chinkarev

Евгений Шинкарёв, студент из Цюриха

19 января 2010

F
Вчера, два месяца после референдума, дополняющего конституцию типично юридически корявым для «правых» народных инициатив текстом «строительство минаретов запрещено», швейцарский флаг (на пару с датским) сожгли в Исламабаде. Как сообщают информационные агентства, при этом акте скандировались лозунги против швейцарского правительства (вообще-то выступавшего с самого начала против запрета минаретов). Замедленная и неадекватная реакция — это одно, а сам факт — конечно, что-то необычное для страны, никому ничего не диктующей и ни на кого бомбы не сбрасывающей.

Как и Дания, Швейцария флагосожжение переживёт. На самом деле было бы здорово, если бы всегда все конфликты — интернациональные, интерконфессиональные, межличностные — так бы и решались – по-вудуистски, уничтожением только  и.о. стран и людей. Флаг сжечь, фотографию порвать, телефон стереть… Миру-мир, войне — известно, что.

Символы современного территориального государства, заменяющие корону, державу, скипетр и мантию — флаг, герб, гимн, военная униформа — на самом деле уже не настолько сакрализованы, чтобы их публичным уничтожением или пародированием серьёзно задеть здравомыслящих граждан. На фоне спортивных и культурных фетишей они вообще блекнут. Но поскольку — по теории — именно через эти символы выражается национальная идентичность, то по их внешнему содержанию должно быть возможно — опять-таки по теории — сделать выводы о внутреннем настрое населения страны. И в этом смысле швейцарский гимн выглядит достаточно своеобразно — такая теологическая справка Гидрометцентра (перевод с немецкого текста, почти дословный но не вполне точный, я потом объясню, почему, зато рифморитм как в оригинале):

«Войдёшь в багряную зарю, в море лучей тебя узрю,
Тебя, Возвышенный, Прекрасный!
Альп заалеют склоны горные— молитесь же, швейцарцы вольные!
Чуя набожной душой, чуя набожной душой:
Бог в отчизне во святой, Бог в отчизне во святой.

Придёшь в тлеющем закате, тебя найду в звёздной рати,
Тебя, к людям Ласковый, Любящий!
Чертог неба осветлён— радостен, блаженен сон;
Чуя набожной душой: Бог в отчизне во святой.

Приплывёшь как мглы покров, ищу в море облаков
Тебя, Неисповедимый, Вечный!
Серым клубнем воздух тает, мягко солнце проступает,
Чую набожной душой: Бог в отчизне во святой.

Дашь ли дикой буре ход, нам защита и оплот
Ты, Всемогущий, Спасительный!
В сумерках ночи ненастной — детски верить Ему страстно!
Чуя набожной душой: Бог в отчизне во святой.»

(До 1961го года, кстати, был другой, воинственный, и соответствующий международным аналогам текст — «Славься, Гельвеция», «победа или смерть» и т.д. — исполнявшийся на мелодию английского королевского гимна.)

О трудностях моего профанского перевода — переводил я, сидя за ссору с офицером (статья за неподчинение приказу), на гауптвахте. Где помимо устава с отпечатанным на обложке текстом гимна, одной газеты и (превращённой моими предшественниками, любителями тетрагидроканнабиола и алкоголя, в книгу иллюстрированных отзывов) Библии, читать, как и делать, было нечего. После двух дней отсыпания и безделия решил попробовать перевести гимн. За отсутствием словаря пришлось дойти до границ словарного запаса, вследствие чего и возник (возможно) излишний пафос. И вычурность русских слов. И просто неправильный перевод эпитета к слову «отчизна» по-немецки: «hehr», оказывается, не синоним слова «святой», как я решил по контексту, но «величественный». А это слово я и по-русски не понимаю — ведь имеется в виду не величие-величина, а достоинство? Или возвышенность? В смысле, отчизна достойна Бога, или отчизна возвышенная — в том числе и буквально, от уровня моря? Кто может, переведите лучше. Ну, не важно, в гимне на трёх других государственных языках всё равно перевод не слово в слово.

Во всяком случае, в этом тексте (оригинал текста и музыки: http://www.admin.ch/org/polit/00055/index.html?lang=de) страна Бога достойна (но не исключительно эта страна) или возвышенна (если понимать буквально, то географический факт), народ не великий и храбрый, но просто благочестивый и свободный, а могущество и сила — исключительно Божьи качества, с чем спорить весьма затруднительно.

Возможно, в современных эрзац-войнах изучение официально-сакральной поэзии враждебного государства не поможет большинству конфликтующих стран договориться, будут и дальше запрещать-сжигать-пародировать, но в случае Швейцарии создание для подчёркивания мирной позиции стихотворений типа «хотят ли русские войны» просто не нужно— достаточно кивнуть на гимн, мол, не знаем, как у вас, а у нас вот: уникальная благоговейная компиляция «у природы нет плохой погоды» и «Господь нас уважает».

Швейцарская гуманитарная традиция— предоставление убежища людям, преследуемым по политическим мотивам (хотя конечно не только это).
Предоставление убежища преследуемым финансам— швейцарская монетарная традиция, мучительно умиравшая весь прошлый год.

Формально существующая с 1935го года банковская тайна (сторонники предпочитают называть её «тайна клиента банка», а противники «тайна уклонения от налогов») пережила и постоянную международную критику, и ограничения, направленные на борьбу с отмывкой денег, и провалившийся референдум по её отмене в 1984м, и даже — далеко неоднозначный — скандал с удержанием активов жертв Холокоста и «нацистского золота», раздутый в 1996м. А вот интернациональное давление, оказанное в прошлом году (в первую очередь Штатами, Германией, Францией и Италией) и на страну вообще, и на отдельные банки, вполне очевидно переводит швейцарскую банковскую тайну в раздел «история 20го века», даже если и не сразу.

Агрессивная риторика, сравнивающая Швейцарию со скупщиком краденого, включение в «чёрные» и «серые» списки, уголовное преследование банкиров, налоговая амнистия, нелегальное приобретение информации о клиентах— средств много, цель одна: сделать если не невозможным, то хотя бы очень затруднительным процесс уклонения от выплаты налогов собственному государству. Для которого выполнение социальных обязательств (таких как поддержка и строительство инфраструктуры, выплата пенсий и пособий, возможности внешней обороны и внутренней безопасности, образования, медицинского обеспечения (и, конечно, кормления армии бюрократов)) напрямую зависит от доходов бюджета. Конечно, можно спросить, почему состоятельные граждане голосуют денежными переводами — шкалой налогообложения они недовольны или эффективностью экономической и социальной политики в целом, но если признавать налоговые обязанности гражданина как таковые, то методика борьбы с их неисполнением проста и действенна:
«если ты в своём кармане ни копейки не нашёл, загляни в карман к соседу, очевидно, деньги там», были бы желание и возможность потребовать их обратно. Но это всё понятно.

Гораздо более интересно, как бы выглядела Швейцария сегодня, если бы 25 лет назад на референдуме банковская тайна была бы отменена не под давлением, как это происходит сейчас, а добровольно, решением большинства, из этических соображений.

Потому что примеры победы этики над финансовой выгодой имеются, причём именно в Швейцарии и именно в Цюрихе.
Ещё до конфискации церковного и монастырского имущества (пошедшего на устройство больниц и поддержки бедняков), реформатор Ульрих Цвингли обрушился на институт наёмничества, прибыльнейший источник доходов того времени, и на тогдашнюю бизнес-элиту, начальников наёмников. В 1522 году он написал про них «Стоит опасаться, что всё это устроено людьми, ставящими личную выгоду выше общей пользы, возникающий же ущерб оставляющими обществу». А также «Войны и деньги чужих властителей являются (...) матерью, не рождающей нам к старости ничего, кроме угрызений совести».

Цвингли не удалось достичь всешвейцарского запрета, наёмничество было запрещено только в конституции 1848го года, но благодаря его речам и политике были достигнуты два результата, заметные и сегодня.

Во-первых, всемирно употребляемым термином для описания жадного и бессовестного наёмника стал немецкий Landsknecht, а не швейцарский Reisläufer.


Ну и во-вторых, и это самое главное, в стране появилось два типа городов и местностей: одни, отказавшиеся от лёгких и быстрых доходов наёмничества (как реформированные Цюрих и Базель, в которых летели головы непослушных бизнесменов наёмнической отрасли), и другие, продолжающие продавать своих здоровых ребят на чужие войны.

Одни были вынуждены перестраивать экономику, искать источники доходов, активно торговать, сотрудничать с внешним миром, используя уже имеющиеся преимущества, такие как географическое положение. Сегодня это— научные, индустриальные и культурные центры Европы.
Другие же, антиреформаторские местности, сегодня широко известны в основном лишь культурой туризма да индустрией налоговых льгот. Поэтому в Цюрихе— университет, а в Цуге— Росукрэнерго.

То есть этически мотивированные иррациональные решения вполне могут в долгосрочной перспективе окупиться с лихвой. Что произошло бы за 25 лет со швейцарской экономикой без банковской тайны, остаётся только гадать. Она теряет тайну сейчас, из-под-палки чужих и понятных интересов. Лично мне, работающему и прирабатывающему на банки уже много лет, в адрес банковской тайны остаётся прощальное, моё клерково — «о, четырежды славься, благословенная!» и моё гражданское «давно пора».
Вчера, выходя с работы, встретил армейского приятеля, Хельблинга.
Знаю его уже почти 6 лет. После 5 месяцев в «рекрутской школе», учебке, нас зачислили в один батальон. Поэтому видимся теперь раз в год, на 3х недельных сборах – живёт он где-то в горной глубинке, то есть по одним улицам не ходим. А тут он за рождественскими подарками в город выбрался.

Мы перебросились несколькими «а помнишь», накатили по глинтвейну, посмеялись друг над другом по поводу гражданской одежды — первый раз в таком виде разговариваем – и разошлись по своим делам, обменявшись email-адресами, чтобы переслать последние фотки: прошлогодние сборы пропустил он, а в этом году – я.

Отбирая фотографии для Хельблинга, залез и в старые армейские фотоархивы, вспоминая это время, как здесь говорят, «зелёного отпуска», эту жизнь без вопросов «на сколько ставить будильник», «какие планы», «что бы сегодня одеть», «что готовить на ужин», «а билет сколько стоит?»..
Совсем другой ритм жизни, куча свободного времени – не в плане того, что делаешь что хочешь, а просто большую часть времени ничего осмысленно делать и не надо, твоего присутствия достаточно, медитируй.

Забываешь, как выглядит компьютер, и от этого хорошо.
А в ушах или непредставимая для города тишина, или гул мотора, или приглушённые наушниками команды и хлопки выстрелов – со временем можно даже не слушать постоянно музыку, как привык. И разговоры – не этот доставший small talk, имитирующий заинтересованное общение, а скорее такие параллельно звучащие монологи, как в германовских фильмах.
Или уже искренние и разнообразные варианты вопроса «неужто есть дома в пять этажей?» – каждый может услышать что-то по настоящему новое, рядом служат и гимназист, и плотник, и программист, и чертёжник, и продавец, и строитель, и студент, и банковский клерк, и профессиональный безработный, не говоря уж об интернациональности – половина взвода, как и я сам, «бумажные швейцарцы»...

Дюжины фотографий хватит, чтобы показать один день службы.
Фотографии сделаны в разное время, на разную плёнку и на камеры разных телефонов, т.е. качество у них разное, но более-менее всё видно.

День начинается:



В бункере или в бомбоубежище не так комфортно, зато утром свет по глазам не бьёт:



Утреннее построение (Фото уже со сборов, в учебке всё было менее расслабленно):



Дорога «на работу» – к месту проведения тренировок – в грузовиках:



И дальше в соответствии с дневным планом, какая— нибудь торжественная передача знамени части:



Или тренировки по химзащите:



Или рукопашный бой:



Или транспортировка раненых:



Или просто многочасовой марш:



Или кулинарные курсы, но это редко, если кухня опаздывает:



Или «войнушка»:



И постоянные паузы, привалы:



А вечером, если не на посту – городские бары или деревенские кабаки, пиво…
Ну или кому что нравится:



«Известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг, ведь все-таки у каждого своя мечта и свой темперамент», этого униформа не отменяет.
На фоне результатов сильно нашумевшего референдума по запрету строительства минаретов все остальные политические процессы Швейцарии блекнут.

Так был (в лучшем случае) упомянут, но не особо обсуждён референдум по запрету экспорта вооружений, также проходивший в последнее воскресенье ноября.
С одной стороны, отсутствие внимания – хороший показатель. Как раз этот референдум можно отнести к классическим голосованиям, выявляющим определённые моральные и экономические убеждения граждан, по которым должно идти развитие страны, но не способных серьёзно расколоть общество или вызвать интернациональную критику. Традиции гуманизма, Красный крест и нейтралитет это всё мило, но бизнес есть бизнес. Налоги в казну, рабочие места для населения – так, во всяком случае, выглядели итоги этого голосования – больше 68 процентов отклонило запрет на экспорт.

С другой стороны, на примере этого референдума чётко видны контуры актуальной политической борьбы по-швейцарски, происходящей конечно по разным вопросам, но формально очень схоже.

Постараюсь объяснить.

Во-первых, аргументация инициаторов референдума (в основном из левых кругов), сводится к понятиям «добро» и «справедливость»: да, другие страны, имея возможность, тоже так делают, но всё-таки нехорошо, что именно швейцарское оружие убивает людей по всему миру.



И даже если это очень выгодно – хотя и этот довод отвергается, речь идёт вроде бы о 0,1%.
ВВП – это неправильно. (Похожие соображения возникают при обсуждении отказа от банковской тайны, но об этом в другой раз).
Давайте откажемся от продажи всех этих патронов, гранат, бронетранспортёров и прочих «инструментов смерти» добровольно и обновим репутацию нейтральной и гуманной страны. Звучит это всё очень наивно, но именно с таких речей в своё время начиналась реформация.

Зачем оружие, когда есть товары и получше:



Почему такая аргументация служит примером стиля политической конфронтации?
Почти все «левые» народные инициативы (как и парламентские законопроекты) апеллируют не к страху и не к защите своей территории (как «правые»), а к высшим человеческим идеалам, к справедливости и солидарности, хотя конечно при желании жажду справедливости можно обозвать просто завистью, а солидарность – стадным чувством.

Во всяком случае, этот уровень аргументации – не «страшно», а «правильно» – позволил в феврале этого года отменить в кантоне льготное налогообложение для состоятельных иностранцев (кстати, тогда во время агитации вовсю эксплуатировался образ «русского олигарха», мне иногда казалось что Вексельберг займёт в швейцарской мифологии место, занимаемое в русской Чубайсом).
Не за горами (хотя здесь этот оборот звучит двусмысленно) и голосование по установлению максимальной разницы в зарплате на предприятии между наименее и наиболее хорошо оплачиваемыми сотрудниками (1:12), которой прогнозируют успех – хотя сила прогнозов, как показало «минаретное» голосование, вещь весьма сомнительная.

Эту принципиальную разницу в привлечении на свою сторону голосующих лучше всего выражает плакат, отсылающий к «минаретному» референдуму, и уже известному вам плакату, мол, что на самом-то деле плохо:



Ну и во-вторых, на примере «экспортного» референдума прекрасна видно, как хорошо работает аргумент «рабочие места» в социальной рыночной экономике (официальное название швейцарской экономической системы):



Уничтожить рабочие места?
Нет! То есть вопрос достаточно риторический, конечно нужны рабочие места.

Более того – отходя от темы самого референдума – создание «рабочих мест» это вроде бы больший повод для гордости и легитимации любой деятельности чем сама деятельность.
Просят ли банки денег, чтобы избежать банкротства, протестуют ли предприниматели против повышения налогов, аргумент для публики потихоньку (при кризисном, шатком состоянии всех либеральных рыночных теорий) остался один – рабочие места.

А что это означает?
То, что в социально ответственной стране для крупной конторы тысяча служащих, даже неэффективных, выгоднее финансирования партий, пиар-инвестиций и серьёзного штаба юристов, способных защитить от государственных санкций: тысяча служащих мало того, что защищают, так ещё и являются поводом потребовать у государства денег – вы же не хотите уничтожить рабочие места?

При всех социальных гарантиях и уровне зарплат назвать швейцарских служащих заложниками сложно, но во взаимоотношениях крупных фирм и государства они играют именно эту роль, и если в случае с производством оружия на экспорт были бы затронуты около 5 тысяч человек, то массовая безработица в финансовом секторе действительно изменила бы социальный ландшафт страны.

Именно поэтому аргумент «рабочие места» – универсальный внепартийный аргумент, который ещё предстоит услышать по поводу самых разных референдумов, ускоряющих или тормозящих предсказанный «левый поворот».
Результаты воскресного голосования по запрету строительства минаретов ошеломляют.

За внесение в конституцию лаконичной фразы «строительство минаретов запрещено» высказалось 57 с половиной процентов, причём в консервативных районах поддержка инициативы доходила до двух третей голосовавших: в очередной раз разошлись во мнении Город и Деревня — в крупнейших городах большинство отвергло это изменение законодательства.

Европейские правые аплодируют, профессора и политологи разводят руками. И в очередной раз после победы националистических сил возникают не только юридические вопросы — нарушение статей европейской конвенции (9 и 14ой) и вообще формальные возможности проигнорировать итоги народного волеизъявления — но и самые базовые, то есть «кто виноват» и «что делать». Понятно, ничего страшного не произошло, именно так и выглядит фига в кармане при возможностях «прямой демократии»: как объясняют сами политологи ошибку своих изначальных прогнозов, убеждавших в маловероятности успеха инициативы у населения, из-за официальной культуры подчёркнутой толерантности, открытости и «современности» многие не решаются говорить, что на самом деле думают, таким образом статистические опросы не способны передать действительное соотношение мнений в обществе.

А оно вот такое. И можно весь этот накал эмоций сограждан свести к словам, отмахнуться высокомерными терминами отсталости, ограниченности «реднеков», что, возможно, даже частично бы соответствовало действительности.

Но возможно ли критиковать, оспаривать волю народа или большинство всегда право? И как себя правильно вести, если в следующий раз большинство решит — ну, что-нибудь в направлении «нашивания жёлтых звёзд на людей»?
Если спектакли по произведениям Чехова или Достоевского достаточно регулярно появляются в программах цюрихских театров и не обязательно вызывают повышенное внимание публики, то последняя постановка комедии Гоголя – скорее редкость.
Тем более что в «Ревизоре»-то вроде как описываются и высмеиваются особенности исключительно русской жизни, быт и нравы именно русских провинциальных городов, типичные и узнаваемые русские характеры…
Что здесь может быть интересно швейцарскому зрителю, помимо развития кругозора?

Режиссёр Себастиан Нюблинг увидел в «Ревизоре» больше.
Действие постановки переносится в сегодняшнюю Швейцарию, в небольшой городок немецкоговорящей части страны (хотя слово «небольшой» в данном контексте означает «очень небольшой» – в Цюрихе, самом густонаселённом городе страны, всего 380 тысяч жителей). Местечковый говорок заменяется швейцарским немецким, в то время как с гостем из центра разговор идёт исключительно на классическом «Hochdeutsch».



Одутловатость и мундиры сменяются менеджерской спортивной подтянутостью, модным бизнес-костюмом и стильными роговыми очками.

Городничий становится Stadtpräsident-ом, жена его – безликой «первой леди» в дизайнерском платье с приклеенной улыбкой и механическими приветственными жестами.
Дочь городничего – швейцарская девочка «из хорошей семьи», как она выглядит в пятницу вечером на выходе из клуба – полный неадекват, некоординированные движения длинных ног, в руке – вечный cüppli, бокал шампанского…
Играет сантановская «самба па ти», одни актёры поднимаются из партера и начинают кричать, другие подают реплики с балкона, типичные для 40-летних энергичных руководителей интонации, знакомые швейцарские словечки и деловые англицизмы, поверхностное обсуждение актуальной политики – режиссёр хочет, чтобы зритель обернулся, узнал кого-то, может быть даже себя самого — причём да, в русской комедии и в русских характерах.

Потому что комедия не про исключительно русские черты характера, а про общечеловеческие.
Подхалимство, злоупотребление властью во всех возможных формах, жадность, мелкий эгоизм и параноидальный страх, страх как минимум потерять «тёплое местечко», высиженное и выстраданное место в социальной пирамиде, страх даже не возмездия – всё же правильно! все же так! – а просто перемен.
Но критиковать как бы не принято, это же не конструктивно, это не модно. Критика и желание перемен – удел неудачников, недостойных всех этих страстей, недостаточно деятельных и смелых – или как там? Завидуйте молча?

По всем правилам бизнес-аутотренинга чиновники улыбаются и скандируют хором «we are absolutely satisfied!», и забрасывают Хлестакова синими стофранковыми и фиолетовыми тысячефранковыми купюрами, получая от него одинаковый совет для будущей деятельности – «продолжать в том же духе».

Вы скажете, не похоже.
Коррупция-то где, исконная наша, российская?

Ну, нецелевое (какое слово, кстати!) использование бюджетных средств – феномен не только русский, вопрос скорее в формах и масштабах.
А взятки «борзыми щенками» вполне можно сравнить с так называемым витамином «Б» от слова Beziehungen, связи. Помочь чьей-либо дочке (родственнику, другу, любовнице) устроиться? А обойти (конечно, не нарушить) законы? Рыночный принцип-то не солидарность и взаимопомощь, а максимизация личной прибыли, ничего с этим не поделаешь.

Но постановка акцентирует конечно не недостатки экономической системы, системы как раз меняются, а скорее тип человека, называемого на швейцарском Bünzli, на немецком – Spiesser, на французском – petit-bourgeois, на английском – philistine, а на русском – мещанин.

Суть этого характера – сугубо личные интересы, конформизм в смысле слепого перенимания мнения и поведения большинства, общий консерватизм, ограниченность кругозора итд. – лучше всего объясняет история немецкого понятия.
Самые бедные средневековые горожане, вооружённые только копьём или пикой (Spiess), дорожащие званием горожанина больше других по причине отсутствия других статусных символов и просто финансовой возможности переехать, и именно поэтому в своей массе подчёркнуто законопослушные, нетерпимые к чужакам и вообще новшествам, со временем обросли какой-никакой недвижимостью и какими-никакими знакомствами, и смогли вовремя поднять власть, потерянную первыми двумя сословиями, аристократией и духовенством, тщательно имитируя повадки первого сословия и вымещая уже на разрастающемся четвёртом сословии – бедняках-рабочих, нелегальных мигрантах и прочих «врагах порядка» – пережитые унижения прошлого.

Выгодна госслужба – будут на госслужбе.
Частный сектор выгодней – будут там. А официальные лозунги остаются на самом деле неважными для этой то ли худшей части, то ли самой квинтэссенции среднего класса.

«Клюнь ближнего и насри на нижнего» – это про них, жителей «ненастоящих, непростых мирков, которые зовутся личным счастьем, лирической мечтою об удаче, и красной чашкой, и уменьем жить».

Разве кумовство и коррупция, и мелкий эгоизм – разве все эти качества не являются тем самым «уменьем жить»?
И не об этом ли на самом деле писал 150 лет назад Гоголь на примере провинциальных чиновников-взяточников?
Вдогонку предыдущему посту: будь я филологом-славистом, обязательно написал бы диссертацию на эту тему – должно же быть жутко интересно, материалов опять-таки куча…

Можно заняться выстраиванием исторических параллелей, систематизацией и классификацией метафор, показать культурные и политические взаимосвязи…

Вывести хронологию развития образа сотрудника от лермонтовских «мундиров голубых» до ноггановских текстов этого года.

А ещё на основе такой работы можно было бы провести сравнительный анализ: подтянуть европейские поэтические аналоги за тот же период.
А?

Или это исследование уже кем-то было сделано?
С удовольствием бы почитал.
Как должен выглядеть конечный результат предлагаемых со всех сторон реформ российского МВД?
Структурные изменения, повышение оклада, пиар-компании, это всё понятно, но как должно стать-то после воплощения всех этих действий в жизнь? Каким должен быть сотрудник правоохранительных органов в идеальном, сказочном и желаемом варианте? Часто наталкиваешься на вариации фразы «как там».

То есть как тут.
Изредка наблюдаемые туристами улыбчивые молодые ребята в синей форме с рабочими инструментами на поясе. Конечно – чего им не улыбаться, зарплата начиная с полицейской школы больше пяти тысяч франков, т.е. больше трёх тысяч евро. И это на фоне растущей безработицы, особенно среди молодёжи. Соцгарантии, страховки, престиж и чувство собственной необходимости для общества – что ещё может быть нужно в 20-25 лет, вроде бы.

А в полиции – недобор.
Цюрих набирает людей в провинции, кантонах Аргау и Тургау, и обсуждается даже допуск к работе в полиции людей без швейцарского гражданства.
А реклама «приходите работать к нам» не только в газетах на лучших полосах – по телеканалам клипы крутят. По МТВ. Быстрые машины с мигалками, злодеи в наручниках, дружелюбный голос за кадром: «Хочешь заняться чем-то настоящим? Мы будем рады тебя видеть! До скорого!». Усмешки зрителей МТВ на это «до скорого!» это одно, а действительная нехватка сотрудников – совсем другое. И сама работа не как в клипе, и отношение в обществе к полицейским – в большинстве своём на самом деле действующим строго по закону – не такое замечательное, мягко говоря.

Конечно, граффити «фак да полис», слышимые ругательства в адрес появляющихся полицейских и совет «стань полицейским», воспринимаемый исключительно как хохма, не показатели.
И, конечно, регистрируемые уголовные преступления, совершаемые полицейскими – а они совершаются, и не только в форме превышения полномочий, но и в форме бытовых убийств, и той же наркоторговли – никак не ассоциируются с профессией как таковой. Но рост преступлений против полицейских – факт. В прессе представители полиции регулярно жалуются на отсутствие уважения к униформе, на растущую готовность задерживаемых оказывать физическое сопротивление, оскорблять сотрудников и издеваться над ними; требуют расширения собственных полномочий по приминению силы, указывают на слишком мягкие, по их мнению, наказания…

Когда думаю о том, как объяснить отсутствие тёплых чувств к полицейским – хотя бы в среде своих знакомых, и швейцарцев, и иностранцев – то однозначных ответов не нахожу.
Но если суммировать услышанную критику «по существу», то вырисовывается картина, далёкая и от поверхностного анархизма, и от подростковой «блатной романтики». Неприятие человека в униформе может возникнуть или как следствие личного плохого опыта, или из-за естественного человеческого отвращения к самому институту наёмничества. Готовность за деньги применять силу в отношении других людей – не личных врагов, не окуппантов-супостатов, а просто в отношении любого, на которого тебе покажут и скажут «фас» – эта готовность не вызывает восхищения и симпатии. Восхищаются рыцарями – голливудскими суперполицейскими, в одиночку спасающими мир от убийц и маньяков, да ещё и «бесплатно», в нерабочее время. Но не наёмниками, ищущим повод не открывать, закрыть или делегировать дело о закононарушении. Или просто наказывающих людей за несоблюдение быстроменяющихся – и с точки зрения морали далеко не абсолютных – законов. Как это было с «сухим законом», с криминализацией и легализацией наркотиков, как это происходит и с правилами дорожного движения, и с иммиграционными законами…

Даже если описать деятельность хорошего и правильного полицейского как «слепую защиту закона», то навряд ли это будет являться синонимом «защиты населения» – население как раз приходится останавливать, раздевать, обыскивать, запирать в камеры, брать анализы, а периодически ещё и разгонять дубинками, слезоточивым газом и водомётами – просто следуя команде.
Вопрос только в том какая это команда и какой закон – это как раз вопрос системы и устройства самого государства. Но готовность кого-либо применять насилие слепо и за деньги – именно это, как мне кажется, само по себе и вызывает антипатию. Тем более в Цюрихе, городе реформатора Цвингли, который запретил наёмничество ещё в 16. веке как недостойное христианина занятие.
За несколько недель до даты голосования почти 5 миллионов людей с правом голоса, т.е. дееспособных граждан, получают по почте – не заказным – конверт.
В конверте вся необходимая документация для голосования.

Конверт можно:
а) выбросить в макулатуру сразу
или б) открыть, разобрать бумажки, одни прочитать, другие заполнить или подписать, и проголосовать.

Шаг первый.
Конверт открывается по перфорационной линии, главное его не разрезать – он ещё понадобится:



Шаг второй.
Содержимое извлекается. В конверте –



2.1. Информация по голосованиям, предлагаемым изменениям в тексте закона, рекомендация правительства и парламента и аргументация «за» и «против».

2.2. Бюллетени (серые – голосования на уровне конфедерации, синие – на уровне кантона Цюрих, зелёные – на уровне коммуны/общины (город Цюрих).
Теперь можно их заполнить – написать «да» или «нет» за принятие законопроекта или вписать имя кандидата).

2.3. Отдельный конверт для бюллетеней:



2.4. Карта для подписи и обратной рассылки:



Шаг третий: теперь в течении этих недель нужно пройти мимо «жёлтой урны для голосования», она же почтовый ящик, и забросить конверт в неё.
То есть в него:



А можно не выходить из дома и забить всё по Интернету – пароли прилагаются, но это на самом деле дольше.

Да, ещё можно в день голосования пойти на избирательный участок по месту жительства (или общий – на главном вокзале) и проголосовать там.
Но это на любителя.

Теперь, как вы думаете, какой процент людей с правом голоса выбрасывают этот конверт в макулатуру?
По официальной статистике (за почти 10 лет) так поступило между 50 и 70 процентов избирателей.

Это добродетель стоиков, апатия?
Так называется книга Ульриха Хайдена и Уты Вайнманн, которую Хайден, долгое время занимавшийся политическими и социальными переменами в России, в четверг представлял публике в Цюрихе, в одном из помещений «Красной Фабрики».
«Фабрика» – небольшой заброшенный завод из красного кирпича на берегу озера, уже долгое время один из «культурных центров» цюрихской молодёжи и «альтернативной» сцены. Помимо баров и вечеринок за покрытыми граффити стенами можно найти художественные курсы, концерты, спектакли и выставки:



«Оппозиция «системе Путин», господство и сопротивление в современной России» – взгляд немецкого публициста на разнообразные российские протестные течения, содержащий и собственную оценку их возможностей, и объяснение трудностей:



После прочтения небольших отрывков, Хайден уточнял термины и отвечал – в доверительной, но преподавательской манере – на вопросы публики и модератора:



«...как мы уже увидели, у слова «оппозиция» в реальности совершенно другой смысл – это не меньшинство парламента, ведущее борьбу с «кремлёвским» большинством, но и не только обсуждаемые за рубежом организации, зачастую с либерально-экономическими взглядами; можно сказать что к оппозиции в сложившейся ситуации – хотя и с разными представлениями о переменах – относятся достаточно большие части активного населения, и потенциал протестов растёт, затрагивая граждан, лишающихся работы или льгот.
Помимо узнаваемой и обсуждаемой «Солидарности» и «Другой России» есть и другая, ещё одна «другая» — не имеющая центра и координации акций, единых лидеров или чётких политических требований и желающую не столько радикальной смены высшего руководства страны, сколько перемен в сторону общества, в котором приятно жить и в котором вмешательство в общественно важные вопросы не будет являться государственной монополией….»


На заднем фото меняются снимки: митинг АКМ, флаги нацболов, Каспаров с Илларионовым, рабочие «Форда», огромные омоновцы в шлемах смотрят устало.
Вопросы? Тянутся руки.



— В книге и во время дискуссии были лишь поверхностно упомянуты оппоненты власти из ультра-националистического сектора, почему?

Эта тематика взорвала бы объём, рамки книги.
Упомянутые движения, считающие политику властей «слишком мягкой», «слишком западной», на самом деле являются силой, стоящей пристального изучения и во многом обходимой вниманием. Но я занимался другими направлениями.

— Для чего немногочисленные протестующие так активно подавляются? Это страх перед распространением их идей среди населения?

Население во многом не замечает этой деятельности: за прошедшие годы многие научились жить по новым, капиталистическим правилам, но при этом окончательно потеряли веру в более справедливое и свободное общество.
Во многом, это одна из проблем либерально-экономических политических деятелей оппозиции— неспособность внятно и однозначно выразить свою позицию по экономическим трудностям и перераспределению собственности в 90е годы. Многие потенциальные сторонники ассоциируют представителей «Другой России» и либерально-экономические движения с обнищанием, отказом от социальных гарантий и непропорциональным обогащением, на этом фоне действующая власть принимается как более стабильная и действующая не только в интересах имущих.

Насколько я понимаю, жёсткое подавление акций протеста является посланием не населению – оно достаточно равнодушно к этому относится – а представителям элиты, бизнесменам и чиновникам, в чьих интересах были бы предлагаемые оппозицией политические перемены. Этим представителям элиты и сообщается — не стоит ставить на этих. И не стоит в них инвестировать.

Наблюдали ли Вы в России «новых левых», как вы оцениваете их шансы повлиять на политику? Похоже ли развитие «более левых, чем официальная «левая» партия», на европейское?

Да, эти группы достаточно разнообразны, заметно присутствие на митингах из-за коммунальных проблем, левые молодёжные организации, анархисты и антифа организовывают акции в поддержку неимущих, или присутствуют на них.
Это создаёт им некоторую известность; проблема не в том, что общественного протеста не существует, а в том, что большинство общественных протестов остаются незамеченными в других регионах и в других городах.

Каким вы видите будущее оппозиции?

Мне кажется, что наибольшие перспективы были бы у сил, учитывающих совокупные протестные настроения теоретиков, предпринимателей, бастующих рабочих, жителей заброшенных районов, пенсионеров; недовольных элементарными жизненными условиями, медицинским обеспечением или асоциальными реформами.
Возможно, обмен опытом с европейскими партиями со схожими категориями избирателей мог бы дать новые идеи для систематизированного объединения протеста; во всяком случае так получилось с рабочими «Форда», пообщавшимся со своими коллегами из других стран и сформулировавшими свои требования по повышению зарплаты, улучшению условий работы и договорных условий.

Конечно, это если оппозиция собирается заручиться реальной поддержкой населения. Но для части оппозиции «допуск» к управлению страной достаточно легитимируется привлечением на свою сторону необходимого количества бизнесменов и чиновников — в этом случае её будущее скорее зависит от меняющихся экономических интересов элиты, чем от собственных действий…“

На прощание автор сказал, что в России он встретил очень много критично, но дружелюбно мыслящих людей, и что «там» очень занимательно.
И поблагодарил пришедших на мероприятие за интерес к российской политике и – соответственно — культуре.

Пришедших было немного, человек тридцать.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире