bykov_d

Дмитрий Быков

19 февраля 2019

F

Если Госдума, правительство либо любой другой российский орган власти решит, что ввод войск в Афганистан не был ошибкой, это логично.

Это была не ошибка системы, а именно системный подход. Ошибками системы не были ни ввод войск в Чехословакию, ни расстрел рабочих демонстраций в Новочеркасске, ни сталинские репрессии, хотя во времена ХХ съезда Сталину и пытались приписать «отдельные перегибы». Отдельной ошибкой, т.е. несистемным поведением, стала как раз оттепель, и партия эту ошибку своевременно исправила.

3053713

Афганистан был нормой, логикой существования системы. Ошибались те, кто посылал протестные телеграммы, ибо полагали, что эти протесты могут быть услышаны. Ошибался Сахаров, защищая жизни советских солдат, и об этой ошибке ему внятно сказали еще на Первом съезде народных депутатов. Империя не может не контролировать окрестное пространство, не может не конкурировать за него, не может отказаться от  аргументов типа «Иначе там уже были бы американцы». Американцы были бы везде – в Праге, в Афганистане, на Украине. 

Об авантюре и ошибке имели бы право говорить те, кто там погиб (но они говорить не могут), те, кто там покалечен (но такое признание обесценило бы их трагедию), или те, кто там уцелел (но тогда им нечем было бы  гордиться). Очень небольшой процент «афганцев» соглашается признать советскую кампанию 1980 года проявлением старческого безумия Политбюро ЦК КПСС.

А поскольку советскому и особенно постсоветскому человеку в  повседневной жизни гордиться не приходится – он часто унижен и до сих пор независимо от статуса совершенно бесправен, – он гордится участием в военной кампании, не заботясь о ее смысле. Смысл ее был в том, чтобы было чем оправдать свою жизнь; чтобы на федеральных каналах с полным моральным правом кричали: «Я убивал, и что?!»; чтобы героизировать впоследствии участников боевых действий в Донбассе – тех легендарных участников, которых там якобы не было; и когда какой-нибудь новый Сахаров ошибется, осуждая «агрессию на Юго-Востоке Украины», его снова будут захлопывать.

Потому что его поведение как раз алогично – и будет алогично до тех самых пор, пока бесконечное сохранение имперской модели с ее идеологией и вертикалью не будет признано фатальной ошибкой.

Оригинал — «Собеседник»

Сергей Юрьевич Юрский умер в очень плохое время, когда сбываются худшие предположения о человеческой природе, когда падение стало, кажется, всеобщим, когда настоящее неприглядно, а будущее непроглядно. 

Так вообще бывает в феврале, на исходе долгой русской зимы, когда весна уже вот-вот, но в нее уже никто не верит, да и притерпелись. Плохой месяц – февраль, плохое время – поздний Рим, о котором была его любимая пьеса Леонида Зорина «Римская комедия (Дион)». Там сыграл он лучшую свою роль – поэта, древнеримского диссидента, и спектакль этот прошел в 1969 году единственный раз.

Дар абсурдизма и трагизма

И стало понятно – хотя и так было понятно, – что ведь можно и не дожить. Можно всю жизнь, все силы и талант вложить в то, чтобы будущее наступило, милосердие восторжествовало и здравый смысл рассеял тьму, – и не дожить до этого. Последние годы Юрского были трагическими: все завоевания его театра и его поколения были сданы буквально на глазах. Мрачны были его последние роли, мрачна его поздняя абсурдистская драматургия под псевдонимом Вацетис, катастрофичны были его последние пьесы «Предбанник» и Reception, в которых прямо говорилось о разрушении нашего мира, о всеобщем погружении в ад. Он родился весной, 16 марта, и до весны не дожил.

Юрскому всего было мало, он был универсально одарен и пробовал себя в литературе, театре, режиссуре кинематографической и сценической: снял блестящий фильм «Чернов», написал и поставил десяток жестоких и острых трагифарсов, сыграл десятки великих киноролей, лучшие из которых – Бендер в швейцеровском «Золотом теленке», Сорока-Росинский в «Республике ШКИД» Полоки и дядя Митя в фильме «Любовь и голуби». Он был одним из лучших Чацких ХХ века – в жутковатом дуэте с комсомольским Молчалиным Кирилла Лаврова: нервный, дерганый, катастрофически беспомощный Чацкий – против уверенного, улыбчивого, лощеного аппаратчика, который даже не удостаивает его вражды, просто дает добрые советы и улыбается снисходительно. Он был первым постановщиком «Фантазий Фарятьева» и исполнителем главной роли – на сцене того самого БДТ, где он узнал славу и всеобщую зрительскую любовь, того БДТ, откуда ему пришлось уйти. 

Дар несгибаемости

Ленинградец, он был фактически изгнан из родного города, неусыпный контроль КГБ довел его до невроза, он написал обо всем этом страшный и сильный роман «Игра в жизнь» – и на долгое время фактически ушел из театра, сосредоточившись на сольных моноспектаклях; лучшего чтеца в семидесятых – восьмидесятых не было, он вернул на сцену Зощенко, читал Мандельштама и Бродского. Он перевел и поставил несколько пьес Ионеско – его перевод «Стульев» представляется мне идеальным. И все это время он неутомимо поддерживал всех гонимых – ходил на процесс Ходорковского и Лебедева, а потом на процесс Серебренникова. Подписывал протесты. Звонил всем, кого травили, – просто со словами поддержки. Все читал, отмечал все удачи, понимал, как важно вовремя сказанное ободряющее слово. Не был щедр на комплименты, никого не утешал, судил по строгому счету – тем весомее было сказанное и написанное им. В девяностые в горькой и точной статье признался, что утратил контакт со своим зрителем. В десятые этот контакт вернулся – но такой ценой, что радоваться было нечему.

Дар перевоплощения

Красавец, атлет, артист в идеальной физической форме, знающий наизусть тысячи стихо-творных и прозаических текстов, он вышел на сцену «Гоголь-центра» на фестивале актерского чтения в декабре прошлого года и без запинки, без пропусков, без текста в руках читал бабелевского «Фроима Грача» – последний и самый трагический из одесских рассказов; и Евгения Попова, и любимого Хармса. Юрский не любил реализма, давно перерос его. Любил он абсурд, острый гротеск, жестокую и язвительную насмешку, любил фантастические допущения и пародийные смещения. Его лучшая пьеса так и называлась – «Провокация» – о, как досталось там пошлякам старого и нового образца! Этот спектакль они играли всей семьей – он, его жена Наталья Тенякова и дочь Дарья. Вот был ансамбль, чудо взаимопонимания! Счастьем было смотреть, как они репетировали. И все-таки Юрский в жизни и Юрский на сцене – это были две совершенно разные сущности: я, казалось, хорошо его знал, представлял его возможности – и все-таки когда он буквально, вплоть до изменения голоса и роста, превращался в Сталина в спектакле «Школы современной пьесы» «Вечерний звон», это пугало до дрожи. То есть это буквально был не он, и ничего смешного в нем не было, а был космический холод и подземный ужас. Я пошел его поблагодарить за сцену, когда он не был еще разгримирован, – и не смог рта раскрыть.

Дар не быть старым

Он много болел, никогда не жаловался, выходил на сцену в любом состоянии – и немедленно приходил в идеальное рабочее состояние: Юрский всем своим обликом, всей своей шестидесятилетней театральной жизнью доказывал, что никакой старости нет. Эту возможность – сбросить годы, вернуться в себя – дал он Раневской, для которой поставил на сцене Моссовета последний ее спектакль «Правда – хорошо, а счастье лучше». Едва живую, ее привозили в театр; но она выходила на сцену в роли Фелицаты – и зал взрывался аплодисментами и хохотом, и это было последнее актерское счастье, дарованное ей. Юрский говорил: врачи запретили играть, этот концерт точно последний… А он опять был не последний. «Больше пьес писать не буду» – и писал. «Больше ставить не хочу» – и ставил. И доказывал любым своим появлением перед залом, что возраста нет и усталости нет, – пока человеку есть для чего жить, его не свалишь, не запугаешь, не растопчешь. Право, не знаю, кто еще так ясно свидетельствовал об этом.

Дар не впасть в простоту

Я не знаю, был ли Юрский добр в общепринятом, обывательском смысле: он был необыкновенно умен, остр, быстр, точен, наделен безошибочным вкусом и дьявольской наблюдательностью, разбирался в людях лучше опытнейшего психолога, сейсмически чувствовал время. И пока он жил и работал, легче было переносить окружающее, вязкое, неуклонно нарастающее безумие, потому что нужен компас, указывающий точное направление, нужен ориентир, на который можно сослаться. Юрский был великим актером, его так называли при жизни, это был в общем штамп:  любой, кто видел его на сцене, кто помнил его Фому Опискина или его Шагала, не сомневался, что нам выпало счастье быть современником образцового артиста. Но помимо этого, Юрский был исключительно сильным, точным, нервным, храбрым человеком – интеллигентом той почти исчезнувшей породы, которые только и искупают собой всё. Ради таких, как он, терпят всех нас.

И когда я спросил его однажды на нашем вечере в «Прямой речи», понимает ли он, почему первая красавица БДТ выбрала именно его, он ответил с глубокой серьезностью: «Думаю над этим последние сорок лет». А вот потому и выбрала: потому что он был мужчиной, воплощением лучших мужских качеств, был одинаково свободен от конформизма и дуболомной, плоской простоты. Наталья Максимовна, Дарья Сергеевна, вам сейчас труднее всего. Никаких утешений быть не может, но знайте, что мы с вами, что вечных расставаний нет, а то, до чего он не дожил, все равно будет. Будет. Последняя его реплика в «Дионе» была именно такой: «Ничего они с нами не сделают».

Лучшей эпитафии, лучшего девиза, лучшей надписи на личном гербе не сочинить.

Оригинал — «Собеседник»

12 февраля 2019

В Питере — прыть!

3049973
фото: пресс-служба ЗакСобрания Санкт-Петербурга

В Петербурге собираются выбирать губернатора, выборы назначены на 8 сентября, подключились интересные люди.

Называют имена Ксении Собчак, Максима Шевченко. Пошли даже слухи об участии Навального (он их  опроверг, и мне кажется, он Москве нужнее). В городе возникла, что называется, движуха, и это едва ли не единственная оптимистическая тенденция последних дней.

Какой видится мне послестоличная роль Петербурга – во времена, когда столичные функции вернула себе Москва и в государственном устройстве возобладала олицетворяемая ею азиатчина? Питер – скрытая, полуподпольная, полузапретная альтернатива (во многом на этом держался имидж раннего Путина – в нем видели анти-Ельцина, надеялись на триумф европейских ценностей, но дождались лишь худших проявлений петербургского характера, описанных Достоевским комплексов «подпольности»).

Не забудем, что с Питера началась не только  революция, но и перестройка, и одноименный клуб, возглавляемый Чубайсом, именно там выдумывались стратегии будущей России. Я надеюсь, что город, верный себе и по-прежнему противопоставленный Москве – отсюда его бешеная политическая активность, – станет новой лабораторией российского будущего. Москва всякий раз побеждает, затаптывает эти ростки или корежит их под себя, но один раз Петр ее подвинул – подвинется она и  в другой.

Питер должен стать не тем идеальным городом, где вовремя сбивают сосули и хорошо чистят снег: как показывает практика, это само наладится, когда отстроится правильное государство. Но начать надо с  лаборатории по строительству российского будущего, с дискуссионной площадки, с политической свободы и альтернативных проектов. И в этом смысле неважно, кто станет губернатором – важно, чтобы это была личность, из любой части политического спектра и с любыми взглядами, но с хорошим интеллектом и способностью выслушивать оппонентов.

Это должен быть персонаж, демонстративно яркий, противостоящий московской казенщине, хищности и серости. Пусть это будет радикал и поэт, как Максим Шевченко (а поэт он талантливый), или скандально знаменитая и умная Собчак, или хозяин крупного музея, или выдающийся артист, или оппозиционер вроде  Бориса Вишневского. И тогда возрождение страны опять начнется с  Петербурга.

А пока выбор такой – между сосулями, под которыми страшно и скучно, и сосулями, под которыми интересно.

Оригинал — «Собеседник»

Смерть Кирилла Толмацкого, более известного как Децл, отодвинула другие темы.

Над Децлом много иронизировали в зените его славы, а потом слишком легко забыли и слишком редко слушали. Между тем пионер русского рэпа замечателен не только тем, что первым начал осваивать новые темы и приемы (как раз в текстах у него далеко не было той виртуозности и сложности, какая отличает Оксимирона или Хаски): он резко порвал со всеми кузнецами своего раннего успеха, сменил имидж и начал работать под новым именем. Никто ему не мешал катиться по готовой колее, а он не захотел – и потому променял всероссийскую славу на довольно узкую, а стадионы – на клубы. И связано это было не с модой, а с личным выбором, с манией самостоятельности и независимости, то есть с очень естественным для нонконформиста поведением. Проблема в том, что таких нонконформистов, которые не хотят коммерциализировать свою независимость, в России очень мало, в том числе в тех областях, где им, казалось бы, самое место: в роке, в андеграунде, в уличной и клубной поэзии.

Я знаю очень мало людей, которые после первого успеха резко переломили бы судьбу, которые не побоялись поставить собственный рост выше прямой выгоды. Некоторые потенции в этом смысле были у Земфиры, но ее нонконформизм выражался, кажется, главным образом в резкостях по отношению к журналистам и коллегам; сейчас можно чего-то ждать от Монеточки, которая не боится меняться и не эксплуатирует одни и те же темы. В литературе вообще трудно вспомнить человека, который бы после первого успеха отважился рискнуть: вспоминается лишь пятилетнее молчание Пелевина в конце прошлого века, на пике славы, – но он это молчание давно наверстал, выпуская в год по книге и не особенно заботясь о прорыве. Децл не создал явных шедевров, хотя в последних его альбомах есть вещи очень интересные; но он не захотел вечно быть Децлом, хоть и вернулся к этому псевдониму, присобачив к нему издевательский твердый знак. Вот этот твердый знак у него был, имитировать его бессмысленно. Даже смерть его в ижевской гримерке после концерта не похожа на финал биографии избалованной звезды: есть в ней тот рок-н-ролльный героизм, о котором в мире почти забыли.

Децл умер в День сурка, и этот день сурка – вечное повторение одних и тех же слов и событий – стал главной бедой сегодняшнего мира, и России, пожалуй, в наибольшей степени. Децл с этого поезда, бегающего по кругу, соскочил – и не тогда, когда умер, а тогда, когда попробовал стать другим. За это, конечно, платишь. Но оно того стоит.

Оригинал — «Собеседник»

«Выпускать пар через смайлики, подменять живое дело сетевой болтовней – не просто безответственно, но архивредно». Так писал Ленин об  интернете.

3042663

То есть ничего подобного Ленин, конечно, не писал. Но обязательно написал бы, одобряя так называемый закон Клишаса – принятый в первом чтении закон о распространении фейковых новостей и оскорблении власти. Этот закон окончательно перекрывает воздух любой публичной критике власти. Потому что, если захотеть, оскорбление и фейк можно увидеть даже в сетованиях на плохую погоду. Интернет, ставший сегодня единственным пространством общественной дискуссии, предполагается выжечь. И это не повод для страхов: это очень хорошо, товарищи. Это по-ленински. Люди вылезут из сети и начнут собираться сначала на кухнях, а потом на улицах.

Проблема ведь еще и в том, что в сети, как во всяком подполье, нравы неважные: отсутствие личной ответственности, виртуальность, почти  гарантированная анонимность учат хамству, да вдобавок все эти разговоры ничего не меняют. Пора закрыть этот клапан, пригрозить арестом за личное мнение, штрафом – за непроверенный слух, пора поставить под контроль все формы сетевой жизни, чтобы активизировать несетевую. Кухонные и  кружковые разговоры они пока прослушивать не научились, а доносчиков внедряют из рук вон непрофессионально: они колются. Пока еще дело «Нового величия», хоть и развалившееся, запугивает молодых; но будет время, когда переписываться в открытом доступе станет попросту небезопасно. И вот тогда люди начнут встречаться, сперва разговаривать, а потом и действовать.

Собственно, уроки русских революций в том и заключались: вытесняя людей из публичного пространства, вводя драконовскую цензуру и  ограничивая количество университетов, власть создала ситуацию, когда общественная жизнь ушла в подполье и в конце концов взорвала все здание российской государственности. Нелегальные марксисты страшней легальных. Русская революция во многом случилась потому, что большевики с  меньшевиками не могли тратить все свое время на бесконечный sratch – этим новым словом мы обогатили мировую речь. Принимая «законы Клишаса», российские власти готовят новое поколение аналитиков – уже не диванных.

И это блестяще подтверждает старую мысль о том, что в терминальной стадии любая система гениально выбирает самоубийственные шаги. А выйдя из интернета, как знать, мы и в самом деле перестанем склочничать и  научимся договариваться. В реале-то оно проще.

Оригинал — «Собеседник»

22 января 2019

Лучше уж брекзит

В постиндустриальное время суть каждой страны проявляется ярче.

У кого-то главное развлечение – брекзит, у кого-то – стена на границе и так называемый шатдаун, то есть вынужденный отпуск правительства; у  кого-то – проблема «желтых жилетов»,  вечно бунтующего гражданского общества.

3038899

В России (и в ее украинском конфликте) главная тема – репрессивная: арестована Елена Бойко, участница многочисленных эфиров, высланная из России за административные нарушения. Арестована Настя Рыбка (Вашукевич), высланная из Таиланда в Белоруссию и схваченная в транзитной зоне Шереметьево. И вызван в полицию на допрос Алексей Красовский, постановщик фильма «Праздник».

Ничего этого по идее происходить не должно. Рыбка не вовлекала в секс несовершеннолетних – по крайней мере на российской территории. Бойко арестована на Украине за пропаганду, то есть за слова, – что опять-таки  никак не совмещается с представлением о свободе: она может пребывать там же, где и все российское телевидение, то есть за гранью любых этических или профессиональных критериев, – но это именно слова, отвечать на  которые надо разоблачениями или фактами, но не административными мерами и  иными пугалками. Наконец, фильм Красовского не содержит никаких кощунств и сделан им от начала до конца на негосударственные средства, большей частью собственные.

При этом многие ругают фильм Красовского, недовольны моральным обликом Насти Рыбки и негодуют по поводу телевизионных мнений и личных приключений Елены Бойко. Еще Борис Стругацкий замечал, что люди и  социумы проверяются на терпимость к неприятному, потому что приятное и  так все любят. Я не знаю, как и почему выдали Бойко: телевизионный пропагандист, поднимающийся на волне чужого цинизма, не должен ожидать от своих партнеров надежности и благородства. Там другие нравы и  стимулы. Сдавать своих – вообще любимый спорт всех, для кого главным вопросом является выживание, а ценности измеряются только количественно. Но и Рыбка, и Бойко, и Красовский – жертвы внеправовых интересов и  сомнительных инструментов. 

Постиндустриальность у нас своеобразная: в мировом разделении труда мы производим главным образом риски, опасения и разнообразные способы коррупции, то есть в буквальном переводе – порчи. 

Свободные люди не боятся слов. Напротив, с их помощью они стараются разобраться в происходящем. Если же они используют их как предлог для расправ – они стремятся в тупик, каких бы храбрых гадостей ни говорили о  собственной власти.

Оригинал — «Собеседник»

16 января 2019

Незнайка Носов

«Мы даже во времена царской России не уничтожали людей за инакомыслие», – заявил губернатор не какой-нибудь, а Магаданской области Сергей Носов.

Вообще-то губернатор Магаданской области не сказал ничего ужасного. У нас в самом деле – если иметь в виду советское время и тот край, где он губернаторствует – сажали главным образом не инакомыслящих. Главный ужас сталинского террора, если отбросить количественные параметры, – что люди пострадали совершенно ни за что. Может, Носов просто не знает правды, как герой сказочных повестей его однофамильца, – но, как и Незнайка, стихийным образом оказался совершенно точен.

Неужели инакомыслящими были в последние годы Каменев и Зиновьев? Неужели можно назвать инакомыслящим даже Мандельштама, который в принципе мыслил иначе, чем другие, – а так-то ничем, кроме крамольных стихов, не провинился? А уж девяносто девять процентов репрессированных виноваты были в том, что не успели донести первыми. 

Да никакой вины за ними не было, в том-то и ужас советских репрессий: иррациональность, безмотивность, не причина важна, а цель. Цель же одна – чтобы работала машина страха, ибо террор в переводе это самое и означает. И сейчас он означает то же самое – потому что повод для преследований выискивается, дела рассыпаются, как дело «Седьмой студии», а челюсти не разжимаются, как в случае Дмитриева. В крайнем случае отпустят на месяц – и снова клац!

Может быть, некоторая часть пострадавшей большевистской верхушки в самом деле боролась со Сталиным. Но уничтожил-то он их только тогда, когда они уже сломались и смирились. Может быть, некоторая часть советских диссидентов в семидесятые и в самом деле протестовала, но это был протест сугубо мирный, главным образом сопряженный с распространением самиздата. Губернатор признался в главном: все политические сидели за просто так. Уголовные, впрочем, в значительной степени тоже – за валюту, например, или за колосок.

Конечно, губернатор Носов сказал это, не вдумываясь. Но парадоксальным образом оказался прав: у инакомыслящих в России один способ действий – отъезд. Все остальные никак не вправе называть себя диссидентами, ибо молча или протестуя, но в идеальном смирении поддерживают этот порядок вещей. Вероятно, он им нравится. И губернатор Магаданской области нравится, иначе он не был бы губернатором.



Оригинал на «Собеседнике»

Поговорим о себе, а не о стране, потому что в стране еще некоторое время не будет ничего нового, включая Новый год, чисто символический.

Дорогие друзья! 

Масштабные ухудшения возможны по всем направлениям и в любой момент: большая война, серьезное подорожание, запрет на обмен валюты или заграничные поездки. Это легко, это запросто. Улучшений ждать неоткуда, власть весь этот год – и лет десять предыдущих – прицельно занималась тем, что отнимала иллюзии. Тоже дело хорошее. Власть давно существует отдельно от страны: когда вы нужны ей – она вас использует, когда она нужна вам – ее нет дома. Так обстоит дело почти везде, но кое-где в мире хотя бы ради порядка выдумывают планы, намечают цели, показательно заботятся о благе народа. Наша власть отказалась от любых форм лицемерия, не прикидывается даже миролюбивой, и за это ей тоже спасибо. Хватит с ней соотноситься, хватит принимать ее в расчет – ничего, кроме репрессий или массовой отправки детей на фронт, от нее ждать не приходится. В России в этом году были две категории новостей: возбуждение дел и военные приготовления. Форма взаимодействия с обществом одна – обыски, реже аресты; в области культуры хорошо с сериалами и с исторической прозой, благо материала для нее хоть куда. Это нового нет, а старого завались.

Раз государство не формирует никакой повестки, кроме повестки в суд или военкомат, – вы должны придумать себе жизнь сами. Это должна быть жизнь личная, отдельная от страны – страна выбрала такой путь, с которого уже нельзя свернуть. Думайте о личном спасении. Научитесь быть незаменимыми в работе, тогда вас не выгонят во время кризиса; еще лучше – станьте своим собственным работодателем. Займитесь увлекательной личной жизнью, влюбитесь в сложного партнера, достигните совершенства в постели. Увлекитесь культуризмом, компьютерными играми, самодеятельным театром. Бороться с этой властью или за эту власть – одинаково бесперспективно: система летит к самоубийству и радикальному переформатированию. Путешествуйте, пока можно. Кто готов – катапультируйтесь. Стратегия сейчас одна – сохранить себя. Не участвуйте ни в каких «их» делах и проектах – все, что они делают, токсично. Не мешайте «им» угробить самих себя – и не дайте угробить вас.

Желаю вам счастья, как можно больше счастья – бывают эпохи, в которых другого смысла нет. А так хоть будет что вспомнить.



Оригинал — «Собеседник»

Одной из главных тем недели стало возможное объединение Белоруссии с Россией в единое государство.

Удивительное дело: в Беларуси – или в Белоруссии, как мы привыкли, – никогда не было и тени враждебности к России, и сам Лукашенко воспринимался не столько как олицетворение независимости, сколько как ее противник. Но если наша власть по обыкновению «нажмет и сломает» – именно Лукашенко станет опорой местной самостоятельности.

Пока он считался последним диктатором Европы, мы могли на него оглядываться и думать, что у нас свобода. Но в эпоху позднего, посткрымского Путина Лукашенко оказался как минимум предпоследним диктатором, и теперь – несмотря на огромное число местных запретов, на проявления трагикомического самодурства и кастровский стиль – Александр Григорьевич чуть ли не оплот сопротивления русскому миру. Вокруг него готовы сплотиться даже оппозиционные интеллигенты – лишь бы не лечь под Россию и не оказаться под Путиным.

Сегодняшняя Россия добилась того, что от нее ждут сохранения путинского режима любой ценой: такой ценой представляется либо мировая война (ожидание которой стало устойчивым сюжетом западной журналистики), либо присоединение любой территории, которая позволяла бы Путину провозгласить новый территориальный статус РФ, изменить Конституцию, назначить себя царем. Даже если он в 2024 году или ранее собирается покинуть пост, в это никто не верит – ни оппозиция, ни соратники, ни соседи.

На прошлой неделе журналистская судьба занесла меня в Беларусь. Честно скажу: никогда я не видел страну такой испуганной. Она не хочет сливаться с нами даже при условии экономических льгот, даже по крымскому сценарию, при условии вкачивания в нее огромных сумм – в которые тоже, кстати, никто не верит.

И если даже слияние России с кроткой западной соседкой, как называл ее Солженицын, станет реальностью – вполне вероятно, что и большинство россиян вместо Путина захотят увидеть президентом именно Батьку.

Думаю, этот сценарий не приходит в головы тем, кто сегодня пытается продлить путинское правление путем переформатирования Союзного государства. А зря.

Оригинал

3016797
фото: Global Look Press

Смерть Алексеевой отодвинула все другие темы, даже арест 77-летнего правозащитника Пономарева на 16 суток.

Многие спрашивают: положим, Людмила Михайловна действительно была человеком безупречной репутации, фундаментальных знаний, острого ума, защитницей угнетенных и автором лучших сочинений по истории правозащитного движения. Но толку? 

Прожила ли она эффективную жизнь, многое ли изменила – если ситуация с  правами и свободами в сегодняшней России мало чем отличается от  андроповской, а уж в остальном мире гуманистические ценности вообще дискредитированы надолго? Если в Париже арестованы полторы тысячи человек – правда, за реальные уличные беспорядки, – Африка как голодала, так и голодает, а президент Америки, кажется, презирает правозащиту не  меньше наших силовиков? Зачем все? 

Мне кажется, эффективность любой прожитой жизни определяется тремя критериями. Во-первых, есть замечательная формула Веллера: «Смысл жизни – сделать все, что можешь». Алексеева сделала все, что было в ее силах, и тратила эти силы с  одинаковым упорством и полнотой что в 20, что в 50, что в 90. 

Во-вторых, человек живет не для того, чтобы изменился мир, – это от нас мало зависит, – а для того, чтобы ему не было стыдно. И Алексеева, занимаясь тем, что умела и хотела, получила от жизни больше радостей, чем разочарований; больше удовольствия, чем иной миллионер.

Ну и в-третьих, эффективность жизни определяется тем, в какой степени эта жизнь способна служить стимулирующим примером для окружающих. Будет ли твое имя символом счастья и правоты – или о тебе будут вспоминать брезгливо, стыдливо, насмешливо. 

Об Алексеевой будут вспоминать с радостью, потому что ее никто не мог заподозрить в корысти или трусости, она продолжает служить источником силы для всех, кому трудно. Многие сегодня не верят в осмысленность жизни вообще. А вспомнят Алексееву – и с твердой душой пойдут жить дальше

Прекрасная жизнь. Лучше, можно сказать, не бывает.

Оригинал



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире