так просто превратить в  по-настоящему добрые дела, как кажется на первый взгляд. Проверено на себе», — рассказывает Виктория Невская, волонтер со стажем в детском доме интернате для особых детей № 15 и первая выпускница Школы социального волонтерства, созданной Добровольческим движением «Даниловцы».



«Я работаю в крупной производственной компании. Отвечаю за  управление персоналом. Организовываю наем и увольнение сотрудников, их  перемещения на другие должности внутри компании и так далее. Стараюсь распределять время. Прежде всего, чтобы его хватало на общение с детьми.



У меня их двое. Дети для меня главное, но и про себя не забываю. Салон красоты два раза в месяц — обязательно, как на работу. Раз в неделю — занятия с  персональным тренером: бегаем или просто делаем упражнения на улице. Регулярно хожу в кино, театр, учусь играть на ханге, (это такой музыкальный инструмент). Рисую иногда. Где можно, стараюсь брать с собой детей. Мне с ними хорошо.



А по воскресеньям я в качестве волонтера группы «Даниловцев» посещаю ДДИ № 15, отделение «Милосердие», где воспитываются дети с серьезными физическими и ментальными ограничениями. Наша задача — помогать персоналу организовывать прогулки с детьми. Для персонала это довольно трудоемкий процесс, потому что дети не ходят, и их нельзя вывести на прогулку группой. Каждого — индивидуально, в коляске. Соответственно, рук штатного персонала на  организацию регулярных прогулок всех детей просто не хватает. Волонтеры приходят, чтобы дети имели возможность чаще бывать на улице.



Пройдя путь спонтанного одиночного волонтерства, я поняла, что надо искать другие формы. Я вообще давно этим занимаюсь, лет пятнадцать уже. Но раньше я делала все это как-то по наитию. Выраженная потребность помогать сформировалась с рождением первого ребенка. До этого тоже сопереживала, деньги жертвовала в помощь детским домам, но все это было как-то абстрактно. А  потом родилась дочь. Я  заметила, что материнство открывает в женщине какие-то глубины сострадания, особенно к детям. Чужие перестают быть чужими, страдания обездоленных детей как-то невольно проецируешь на своих, родных, маленьких, беспомощных. И  ужасаешься уже совсем по-настоящему. И запускаются внутренние механизмы — срочно надо защитить, помочь, исправить. Начинаешь искать возможности, как реализовать эти потребности и принести реальную пользу. 

Я шла по этому пути методом проб и ошибок. И была не очень довольна результатами. И где-то подсознательно искала наставничества в этой сфере, поддержки. Встречаться с  чужой болью без помощи ведь на самом деле очень страшно, сразу хочется убежать, абстрагироваться, переключиться на хорошее. Но от себя не убежишь, потребность помогать, единожды сформировавшись, уже никуда не девается. Пройдя путь спонтанного одиночного волонтерства, я поняла, что надо искать другие формы. И  нашла через Интернет Школу социального волонтерства «Даниловцев». Такие Школы не просто нужны, а остро необходимы! Школа социального волонтерства и вообще «Даниловцы» сами по себе — это мой лучший опыт волонтерства за все годы этой деятельности. Они дали и дают мне все то, в чем я нуждаюсь, чтобы реализовывать себя в этой сфере: теоретические знания, практику, организационную и  психологическую поддержку, среду единомышленников, уважительное отношение, вдохновение искать новые формы помощи тем, кто в ней нуждается. 

Нужны ли такие школы? Мой ответ однозначен — не просто нужны, а необходимы! Это как с  усыновлением — нельзя усыновить ребенка, пока не обучишься в Школе приемных родителей. На мой взгляд, здесь уместна аналогия: прежде, чем стать волонтером, будет правильно пройти системное обучение и наставничество в такой школе, как у  «Даниловцев». Чтобы не наломать дров впоследствии. Чтобы по незнанию не  причинить вред подопечным и самому себе. Чтобы помогать штатному персоналу социальных учреждений, а не создавать им дополнительные проблемы своей неструктурированной активностью. Чтобы не выгорать. Чтобы на все хватало времени. И чтобы научить своих детей быть социально отзывчивыми и эффективными одновременно…».

-—



Хотите не просто ходить в детский дом или больницу, но и знать, как стать там максимально полезными для детей? Приходите в нашу «Школу социального волонтерства»! Занятия проходят в удобное время по вечерам, их  можно совмещать даже с полной занятостью на работе и семейными делами.



А вот здесь вы можете выбрать себе волонтерство по  интересам: любую из 20 групп и сразу записаться



И разумеется, вы можете помочь нам пожертвованием, чтобы и  группы, и «Школа» работали дальше. Спасибо!

...Это — мой первый день посещения больницы. Теперь я волонтер. Все здесь ново и непонятно для меня. Запахи тревожат, гулкие больничные переходы наводят тоску, и предательская мысль навязчиво скребется в голове: мол, ну чем ты здесь поможешь, ну не смеши… И, если совсем уж честно, то  хочется домой… Мне прямо с порога хочется домой…

Это — Российская детская клиническая больница. Я знаю, что дети здесь лечатся месяцами. Приезжают со всей России. Эти стены для многих — второй дом. Практически все возвращаются сюда снова. Врачи делают все, но они не волшебники, и из года в год курс повторяется. Малыши возвращаются. Снова и снова.

Болезнь делает их рассудительными не по годам. Это уже мое наблюдение. Они практически безропотно соблюдают режим. Знают, какая процедура нужна и для чего. Заслышав слово «обед», даже тот, кто едва научился ходить, сам марширует в столовую. Важно выстраиваются в очередь, порой не доставая до окошка раздачи… И, наверное, это настоящее испытание: возвращаться обратно через холл, где телевизор и мультики. Но даже карапузы уже знают, что после еды следует сон, и потому расходятся по палатам.

Конечно, им хочется играть назло и вопреки диагнозам. И каждый день — это не только борьба с болезнью, но и борьба со скукой, замкнутым пространством и ограниченным кругом общения. Даже меня, взрослого человека, эти слова заставляют съежиться и тяжело вздохнуть. Что чувствуют дети — не берусь представить…

И потому на каждого нового человека в этих стенах детские глаза смотрят с любопытством и надеждой. Маленькой Ане пять, и она уже целый час не спит. Без остановки что-то рассказывает. «Ведь сегодня суббота,— говорит она.— Придут волонтеры». (Да, в свои пять она знает и это слово). «А ты волонтер, да?» — с надеждой заглядывает мне в глаза Аня. Конечно, Анюта! Теперь я точно знаю: я — волонтер. Пошли лепить!

Марина Ермаченкова, волонтер Движения «Даниловцы»

Хотите стать волонтером? Если да, то вы очень нужны детям! Записаться можно здесь.

А здесь вы можете помочь всей группе волонтеров РДКБ. Ведь даже  пластилин для занятий с детьми мы покупаем на ваши пожертвования. Спасибо!

По субботам коридоры этого дома-интерната для инвалидов немного пустеют: у некоторых детей есть родители, которые забирают их на выходные. Но иногда – не забирают. Так что, в  целом, дети тут редко видят взрослых «с улицы»: воспитатели, персонал, охранник, вот и все лица.

Но недавно тут появились мы, волонтеры Движения «Даниловцы», и с осени ходим сюда, как часы, два раза в неделю. Раньше к мальчикам. А  теперь решили взять еще одну группу – девочек.

— Группа наша юная, команда волонтёров пока только  формируется, администрация к нам привыкает, — говорит Ядвига, координатор волонтёрской группы. — Но идея заниматься и с девочками была сразу. Долго не  получалось, к сожалению, согласовать ее с руководством и воспитателем. И все же  нам разрешили. Будем сегодня с детьми гулять…

Но не спешите закрывать текст, мол, получилось, и отлично, и  рады за вас. А вот и нет!

…С волонтёрами Леной и Олесей в лабиринте коридоров ищем нужную дверь. Девушки вдохновлены – знакомство с новыми детьми! Но классная комната пуста. Нас, похоже, не ждёт никто. «Тук-тук, мы – волонтёры, пришли с  детьми погулять». А гулять с ними очень надо, потому что детей много, воспитателей мало, и  от прогулок нередко отказываются. Но выясняется, что у девочек внезапно банный час, и о договорённой прогулке как-то забыли! Хорошо, мы в помещении позанимаемся… «Ждите в коридоре, пока домою их, ногти достригу». Мда… Вряд ли воспитательница не знала о нашем визите. Если персонал не очень жалует волонтеров, то всегда так: то в спортзал уведут, то процедуры какие… Хотя время согласовано заранее.

Часть персонала закрытых учреждений всё ещё воспринимает волонтёров как лишнюю обузу. Порой вообще не понимают, зачем волонтеры нужны. Конечно, время идёт, отношения перестраиваются. Сейчас не то, что было четыре года назад, когда мы только начинали навещать детей в детских интернатах. Но  периодически бывают и сюрпризы. Вот в одном учреждении — шесть лет стабильного волонтёрства. И только координатор ногу за порог – воспитательница под шумок всю канцелярию (пластилин, бумагу, клей) из волонтёрского шкафчика возьми да и высели. Да что там канцелярию из шкафа – год назад из одной из больниц без объяснения причин целую волонтёрскую группу выставили! «К вам никаких претензий, но больше не нуждаемся!».

Так что, пока ждем, болтаем. Лена — совсем юная, но с большим волонтёрским опытом. Начала с событийного волонтёрства, на мероприятиях помогала, потом узнала о «Даниловцах». Но нельзя стать социальным волонтёром в  16 лет. Лена «дозревала» 2 года – и вернулась, и волонтёрит! «Мне в интернате больше нравится, чем в больнице. Там дети родительские. Нет сильной отдачи. А  здесь – есть! Я чувствую, что этим детям я точно нужна!»

«И мне трудно, когда рядом с ребёнком родители, я стесняюсь,  — вторит Лене Олеся. —  А когда дети сами, то легко нахожу с ними общий язык! И столько нежности в них, столько  любви! Они так искренне рады тебе, так открыты… В обычной жизни и не встретишь таких людей».

Ждём. Ещё ждём. Тишина. Половина волонтёрского визита прошла впустую. Скоро у детей ужин, и тогда уже ждать бессмысленно. Решаемся напомнить о себе. Часть девочек отпускают к нам. Что будем делать? Рисовать! Только вот  мы гулять собирались и ничего с собой для рисования не взяли. Девочка Кира что-то щебечет на птичьем языке, лезет в шкаф, достаёт краски, карандаши. Ищем бумагу, но найти не успеваем: появляется воспитательница и захлопывает шкафы перед нашими носами: шкафы школьные, куда лезете? В глазах Киры встают слёзы. Обидно, но держится, не плачет. 

Выдали нам все же бумагу и карандаши. Рисуем открытки. У  Тани синдром Дауна, она деловита и в себе уверена. «Сеыдечки будем ыисовать, сеыдечки!» Подаю идею – давай снизу большое, а из него вверх разлетаются мелкие. «Ах!» — загорается Таня. Рисует, тщательно сводя упитанные бока сердца в тонкий хвостик. Потом увлеклась новой идеей, эту открытку бросила. Нарисует – сотрет – перерисует – бросит – следующую идею берётся воплощать. Такая вот Таня.

Кира пишет странные буквы. Таня требует у неё стёрку. Кира стирает нарочито долго. «Дай!» «Нет!» «Дай!» «Нет!» Лена похожа на обаятельного динозаврика с крохотной головой на плотном теле. Левый глаз от природы маленький, а правый широко раскрыт и смотрит на мир с восхищением. Лена ведёт с  нами светскую беседу, активно жестикулируя. Оказывается, 5 июня все девочки на  четыре смены уезжают в новый летний лагерь «Алмаз». «Мы все едем, кроме Тани. А  потому что Таня взрослая. Её мама на лето заберёт». — «Да! — расцветает Таня, — мама у меня спортсменка. Она бегает бег».

«А я тоже спортсменка!» — включается в беседу Оля. Оля – кавказская княжна. Гордая, смуглая, гибкая, черноусая. «Первое место по  плаванию. Баскетбол, волейбол, тоже бег». Но Оля отсела от нас. Проблема в том, что Маша стала копировать её открытку. А Оля не хочет. А Маша назло. А Оля отгородилась коробкой с карандашами. А Маша извернулась, подглядела и всё равно копирует! И тут Оля сильно обиделась и отсела. Волонтёрка Лена выступает миротворцем: подбивает Машу подарить Оле ту самую скопированную открытку. Но Оля непреклонна: «Знаю я её. Прощу – и она начнёт снова». Маша театрально свесила повинную голову на грудь, но обстановку отслеживает взором цепким и хитрым.

Но вот девочкам время ужинать, а нам – уходить. Первый блин вышел комом. Но, как говорится, других сотрудников государственных учреждений у  них для нас нет. Но и волонтёры нарисовались – не сотрёшь. И они неминуемо придут в каждое закрытое заведение.

 Хотите присоединиться? В детских домах-интернатах всегда нужны волонтеры. Приходите! А записаться можно здесь.

А чтобы мы всегда приходили к детям не с пустыми руками (а с цветной бумагой , например), вот здесь можно помочь деньгами. Спасибо!

Юлия Гусакова

Окна в комнате зашторены, воздух чуть спёртый. В инвалидных колясках  — две девчули, по виду подростки. Ещё одна помладше сидит на краешке дивана и  приветливо машет нам ладошкой; у неё синдром Дауна. Другая бродит туда-сюда, покачиваясь. За ворот футболки заправлено зелёное полотенчико, на него из  приоткрытого рта капает слюна.

Это ДДИ, детский дом-интернат для инвалидов. У кого-то из  них нет родителей. Другие — одиноки при живых родственниках. Волонтёры движения «Даниловцы» занимаются с детьми в этом ДДИ каждую субботу.

...Показать паспорт, переобуться в сменку, записать свои данные в один из двадцати разложенных на  стойке гроссбухов, взять из шкафчика канцелярию и мяч. Идём в группу через лабиринт коридоров. Мимо нас воспитательницы разных групп выкатывают своих подопечных к лифту на прогулку.

— Мы Даню возьмём? – обращается координатор группы волонтеров Ира Молчанова к одной из них.

— Да, на нашу веранду верните только.

— А вот Серёженьку возьмите ещё, — подключается к разговору другая. – Серёжа тоже хороший, пускай с вами позанимается!

Сомнений нет, что Серёжа тоже хороший. Но сегодня мы вдвоём. Провести занятие с тремя ребятами-колясочниками нам в радость, а с четырьмя будет тяжело. Поэтому Ира молчит в ответ. Это стратегия группы: брать на  занятие ровно столько детей, сколько по силам её волонтёрам. Волонтерская группа – практически камерная, активных волонтёров человек шесть, а постоянных подопечных – уже ребят 15.

Иногда, с возрастом они уезжают во взрослые интернаты.

— Аня вот переехала, — говорит Ира, — но выяснилось, что в том ПНИ одни старушки. Так воспитательница добилась, чтобы её перевели в другой, «молодёжный» интернат. Елена Павловна – звезда моего сердца, делает для своих воспитанников всё, что в её силах. Сейчас у Ани на новом месте своя тусовка, парень появился, работа…

Погодка шикарная, пахнет душисто. Яблони красуются в цвету. Мы  идем гулять с тремя ребятами: Ирой, Дианой и Даней. Ира тоже в цвету: на ней спортивный костюм цвета фуксии и панама с розами. Её лицо, необыкновенно светлое, ясное, притягивает взгляд. Глаза с закрученными ресницами, обаятельная улыбка. На вид ей лет 14, а по факту больше 20.

— Ира – стойкий солдатик. Сирота, всё время по больницам. Она преимущественно лежит: большие проблемы с нижней частью тела, долго сидеть ей вредно. Но я договорилась, и на время волонтёрских визитов её поднимают…

Знакомимся, перекидывая мяч, называем имя и любимое занятие. Я прикидываю, что же сказать, чтобы прозвучало уместно. Люблю готовить? Подопечные, может, тоже хотели бы готовить, да возможности нет. Хотя…

— Здесь есть специальная комната – «Домоводство», но занимаются они там редко, — говорит Ира Молчанова.— А мы с ними готовили, да! И кексы, и  пиццу. Но полулегально: официальный список санитарных норм волонтёрам никак не  соблюсти. Плюс кто-то из подопечных – аллергик. Пиццу, например, пришлось скормить охране. Грущу, что это направление занятий не удалось реализовать толком. Но мы и без готовки не скучали: и свечи лепили, и из шерсти валяли, и  домики из картона клеили, и блокноты делали. Открытки – хит на все времена, конечно. Ещё кукольные спектакли популярны. Все участвуют в меру сил: кто персонажей готовит, кто играет за них, а кто платочком трясёт – изображает, как море волнуется…

Продолжаем знакомство, играем в «Молодца». Надо назвать имя того, кому кидаешь, и сказать, почему он молодец. Цветущая Ира кидает между нами: «Ира и Юля, вы – молодцы, потому что волонтёры и к нам приходите».

В прошлое посещение хорошо зашёл «баскетбол», решено повторить. Катим на площадку. Даня силач, швыряет выше щита, мяч улетает к  другим верандам. Ирин бросок сильный, но низкий. А Диана хохочет, и от хохота кидает то за себя, сбивая кепку в ярких стразах, то вбок, то Дане по лбу. Упрощаем задачу – пытаемся попасть в проём пластиковой горки. Он как раз на уровне взгляда, дело спорится: у Дани два гола, у Иры один. А у Дианы – венок из  одуванчиков.

Наш координатор Ира Молчанова в силу специальности тоже завязана на особых детях: сейчас она работает с малышами-аутистами по методу прикладного анализа поведения (ABA), ездит в детские лагеря в качестве наставника. Меня впечатляет её  внимательность к деталям, к особенностям и возможностям каждого. С другой стороны, огорчает невнимательность тех, кто этот ДДИ строил. Вот возвращаемся с  площадки на веранду. А заезд только с той стороны, с этой – высокий бордюр. Как так вышло? Проектируешь и строишь ты пространство для колясочников. Причём точно знаешь, что оно специализированное – хотя бы потому, что пандус-то заложил. Пандус заложил – а порожек дверной коробки не сгладил. И он остался для колясочника непреодолимым препятствием: воспитатели вынуждены наваливаться на  ручки всем весом, приподнимая переднюю часть, потом втаскивать заднюю… Со  столом на веранде та же история: он окружён несдвигаемыми лавками, на коляске к  нему не припаркуешься. Но тут препятствие преодолимо – Даня ноет, но  переползает на лавку. Диане это даётся проще. А вот Ира не в силах перебраться, и рисует, используя лавку, как стол.

На веранде гуляют и другие девочки группы. Худенькая Катя на  коляске мнёт в руках пакетик. Иногда по её лицу пробегает тень мрачных мыслей, и она бьёт себя по голове. Из угла веранды солнечная девочка снова машет нам ладошкой. Нет, всё-таки это не приветствие, она всё время машет. Вокруг нас нарезает круги Ксюша. Личико её подпухшее, на голове – алый боксёрский шлем. Время от  времени Ксюша садится, широко раскидывает ноги и бьётся головой об землю. Елена Павловна сначала мягко, потом строго останавливает её, снова и снова ставит на  ноги. Ксюша мается, то громко вскрикивая, то подходя обняться.

Ира помогает Дане подписать открытку с «Тачкой» из мультика. Диана наклеивает животных. Руки плохо её слушаются, и всякий раз, самостоятельно сняв белую бумажку, она сияет от гордости. Ира увлеченно раскрашивает: на её картине розовое закатное небо, синие облака, и в них витает целый зоопарк.

— Мы за самостоятельность, — говорит Ирина.— Подопечный должен пробовать делать сам. Даже если волонтёр уверен, что сейчас что-то пойдёт не так – разольётся вода из банки, что-то упадёт или порвётся – важно сдержать себя и не встрять. Надо позволить им столкнуться с последствиями и исправить их. За время нашего волонтёрства подопечные стали гораздо смелей и уверенней в своих действиях! Смелей стали и волонтёры. Может, это прозвучит нескромно, но я рада, что мы у этих детей есть.

...А вы у кого-то есть? Так приходите к нам волонтером! Или помогите другим способом — именно на ваши пожертвования всегда закупаются материалы для занятий с детьми в ДДИ: заготовки для открыток, наклейки, войлок и так далее. Спасибо!

 Юлия Гусакова.

Играть с детьми в больницах надо не потому, что это — дети, а потому, что… Нет, наверно, просто прочитайте, как один Ежик играл с мальчиком в онкологическом отделении. Эту историю рассказал Андрей Мещеринов, один из создателей Движения «Даниловцы», который был в числе первых больничных волонтеров в НИИ им. Бурденко.

«Алеша появился у нас под Новый год. Маленький, с тяжелой опухолью головного мозга. Долгое лечение так повлияло на него, что он ушел в себя, перестал говорить и общаться не только со внешним миром, но и с мамой. Мама была уверена, что это последствия операции, и это пройдет, но дни шли и шли, а Алеша так и не говорил, да и вообще от общения отказывался. Правда, свой подарок на Новый год он нам показал: шикарный розовый заяц с кнопкой. При нажатии на кнопку заяц пел песни и размахивал ушами.

Своими ногами Алеша тоже ходить не хотел. Сидел у мамы на руках, молчал, пугался и плакал. Через несколько дней мама совсем пала духом. До выхода врачей на работу после праздников была еще неделя, а прежде разговорчивый и веселый ребенок молчал.

Быть в игровой с другими детьми на Рождество Алеша не захотел. А вот через день — не воспротивился, и мама с сыном на руках села за стол с детьми и волонтерами. Долгое время любые попытки что-то поделать вместе были тщетны. Я пытался наладить контакт, задавать вопросы, откликаться, выражать свои чувства, смешить, сочувствовать. Все напрасно. Тогда я взял в руки игрушку, давнего нашего волонтера — Ежа. Надо сказать, что до этого я никогда не общался через Ежа, но тут, казалось, только он мог помочь.

Алеша и Еж немного порисовали. Еж и копировал, и отбегал карандашной линией от рисунка Алеши, и нападал, и дразнил, и гладил, и  приглашал к себе. Все это было цветными линиями на бумаге. И Алеша даже  улыбнулся два раза. Но все попытки его разговорить были напрасны.

Я перебрал все, что приходило в голову, и мы с Ежом должны были констатировать: человек ушел в себя и не собирается возвращаться. Я  посоветовал маме обратиться к психологам в первый же рабочий день после новогодних каникул. А Еж решил, что будет сидеть у руки Алеши и рисовать, и смотреть, и гладить, и шутить, и тихо смотреть в ту же сторону, и шебуршать, и сидеть, прижавшись к руке Алеши.

До начала уборки, которой мы заканчивали каждое посещение, оставалось пять минут, я понимал, что Ежу пора прощаться, и думал, как это сделать. И начал привычную речь: «Спасибо тебе за этот вечер, мне было очень хорошо с тобой, теперь мне надо собираться домой», — и тут, как гром среди ясного неба, Алеша поворачивает голову ко мне и говорит: «А у моего зайчика шарики в попе». Я не поверил своим ушам и сказал, что с зайчиками такое бывает. Я решил задать вопрос. Мальчик ответил. Мама — в шоке, я — в шоке: Алеша снова говорит.

Мы вернулись через несколько дней. Алеша хотел играть со мной. Удивительно, что не с Ежом, а именно со мной. Мы играли, говорили, шутили. И еще несколько раз встречались, и Алеша оживал на глазах. Потом мы попрощались, их перевели на химиотерапию. Мама звонила, рассказывала. Это был третий случай, когда я дал свой телефон. Столь глубока была связь. Прошло время, и мама на связь не вышла. Положение Алеши было крайне тяжелым. Молимся по-прежнему о нем «за здравие». У Бога все живы, хотя этот не-ответ мамы не обнадеживает…»

Если возможно, помогите Движению «Даниловцы», чтобы мы могли и дальше поддерживать детей и их родителей в непростых условиях детской больницы и детской болезни.

Сегодня в России существует 500 психоневрологических интернатов — ПНИ, в которых проживают 150.000 людей. ПНИ — это не психиатрическая лечебница, а скорее общежитие для людей, которые нуждаются в уходе и наблюдении.

Мир большинства людей, живущих в интернате, на нём и замкнут: здесь они живут, здесь и работают (у кого есть возможность). Но в 2016 года в России началась реформа этой системы. Минтруд по призыву заместителя председателя Правительства РФ Ольги Голодец «улучшает, создаёт, обеспечивает и гарантирует». Но общественники настаивают, что систему интернатов надо не реформировать, а отказаться от стационара совсем и перейти на узаконенное сопровождаемое проживание малыми разновозрастными группами, близкими к семейным.

Кстати, это мнение было услышано, и в декабре 2017 года Минтруд утвердил методические рекомендации по сопровождаемому проживанию инвалидов. Это — альтернатива ПНИ: вместо учреждений на тысячи человек инвалиды смогут жить в обычном жилье малыми группами под присмотром сопровождающих. А учиться, работать, отдыхать и лечиться будут вместе с другими гражданами.

Но это не узаконенное требование, а рекомендации. Природа же рекомендаций знакома каждому. Рекомендовано, к примеру, не злоупотреблять быстрыми углеводами, больше гулять на свежем воздухе и засыпать до полуночи. Рекомендации — это когда знаешь наверняка, что станет лучше, но найти ресурсы и изменить — вот тут пробуксовка… И общественники сомневаются, что регионы радостно рванут выделять бюджет и с нуля выстраивать для особых людей среду новую, более гуманную и естественную. Поэтому сегодня в России действуют несколько пилотных проектов по сопровождаемому проживанию, но реализуют их НКО на спонсорские деньги и гранты.

А вот, например, в Финляндии 80-х годов прошлого века тоже было много крупных ПНИ. В 90-х заговорили об инклюзии, стали их разукрупнять. А в 2007 году решили и вовсе отказаться от ПНИ в следующие 10 лет. И сейчас на всю страну в интернатах живет 500 человек, самые тяжёлые.

В России ранее закрытые за высокими заборами психоневрологические интернаты тоже начинают приоткрываться «большому миру». В  частности, туда теперь могут приходить волонтёры. Волонтёры движения «Даниловцы» уже больше года каждую неделю пару часов проводят с жителями ПНИ № 30. А недавно с гостевыми визитами стали ездить и в другой интернат, № 5, когда туда перевели наших подопечных из детского дома. Но в Финляндии реформа шла около 30 лет. А сколько десятилетий продлится реформа ПНИ в нашей стране и чем она закончится? Где по итогу окажутся другие наши выросшие подопечные — в улучшенных государственных ПНИ, в частных стационарах или на сопровождаемом проживании? Я  не знаю.

Но можно предположить, что и через год, и через три некоторые наши подопечные всё ещё будут до совершеннолетия жить в детском доме-интернате, а после — переводиться во взрослый. Их годами будут окружать люди в белых халатах: нянечки, воспитатели, психологи, логопеды, дефектологи. Среди них будут как хорошие, так и плохие специалисты. Но у многих ли из них найдутся душевные силы стать для особого ребёнка просто близким человеком?

Согласно теории привязанности, ребёнок должен развивать отношения минимум с одним значимым взрослым. Тогда его социально-эмоциональное развитие пойдёт верным путём. Но откуда его в интернате взять, этого просто взрослого? Дети там не все родительские, есть и сироты, и социальные сироты. Наши волонтёры на роль родителя не претендуют. Но они способны стать для особых людей верными старшими товарищами. Десять лет работы движения «Даниловцы» доказывают это.

Несколько часов общего творчества в неделю для людей из закрытых заведений — это россыпь редких сокровищ! Они рассказывают нам все новости и происшествия, хвастают умениями и талантами. Во время мастер-классов мы сообща набираемся храбрости пробовать что-то новое, делаем свой выбор, радуемся удачам и справляемся с трудностями. Совместное творчество — это целая жизнь, полная приключений, и  счастливым образом она может быть не привязана к тому, что подопечного отягощает. Это мир, куда он может вместе с волонтёрами сбежать и набраться сил преодолевать свои трудности.

Первое государственное сиротское учреждение было основано Ярославом Мудрым в мохнатом 1072 году. Реформировать систему, которая складывалась веками — огромное дело! А досуговые волонтёры заняты своим делом — стараются не обмануть ожидания подопечных. Для нас самое важное — это встреча двух людей, и она непременно состоится. И мы продолжим приходить сначала в специализированный дом ребенка, потом в детский дом-интернат и приедем в гости в психоневрологический интернат к нашим повзрослевшим подопечным. В силах ли мы кардинально изменить их судьбу? Нет. Но мы в силах остаться рядом, как бы эта судьба ни сложилась. Может, кто-то сочтёт это дело маленьким. Но для волонтёров движения «Даниловцы» оно важное, и мы с ним — справляемся.

Юлия Гусакова

Помочь «Даниловцам», навещающим обитателей ПНИ, можно здесь.

Люди идут в волонтеры, потому что им больно или неспокойно жить, глядя на окружающую безумную действительность. А еще они идут в волонтёры, когда чувствуют, что могут не только переживать и мучиться, но и что-то делать. Рассказывает волонтер «Даниловцев» Мария Шиндяпкина.

— Все мы хоть раз в жизни задумываемся о смысле жизни, о нашем предназначении, о том, что добрых поступков в нашей жизни должно быть больше. Что нужно не только  получать блага от жизни, но и отдавать их. Я не исключение и часто думала, чем бы могла помогать людям. И однажды в метро я увидела маленькую девочку в инвалидной коляске в сопровождении мамы. Пока ехала, я наблюдала, с каким пренебрежением и  даже брезгливостью многие представители нашего общества относятся к таким детям. И тогда я твердо решила, что пойду в волонтеры!

Я на минуту представила себе, как одиноко таким деткам, от которых иногда отказываются даже родители, оставляя их лицом к лицу с жестоким миром. А им ведь вдвойне нужна наша забота и любовь. Именно поэтому по зову души я пришла в  добровольческое движение «Даниловцы».

14 апреля был мой первый день в роли волонтера в доме-интернате для детей–инвалидов №24, мы запланировали прогулку. Я, конечно, очень переживала,  в голове было много вопросов: как воспримут меня дети? смогу ли я справиться с чувством жалости и не показать им этого? Как справлюсь с душевными переживаниями после общения с такими детьми? Но как только я взяла за ручку маленького Женю, все страхи и сомнения развеялись. Мы, как мне показалось, сразу понравились друг другу. Раньше я слышала о том, что эти детки особенные, их даже называют «солнечными», от них исходит столько тепла, искренности и доброты, что становится очевидно, что они наделены от Бога гораздо более ценными качествами, чем просто красивая внешность.

Проведя вместе несколько часов, я получила массу положительных эмоций, поняла, как же это  круто — видеть счастливые лица, понимать, что тебе рады и будут ждать тебя снова! Хочу сказать спасибо организаторам такого движения, за то, что у каждого из нас есть такая возможность — делать добро и дарить ласку и заботу тем, кто в  ней особенно нуждается.

 ВЫ тоже можете стать волонтером Движения «Даниловцы» — 20 групп ждут вас в любой день: детские больницы, интернаты, ПНИ.

А вот здесь можно поддержать наше Движение.

 

Одна из самых непростых вещей в волонтерстве – общение с 
детьми в больницах. Особенно с теми, кто с малого возраста знает – жизнь может быть очень
короткой…



— Я окончил мединститут по специальности «врач-кибернетик»,
 — рассказывает Алексей Бородкин. — С одной стороны, это было обучение по всей
мыслимой медицине: от анатомии с физиологией до патологической анатомии и 
педиатрии. С другой — оно было нацелено на массу точных дисциплин: математика,
физика, химия, кибернетика, системный анализ. Но когда я стал волонтером,
больничная тема развернулась совершенно с другой стороны. Прежде всего, потому,
что я был здесь не в роли медперсонала, а в роли третьей стороны, совершенно
неформатной для больницы.



Перед первым посещением я представлял: приду я сейчас в больницу,
да не просто в отделение, а в отделение нейрохирургии (я же по образованию имел
четкое представление о больницах). Ожидал увидеть слабое освещение, родителей,
сидящих в коридоре с почерневшими от горя лицами, рыдающих и страдающих от 
своих диагнозов детей, медперсонал, всегда недовольный и эмоциональный, нервную
уборщицу… И посреди всего этого — я.



В общем, шел туда, как на войну! В реальности все оказалось
совсем иначе: помещение чистое, светлое, просторное, все спокойно,
доброжелательные родители, медперсонал НИИ им. Бурденко — это вообще отдельная
тема, прекраснейшие люди!



Но больше всего меня поразили дети. Оказалось, они сильно
отличаются от взрослых с онкологическими заболеваниями. Взрослые часто
замкнуты, у них много тревог (мол, бросит жена, уволят с работы и прочее).
Когда приходит человек, готовый поделиться позитивом, такие взрослые
выплескивают на него все, что их переполняет — а переполняет их негатив.



Но для детей волонтер — это не «громоотвод», собирающий
горе, а отдушина в больнице, «посланник» из внешнего мира, нормальная детская
жизнь на несколько часов. Волонтер — это человек не из родных или медперсонала.
Он — третье лицо, в чем-то друг. Уже в первый свой визит я прочувствовал всю
значимость такой роли. 

Вспоминаю случай. Девочка из Краснодара. Девять лет,
через полгода должно исполниться десять. С шести лет в больницах. Раковое
заболевание. На одной из встреч мы сидели и во что-то играли. Во время игры
девочка сказала мне, что ее заветное желание — прожить эти полгода и встретить
свой десятилетний юбилей. В такие моменты понимаешь, что все твои невзгоды и 
проблемы не идут ни в какое сравнение с тем, что говорит эта девочка…

-—

Задача волонтера — напомнить ребенку, что он — ребенок, а не только пациент. Подарить ему два часа, за которые он ни разу не вспомнит о капельницах и операциях. Приходите к «Даниловцам» играть с детьми в больницах.

Или помогите пожертвованием — всегда нужны деньги на пластилин, краски и игрушки.

Что такое праздник для бездомного?

Нет, сначала — что такое праздник? Запах салатов у мамы дома. Звон бокалов. Суета. Предвкушение радости и уюта. Выбирать подарки в тайне от близкого. Прятать до нужного времени. Писать в открытку тёплые слова, чтобы наблюдать потом, как бегут по ним справа налево зрачки чьих-то глаз и смущённо кривятся губы. Ощущение нужности и повод сказать о любви без стеснения, позаботиться о дорогих сердцу людях, побыть дома. Если, конечно, дом есть. Есть, кому и о ком позаботиться.

А как насчет тех, чья жизнь — выживание, кто пребывает в ощущении вечной готовности воевать? Отвоёвывать право на существование, защищать остатки униженного самолюбия изо дня в день. Что за праздник у них? День, когда пустили в метро и не замерз в сугробе, когда удалось поспать лежа, а не сидя, день, когда не пришлось прятаться от охраны вокзала? Мы стараемся не смотреть в их сторону. Ну, что смотреть на бомжа, ведь  «довёл себя сам», «хотел бы жить по-человечески…», да  чаще всего и оправданий не надо для отвращения. Оно стало естественной реакцией.

Я в очереди в магазине. 9 утра. Боковым зрением замечаю вставших за мной и, естественно, не  поворачиваю головы. И так знаю, кто там. Перегар моментально отрезает доступ кислорода так, что начинает тошнить. Клацают монетки в руке — пересчитывают, звенят бутылки белой. Мне привычно неприятно. Сейчас обернусь и окину презрительным взглядом. Брови уже наготове — сведены и нахмурены. Поворачиваю голову — девушка и мужчина. Потрепанные, опухшие, неопределенного возраста, все, как положено.

Но только вот  она его за шею обнимает, а он улыбается, бурчит что-то нежное прокуренным голосом. Что мы знаем-то о них? О тех, кого считаем асоциальным рудиментом общества. Кого так стремимся осуждать, поучать. Поучайте-ка лучше ваших паучат.

Волонтеры «Даниловцев» на Павелецком вокзале каждую субботу кормят бездомных. Сами готовят утром. Упаковывают по пакетикам хлеб, конфетку туда кладут одну, одно печенье. Поесть сюда приходят разные люди. От аккуратненьких бабуленек до людей в совсем уж «плохом» состоянии. За супом, вторым и этим вот пакетиком. «А с конфеткой осталось?», — спрашивают. Тело она не согреет им, в отличие от чая, а вот душу — да. Да и волонтеры тут разные — от конфессий до гражданства. И все же объединяет их всех умение увидеть другого, заметить. Тут называют это «тайной». Прикоснуться к «тайне бездомности». Ее не пытаются разгадать, поставить диагноз, вынести вердикт. Лишь поддержать того, кто пришел за этим сюда. Поговорить о простом, накормить. Дать почувствовать, что рядом кто-то есть. Кто-то, кому не все равно жив ты или мертв, голоден или сыт, замерз или согрет. Кто готов просто быть тут в 6:30 вечера по субботам ради тебя, с тобой.

Да, может, покажется, что этого мало. Ну что они сделали? Кого спасли? Но разве помощь может быть только в спасении? У одной из благотворительных организаций отличный слоган: «Если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь». Кажется, в  случае с бездомными цитата работает не хуже. У каждого из них есть личная трагедия, может быть, по случайности, может, по глупости, может, сам виноват, а  может, не сам. Страдания остаются страданиям, кто бы ни был в них виноват. Бог знает, сможет ли хоть один из этих людей снова встать в гладковыбритые ряды «нормальных». Чтобы подняться, нужна нехилая вера в себя и людей. Может, для кого-то эти 30 минут на Павелецком и есть та соломинка, которая держит их на плаву. Не дает забыть, что ты человек.

Мои знакомые говорят, что охотнее бы животным помогали, чем бомжам на вокзале. Да я и сама животных люблю. В моем подъезде живёт старушка с собакой. Старушка дородная, собака — бульдог. На улице их не заметить трудно. Она идёт медленно, с отдышкой через каждые пару шагов. Собака на коротком поводке вынуждена двигаться также, ведь стоит ей на полметра отдалиться от хозяйки или потянуть поводок, женщина заливается гневным криком. Лицо ее багровеет, она дергает пса назад и лупит по спине поводком. Сердце кровью обливается. Эти вопли слышны на высоких этажах соседних панелек и повторяются ежедневно на протяжении часа, за который гуляющие успевают лишь сделать круг возле дворовой школы.

Пса невозможно жалко. Я злюсь и плотнее закрываю окна. А недавно вгляделась в лицо живодерки, и стало не по себе. Заплывшая, дышит трудно. Охает, вздыхает. Пса-то конечно жалко, но почему-то ни разу раньше не было жалко ее. Эту одинокую, больную и старую женщину, явно страдающую на исходе лет. С единственным родным существом — бульдогом. Не будь у нее этой собаки — не делай она круг возле школы, не  чувствовала бы себя нужной этому миру. И может быть, была бы еще несчастней и больней. Любить людей сложнее, чем животных.

...Чувствовать себя нужным. Что-то из детства. Когда жизнь казалось сложной, а на деле была простой. Любили ни за что-то, а вопреки, не только мама, но все вокруг. Были рады тому, что ты есть. И праздник. Тоже из детства. Ощущение это. «Даниловцы» своим подопечным праздники устраивают регулярно. Сидят за горой открыток на 23-е февраля, пишут теплые слова своим чужим бездомным. Спорят, что дарить женщинам, чтобы побаловать, порадовать: цветы, гигиеническую помаду? Зачем бездомному цветы или открытка, когда у него еды нет? Да просто потому, что цветы и открытка приятны любому человеку, а бездомный — человек.

На Пасху тоже были отложены конфеты. Берегли специально, чтобы поздравить. Дома у волонтеров пахло сдобой куличей. Они красили яйца — дарить своим подопечным и возвещать Благую весть.

Праздник — это ощущение праздника. Для всех.

Виктория Дегтева

Помочь «Даниловцам» и дальше опекать бездомных несложно: один клик.

На днях на международной конференции «Ценность каждого» о  жизни особых людей (это тех, что с инвалидностью), живущих в госучреждениях, я  подумал, насколько же безбожной и бесчеловечной была власть, чтобы создать эти кладбища живых — систему специнтернатов, где люди не имеют даже шанса и даже  права на жизнь.

Речь не о тех людях, порой подвижниках, что в таких интернатах сегодня трудятся. Речь именно о созданной еще в советское время античеловеческой системе, фактически тюрьмах для без вины виноватых, которая корнями уходит в безбожное и бесчеловечное советское мировоззрение.

Построенные порой на окраинах каких-то деревень, вдали от людей, эти интернаты одним своим видом с  высоченными заборами и колючей проволокой, решетками на окнах, стальными серыми мерзкими дверями, серыми стенами, КПП и жесткой охраной, а где-то и с карцерами, с туалетами без дверей и перегородок, отсутствием даже минимального личного пространства у жителей (хотя бы в виде своего ящичка), — все это говорит об  одном: для создателей этой системы особые люди — не люди. Тут кладбище, где из  наземного бытия эти существа перейдут в царство тьмы.

И самое страшное, что среди чиновников и руководства и персонала таких учреждений до сих пор нередко именно  такое восприятие. На этой конференции было много примеров. Страшных примеров, которые однозначно подтверждают сказанное.

При этом, даже мне, человеку лишь по касательной встретившемуся с этой стороной жизни нашей страны, есть, что рассказать из опыта нашего Добровольческого движения «Даниловцы». Я помню, как заведующая одного из  специнтернатов ответила нам с усмешкой на вопрос, где мальчик Коля, что-то волонтеры давно его не видели. «А… это Петров, што ль?... Так его перевели в ПНИ, по возрасту положено, но не беспокойтесь, он даже не заметил этого…» Как будто директор овощебазы нам доложила о том, что баклажаны с  одного склада перевезли на другой… На конференции же рассказали про чиновника и врача-психиатра оч высокого полета, который примерно так же искренне удивлялся тому, что нынешние общественники увидели в жителях ПНИ людей. Мол, что вы… что вы… бросьте эти глупости, овощи — они и есть овощи.

Довелось мне беседовать с  одной девушкой, опытным волонтером именно в таких специнтернатах. Она с болью рассказывала, как кардинально меняется жизнь детей, когда из детских интернатов их переводят во взрослые. В детских почти все они живут надеждой на  усыновление. После перевода в ПНИ они понимают, что ВСЁ, шансов нет. И это их  подкашивает. Конечно, так или иначе подавляющее большинство вживается в новую жизнь. Но жизнь из многих уходит.

Доброхоты из православного храма в Якутии рассказывали мне, как поздравляли жителей ПНИ с Пасхой. Этот интернат расположен, как и положено, на краю какого-то заброшенного села, где работы нет. Нищета. Пришли, пошли по отделениям. Дошли до того, где лежачие. Дальше я почти цитирую. То, что они там увидели, напомнило им фото из  концлагерей. На доброхотов смотрели только глаза, тел почти не было, кожа да  кости. Поздравляя, угощали этих лежачих жителей ПНИ конфетами, мандаринами. Хоть по чуть— чуть, хоть немного дать ощутить праздник, хоть попробовать конфетку, хоть сок глотнуть из мандариновой дольки. А персонал встал у стены и  смотрит с ненавистью. Но что не так, не говорят… Потом доброхотам все объяснили. Тех людей действительно мало кормят и очень не любят гостей… После еды жители ПНИ в туалет ходят, а лишний раз убирать и подмывать персонал не  хочет.

Скажу еще о двух особенностях всех этих страшных учреждений, которые подчеркивают их бесчеловечность.
Первая — в большинстве из них все строится на страхе. «Ты что, в психушку захотел?» — это типичная угроза. Оказаться в психушке — значит быть подавленным лекарствами и потерять крохи свободы и самого себя. Никто этого не  хочет.

Вторая — отсутствие свободы и  выбора. Почти во всём. Едят, что дадут, живут, где поселят, носят одежду, что на складе и т.д. Когда такие дети или взрослые гостят в нашем обычном мире, они не знают, как себя вести при простом обращении: «Здравствуйте, проходите, садитесь, где вам удобно». Приветствие, предложение выбора многим не  знакомо и вводит в ступор.

Конечно, ситуация меняется… Но пока, осмелюсь сказать, ситуативно. Сама система и сам взгляд на этих особых людей — он еще тот, укорененный в безбожном и бесчеловечном советском прошлом…

Что могут волонтеры? Под силу ли им всё поменять? Нет, конечно. Но они могут делать две вещи, которые очень исцеляющи для жителей специнтернатов. Но которых, как огня, боятся некоторые чиновники и некоторый персонал.

Первое и самое главное — это возвращение человеческого достоинства жителям специнтернатов. Делается это несложно, но требует личной включенности и ответственности. Можно просто называть каждого по имени. Не по фамилиям, а по имени. Можно просто интересоваться, их жизнью и их миром, и их чувствами, и тем показывать их  ценность. Можно просто каждому дать, хоть и простой, но выбор. К примеру, куда пойти гулять, что из нескольких блюд съесть, что надеть, в какие игрушки или какие игры играть. И, хоть и на час в неделю каждому можно подарить немного свободы, когда не требовать ничего, а просто следовать за человеком, поддерживать его, быть с ним.

И второе — это информационная открытость. Жизнь за забором создает иллюзию, что другого мира нет. А значит, жителям некуда расти и стремиться, а персоналу можно все.
Информационная открытость дает возможность жителям специнтернатов быть со  всеми, быть, как каждый из нас, как минимум знать о своих правах и  возможностях. Открытость же дает возможность обществу в лице волонтеров видеть происходящее изнутри, быть защитой и поддержкой для жителей и контролем для работников.

Именно с  этих простых вещей и начинается исцеление системы и ее реформация.

Волонтеры «Даниловцев» посещают сразу несколько групп в ПНИ и детских домах-интернатах (ДДИ). Регулярно, два раза в неделю, на протяжении уже 10 лет. Мы делаем все, что в наших силах: играем, слушаем, возвращаем достоинство. Помогите нам ходить в специнтернаты и дальше.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире