bykov_d

Дмитрий Быков

23 ноября 2017

F

Главный редактор Russia Today Маргарита Симоньян в эфире программы «60 минут» на «России 1» прочитала стихотворение неизвестного автора, которое назвала «проплаченным» американцами.

Я у экрана давеча застыл,
Застигнутый сенсацией большою:
Какой-то непривычно дерзкий стиль
Прорезался в скабеевском ток-шоу.

На РосТВ, Господь меня прости,
Читали стих – не гладкий, но хороший –
О том, что Вове следует уйти,
А мы надежды связываем с Лёшей.

Ужели все запреты истекли,
Что можно в год предвыборный, в финале,
Такие откровенные стихи
Читать на государственном канале?!

Не может вправду думать Симоньян –
Такое подозрение нелепо, –
Что форумный безвестный графоман
Писал по приказанию Госдепа!

Госдеп ей нужен только как предлог,
Хоть иллюзорный, но вполне реальный,
Чтоб в царстве лоялистов и пройдох
Произнести фамилию Навальный.

Когда придет расплата для людей,
Руливших так безграмотно и черство,
Включая «Рашу», так сказать, «Тудей», –
Я думаю, что это вам зачтется.

Я первый – если только добежим
До финишной отметки, Маргарита –
Скажу, что вы крушили их режим
Подспудно, ненавязчиво и скрыто.

Такое обещание ценя,
Коль скоро мы теперь в одной траншее,
Вы в будущем цитируйте меня:
И мне пиар, и рифмы поточнее.

Оригинал — «Собеседник»

Лермонтов прав, называя потомков «надменными», хоть и в другом контексте. Они уже знают, что было после нас, а мы еще нет. И потому такими бесконечно наивными, даже скучными выглядят все эти вскрываемые сегодня капсулы из 1967 года — приветы нам, современникам столетия Великого Октября. И все дружно винятся: не построили мы светлое коммунистическое будущее, простите нас. Лично я не вижу особого повода раскаиваться: наше будущее не так уж сильно хуже того самого 1967 года, в котором я родился.

Жизнь в утопии — далеко не пряник. Да, путинская Россия во многих отношениях хуже брежневской, но в 1967 году у России было впереди 20 лет застоя, а сейчас, как ни крути, гораздо меньше. Да, в некоторых отношениях мы откатились в царскую Россию, но эта Россия далеко не так изолирована от внешнего мира, как СССР. Да, процент дураков выше, чем в 1967 году, а главное, в 1967 году они хотя бы лучше понимали, что они дураки, — сейчас-то они почти убеждены, что так надо и что они идеальные граждане. Но зато сейчас они виднее, и воспринимать их всерьез никто уже не будет. Никто уже не молится большинству, не падает на колени при слове «народ», а славословия в адрес дорогого вождя вызывают иронию даже у славословящих. Такое общество хоть и несколько гнилей, но и значительно свободней.

В 1967 году русский фашизм — назовем вещи своими именами — еще только бродит в крови, он не определился, и потому бороться с ним трудно — только самые прозорливые люди вроде Сахарова, Горенштейна или Янова видят его; 50 лет спустя он оформился, вызрел и лопнул, и скомпрометирован так, что девяностые на его фоне выглядят золотым веком, и скоро на слова «либераст» и «толераст» будут отвечать не дискуссиями, а так, как и надо на них отвечать в непосредственном общении. Так что если бы люди 1967 года спросили меня: «Ну как?!» — я бы с гордостью ответил: как всегда, в чем-то лучше, в чем-то хуже, но что умней стали, так это точно.

И надменным потомкам, если б меня попросили обратиться к счастливым людям 2117 года, празднующим 200-летие Великого Октября, я сказал бы все то же самое: верю, что вы счастливы. Потому что, если не верить, для чего же тогда и жить? Почти убежден, что вы свободно летаете на Марс, а на Луну так и просто в отпуск, хотя непонятно, что там делать. Почти уверен, что большинство болезней побеждено, а минимальная продолжительность жизни достигла 100 лет. И главное, в чем я уверен, — что Россия живет в общих чертах по-прежнему, но гораздо лучше все про себя понимает. Потому что это единственный прогресс, который я видел.

Оригинал — «Собеседник»

...Давным-давно, еще в начале,
С ним сразу взяли грозный тон:
Его счета арестовали,
Его бухгалтеров потом,
А дознаватель заграбастал
С тупым намереньем – дожать –
Его законный загранпаспорт,
Чтоб он не рыпнулся бежать.
Потом и сам он взят на съемках,
Публично, как заведено,
И тем запомнится в потомках
Его неснятое кино.
Приговорен кремлевской башней
(Нельзя влияние терять!),
Он получил арест домашний
Без права выехать в театр.
Потом – не медленно, не быстро,
Но осторожно, по уму –
Забрали даму-замминистра,
Что деньги выдала ему,
И поделом! Хотя она-то,
Агентша мирового зла,
Как раз ни в чем не виновата:
Ей приказали – отдала.
А говорят еще, искусство
В России пусто и мертво…
Кого давили так до хруста?
С тех пор, как ЮКОС, – никого.
Теперь, чтоб доконать сидельца,
Арест наложен на авто,
Которым без его владельца
И так не мог рулить никто, –
И плюс, в развитие маневра –
Пусть громче в прессе голосят! –
На все его владенья в евро
(Там где-то тысяч шестьдесят).
Протест? Не стоит и пытаться.
На то и бездна, чтоб без дна.
Вопрос – чем будет он питаться?
Но пища гению вредна.

Кирилл Серебренников – гений,
Но в чем, спросить не премину?
А в том, как в несколько мгновений
Он проявил свою страну.
Ведь в чем задача режиссера?
Не в съемках, не в спектаклях, ать,
А в том, как явственно и споро
Все это дело проявлять.

Материал вышел в издании «Собеседник» №43-2017 под заголовком «Бессеребренников».

Оригинал — «Собеседник»

Стихи по случаю 30-летия популярной юмористической передачи.

Дубовицкая Регина,
Неземное существо,
Наша главная богиня
Не рискну сказать чего!
Эталон (подставьте слово) –
Раньше «Дома» и Собчак,
Соловьева, Киселева –
Это именно «Аншлаг».
Это шоу дно пробило,
И огромная страна –
От титана до дебила –
С той поры живет без дна.

Вся страна, забывши прочих,
Обсуждала твой «Аншлаг»:
Почему они хохочут?
Где берут таких – и как?
Нам вокруг таких не видно.
Может, зрители твои
Тайно вывелись гибридно
В засекреченном НИИ?
Впрочем, в нынешней России,
Полной смеха и цепей,
Все давно уже такие,
А вглядишься – и глупей.

Мы живем не при рейхстаге,
Мы живем не при вожде –
Мы давно уже в «Аншлаге».
Потому что он везде.
И сидящего под флагом
Эталона пустоты
Снова выберут с аншлагом –
Он бессменен, как и ты.
Будь же счастлива, Регина,
Кто не с нами, тот пошляк!
Нам весь мир теперь чужбина,
А Отечество – «Аншлаг»!

Оригинал — «Собеседник»

В тридцатые годы прошлого века в России – точнее, в СССР – очень любили вспоминать о кровавых репрессиях царских времен. И Николай был Кровавый, и с декабристами как ужасно обошлись, и лейтенанта Шмидта расстреляли, и столыпинские галстуки, и пугачевская казнь, и даже Пушкин с Лермонтовым были жертвы царского режима, вон и столетия их роковых дуэлей так славно совпали со сталинским террором. Это и было ноу-хау: одной рукой воздвигать монументы невинно умученным, другой – умучивать невинных в масштабах, многократно превосходящих все кошмары царизма.

Сейчас у нас, конечно, тех масштабов нет. Но ситуация повторяется буквально: с одной стороны, воздвигается Стена скорби, сконструированная Франгуляном, и представители московских властей, потративших на монумент немалые средства, так прямо и заявляют: это наш ответ на вечные вопросы, осуждаем ли мы сталинизм. Осуждаем, чтим погибших и так далее. А с другой стороны – сажают, хоть и под домашний арест, по «театральному делу», по обвинениям совершенно абсурдным, а что уж там делается по стране в целом – показывает всем дело историка Дмитриева, обвиненного в распространении порнографии за то, что фотографировал приемную дочь, причем никому этих фотографий не показывал. Для выяснения обстоятельств сталинских расстрелов и увековечивания памяти жертв Дмитриев сделал больше, чем все современные историки, вместе взятые, и в день открытия Стены скорби он сидит, так что это скорбь и по нему.

К Соловецкому камню в канун Дня памяти жертв политических репрессий пришло в воскресенье, 29 октября, больше народу, чем во все предыдущие годы. Но системе-то до этого дела нет, ей все равно, какие там памятники ставят и какие слова около них говорят. Она сама – огромный памятник Сталину, нерушимая стена скорби, цинизма и насилия. И состояние населения нынче похуже, чем 80 лет назад, – потому что тогда они больше боялись и меньше знали, и не понимали еще, чем все это кончится. А сегодня все понимают – и все еще лежат, как тот Соловецкий камень, под который сколько крови ни теки – он все равно не сдвинется.

Так зачем нам ставить памятники и тратить деньги, если мы сами – идеальный и абсолютный памятник, непроницаемая стена и лежачий камень, которые так наглядно друг с другом гармонируют? Может, думаю я, ужасаясь сам себе, и вправду надо было бы потратить эти деньги на помощь инвалидам? От этого хоть что-нибудь изменилось бы к лучшему, и выглядело бы это не так цинично, как воздвигать стены скорби и продолжать все то же самое.

Оригинал — «Собеседник»

25 октября 2017

Хайперша Собчак

Креативный редактор «Собеседника» Дмитрий Быков в стихах – о выдвижении Ксении Собчак в президенты на выборы-2018.

Крестница Владимира Путина переполошила общество, объявив о своем намерении участвовать в президентских выборах 2018 года. Новость вызвала противоречивую реакцию политиков и политологов, а нашего поэтического обозревателя вдохновила на следующие строки.

Из цикла «Двадцать сонетов к Ксении Собчак»

Писать теперь придется о Собчак:
Шум постоянен, хайп ежеминутен.
Мы исчерпали рифмы к слову «Путин»,
И наше дело, в сущности, табак.
А на «Собчак» – лишь память я напряг,
И понеслось: кулак, ГУЛАГ (с чего бы?),
Иссяк, запряг, напряг, набряк (от злобы),
Косяк, никак, чувак, общак, форшмак…

Он утомил – она свежа, чиста,
Жизнь начинает с нового листа –
Не хочешь быть рабом, так и не будь им!
Все за нее – юнцы и полусвет.
И даже жаль, что в шесть ближайших лет
Опять искать придется рифму к «Путин».

Есть два лица у нынешней России,
Вне Путина Россия тоже есть,
И это цифры лживые, кривые –
14 на 86.
Есть только два серьезных кандидата –
Ж., М. и З. мы можем не считать.
Он небогат – зато она богата,
Красива, состоятельна и мать.

Хоть у обоих питерская школа,
Но в остальном судьба их развела:
Два образа, два возраста, два пола,
Две головы российского орла:
Мураш и стрекоза! Тамбов и Ницца!
Я думаю, им надо пожениться.

Оригинал на «Собеседнике»

18 октября 2017

Харвинаш

Влиятельного голливудского продюсера Харви Вайнштейна заподозрили в серийных сексуальных домогательствах. Нашли чем удивить!

Похотливого Харви Вайнштейна,
Оскорбителя девичьих чувств,
Защищать не хочу совершенно,
Да и в травлю охотно включусь.
Но добавлю: защита Вайнштейна
Даром тратит его миллион.
Он хитрец, и богач, и еврей — но 
Защищался неправильно он.
Наш герой, что над Родиной реет —
И прореет еще до хрена, —
Всю страну невозбранно имеет,
И при этом довольна она.
Да, Вайнштейна, естественно, на кол.
Да, в отелях, шале и шато
Он актрис, разумеется, трахал,
Но когда бы не Харви — то кто?!
Торнтон? Питт? Приведите примеры!
Тарантино с повадкой свиньи?
Не смешите мои «Искандеры»,
«Тополя» не смешите мои!
Кто, простите, у вас идеален?
Вон Полански вообще педофил;
Аффлек, Гибсон… а старенький Аллен
Что с приемною дочкой творил?!
Эта грязь, эта травля… О боже!
Он же гений! Ему же дано!
Да, жена его бросила. Что же?
Он отныне женат на кино.
Все сношались, а Харви — не вправе:
Юдофобия, радости масс…
Зря стараетесь! На переправе
Не меняет коней Miramax.
И спросить бы в конце канители
Всех еще не сошедших с ума:
Может быть, они сами хотели?
Вон Россия же хочет сама!

Оригинал — «Собеседник»

О Всемирном фестивале молодежи и студентов в Сочи.

Фестиваль (не только молодежи и студентов) в переводе – праздник, он и был праздником в 1957 году, ровно 60 лет назад. Конечно, тогда это был праздник падения железного занавеса, и гнет еще не забылся, и свежа была память об ужасном начале пятидесятых, и всего год, как прошел ХХ съезд.

Нынешний фестиваль открылся в Сочи, в Москве по случаю его открытия обещали разогнать облака (не разогнали), сочинские торжества открыл лично Путин, и видно было, до чего ему не о чем говорить с участниками и гостями. Он сказал о важности совместной работы, о переходе от конкуренции к сотрудничеству, дал понять, что Россия считает себя Европой, и поделился свежей мыслью о том, что от большого количества пластика в Мировом океане повышается температура воды.

Московское шествие по случаю открытия, названное почему-то карнавалом, поражало унылостью. Да и то сказать, ребята, что мы празднуем со всем этим диким количеством охраны и прочей бюрократии? Тогда это был праздник единства молодежи, и хороша или плоха была советская идеология, но это был еще и праздник интернационального единства молодых против богатых. Борьба за мир тогда понималась в классовом смысле: социалисты – за мир, капиталисты – за хищнический передел. С тех пор идеология многократно поменялась, идеологические границы размылись, а государственные укрепились; поди пойми, какие ценности олицетворяет нынешняя Россия. Фестивали молодежи и студентов давно утратили социальный смысл, но могли оставаться хотя бы праздниками общения; сейчас, когда с российской стороны на них отбираются главным образом молодые карьеристы – какое уж там веселье и какие дискуссии!

И рад бы я сказать, что в России еще будут праздники и фестивали – достаточно лишь поменять власть или климат… Но общественный наш климат так же неизменен, как и природный. В 1957 году было на что надеяться: сначала – на отчищенный ленинизм, потом – на социализм с человеческим лицом, потом – на вестернизацию, потом – на державность… Сегодня скомпрометировано все, включая русскую идею. Первый признак конца империи – это когда в ней не бывает праздников; последняя волна всенародного счастья была тут, кажется, связана с захватом Крыма, который осмеливались сравнивать даже с полетом Гагарина, – но праздник, на котором половина населения стыдливо опускает глаза, уже не может называться праздником. С тех пор были испакощены последние общие символы и праздники; теперь и на фестивале – который кое-кто еще помнит, пусть детской памятью – поставили серое пятно. Чего вы стараетесь, ребята, кого хотите обмануть? Все кончено. Это большими буквами читается поперек летящего голубка на фестивальной эмблеме.

Оригинал — «Собеседник»

7 октября от нас ушел совершенно необыкновенный человек — академик Вячеслав Иванов.

Самая распространенная русская фамилия, вопреки штампованному утверждению, не Иванов, а Смирнов, и это многое объясняет. Вячеслав Всеволодович Иванов воплощал собой как раз другую, не смирную Россию. У нас обычно чем титулованней и увенчанней, тем лояльней. Иванов был, безусловно, самым известным российским гуманитарием в мире, и он эту традицию ломал, потому что «при государстве» не был, в советы по культуре не входил, на фоне президента не позировал и говорил о власти такие отчаянные резкости, какие не всякий оппозиционер себе позволял. «Я в его лице читаю смесь трусости, небольшого ума, бездарности и каких-то подавленных комплексов, которые делают его очень опасной личностью. Боюсь, что он вообразил себя воплощением национального духа или что-то в этом роде есть у него» — ничего, правда? При этом Иванов до последних месяцев преподавал, печатался, давал интервью, воспитывал учеников, вызывал полемику, не бронзовел и не засахаривался, и вообще меньше всего был похож на патриарха. Потому что от патриарха требуется главное — не меняться.

Случилось так, что о смерти Иванова я узнал в гостях у Евгения Ройзмана, и Ройзман — сам профессиональный историк — сказал: «В отличие от N, Иванов никогда не был символом. Потому что в России, как только ты становишься символом и отходишь от профессиональных занятий, немедленно начинаешь символизировать что-то другое». Это довольно жестокие, но верные слова, и сколько у нас в официальной культуре таких символов, давно утративших собственное означаемое, если уж прибегать к привычной Иванову семиотической терминологии! Семиотика в советскую эпоху полулегально существовала именно потому, что слишком многие знаковые системы оказывались на поверку пустыми оболочками, а языки советской идеологии демонстрировали удручающую пустотность.

Он занимался самым интересным и сложным на свете — антропологией, все прочие его интересы — языкознание, история, литературоведение — вытекали из этого: какова структура человеческой личности, как эта личность выражает себя и каковы ее главные цели. Все, о чем он говорил, было прежде всего интересно, поскольку касалось главного. Именно человеческого было в нем очень много: тут и пристрастность, и тщеславие, несколько даже педалируемое, — но ведь только человеческое и хорошо, потому что все остальное ужасно скучно. В наше время слова «Иванов из Москвы» стали обозначать совершенно конкретного человека, действительно известного всем русским. И это был едва ли не самый необычный человек в нынешней России.

Оригинал

10 октября 2017

Лёша и Вова


Лёша и Вова 
(баллада)

Пока Навальный двадцать суток
Сидит, качая там права, – 
Его считают, кроме шуток, 
Российской властью номер два.
Конечно, власть сегодня Вова,
Герой труда и патриот,
А Лёше трудно и хреново…

Но может быть, наоборот.

Пока Навальный двадцать суток
Сидит – и с виду даже рад,
И шлет на митинги малюток,
И ест привычный доширак, – 
ОМОН, сияя, как икона,
Стоит, как требует народ,
На страже мира и закона…

Но может быть, наоборот.


Пока Навальный двадцать суток
Томится, в камеру зашит, – 
Толпа лохов и проституток
На поле Марсово спешит.
Им заплатили из Госдепа
От тиллерсоновских щедрот,
Но есть дубинка, наша скрепа!

А может быть, наоборот.

Случатся выборы, и Вова
Опять пройдется по Кремлю,
Не слыша массового зова
Пустить преемника к рулю.
Россия будет тем же местом,
Страной поклонов и болот*,
А Лёша будет под арестом…

Но может быть, наоборот.

*Намек на главные точки уличной активности – Поклонную гору и Болотную площадь.

* * *

Материал вышел в издании «Собеседник» №39-2017.

Оригинал — «Собеседник»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире