bogomolov_y

Юрий Богомолов

10 ноября 2017

F

Троцкий взял все грехи революции, ее бесов Ленина и Сталина, а также ужасы ее последствий на себя.
И чистосердечное признание в преступлении против человечности оказалось паче гордости. А старческая клюка супротив стального ледоруба все равно, как плеть против обуха.

Так может, это Троцкий — вечно живой и к тому же самый человечный. И не тот труп лежит в Мавзолее. Опять царь не настоящий.

Незадолго до смерти живой Троцкий побеседовал с покойным Лениным. Примерно, как Иван Карамазов — с Чертом. Или как хотел бы поговорить Пастернак со Сталиным.

Из сериала понятно, что карьере великого революционера серьезной помехой стал пятый пункт.
Почему-то вспомнился Михаил Светлов. Подбегает к нему поклонница: «Михал Аркадьевич говорят, что вы — еврей». — «Ну, что вы, голубушка, это я сегодня, просто плохо выгляжу».

Так уж сложилось во мнении народном, что евреи плохо выглядят, за исключением Владимира Соловьева.
Так или иначе, но Первый канал пообещал на днях поведать подлинную историю Льва Троцкого в сугубо документальном фильме.
Ждем-с.

С Парвусом все понятно: он желает разорения России. С Лениным — тоже: он мечтает о ее процветании. Цели разные, а средство одно — Революция. Тогда хрен редьки не слаще. Хотиненко считает, что Ленин слаще. Парвус к тому же клиент публичного дома, а у Ленина жена и любовница.

Сколько же человечности обнаружил Хотиненко в Ленине: супчик из миски черпает, посуду за собой и за гостями помыл…
Главное ушки на кепке. Любовница попросила будущего вождя их спрятать, и он покорился. Жене это не понравилось, и он ее убедил, что это не повод для ревности. Поводом мог бы стать страстный поцелуй товарища Ленина и товарища Арманд, но Надежда Константиновна, замученная «базедкой», слава богу, его не видела.

На следующий день на другом канале предстояла встреча с Троцким, которому, как известно, тоже ничто человеческое не чуждо. Но только в иной пропорции с бесчеловечностью.

После двух серий и с «Троцким» все понятно. Если Ленин — марксист, то Троцкий — фрейдист. Революция для него — форма конвертации его избыточной похоти. А Сталин — его незаконорожденное дитя. Такой Смердяков, который и прикончит своего грешного папу не топором, так ледорубом.

Это ведь все не киноискусство. Это такое мифотворчество. Как, впрочем, и довоенная кинолениниана.

А ведь можно было достойно отметить столетие показом фильмов — «Комедия строго режима» по Довлатову (про технологию революционного порыва) и «Телец» Сокурова (про непосредственное его последствие для человека, оседлавшего революцию).

Ну вот, НТВ с Норкиным и Беловой оседлали волну слухов, запущенных президентом о биологическом оружии. Мы опять в осаде. Как немного нам надо, чтобы сочинить крутой блокбастер. Украину уже разобрали на биоресурсы для трансплантации и т.д. А в РФ вот-вот повадится по картошку колорадский жук. Давно с ним не виделись. К тому же американцы работают над программой управляемых метеоритов, чтобы уронить один из них на территорию РФ.

Лет пять тому назад Андрей Лошак в сотрудничестве с Павлом Бардиным сделали пародийно-документальный сериал «Россия. Полное затмение», где авторы собрали мифогенный мусор и разместили его в эфире НТВ. Кто-то ужаснулся. Кто-то посмеялся.
Над кем смеялись? Теперь это предмет для конспирологических гипотез.

Прежде шарлатаны, колдуны и гадалки все больше опирались на мистические и прочие потусторонние бредни. Теперь они апеллируют к науке. Разумеется, не к ней самой, а к ее антуражу и к ее лексике. На экране мы видим людей в белых халатах, сосредоточенно вглядывающихся в мониторы компьютеров, на которых кучкуются микроорганизмы. А из-за кадра горохом сыпется наукообразная абракадабра: «гамаизлучения», «тумблерная томография», «органическая мутация», «эфирные шлаки», «телебулия», «нулевой кадр». Похоже на технологию гротескного вранья Ноздрева про Чичикова и якобы похищенную им губернаторскую дочку. Жители города N… знали цену словам Ноздрева, но ведь верили, потому что слышали от него то, что сами себе готовы были наврать. «Правда ли, что Чичиков – Напалеон?» — «Правда». «Правда ли, что Ельцин оказался жидомасоном?» — «Чистая правда!» — хором готова ответить толпа.

В том и особенность этой работы Андрея Лошака и примкнувшего к нему Павла Бардина: она одним сатирическим острием направлена против коллег, занимающихся телевизионным наперстничеством, а другим – против той части телеаудитории, что предпочитает реальности, ее мифическую подделку.

Именно эту часть аудитории Лошак и ткнул носом в то, отчего она кайфовала и кайфует. Кто-то будет говорить (уже говорят), как это неблагородно со стороны уважаемого, интеллигентного, талантливого журналиста. Но ведь не он первый так неделикатно обошелся с публикой. Был еще Зощенко, который не столько смеялся над властью, сколько над так называемым «простым народом». В еще большей степени в этом «повинен» Хармс, выволокший на свет божий все клише и штампы простонародного подсознания о высоком и непонятном и подверг их жесткому осмеянию.

Шутки в сторону. Россия на наших глазах, на глазах телезрителей погружается во тьму мракобесия в научно-популярной упаковке.

Его оказывается еще задевают намеки и упреки на собственную непорядочность: «На трагедии, которая случилась с Фельгенгауэр по вине сумасшедшего, пытаться найти политическую подоплеку неприлично. И когда, говоря языком молодежи, некоторые просто хайпят на этой трагедии – это дважды неприлично». Ирина Петровская в «Новой газете» напомнила приличному  господину Соловьеву высказывание, которое прозвучало в его эфире на радиостанции «Вести»:  «Вы, Ларина, просто дрянь! И начальник ваш — весь трясущий своими седыми взлохмаченными кудрями, вечно пытающийся пролезать в  какую-нибудь очередную начальственную задницу — такая же дрянь». А вот это разве не подстрекательство: «Никто ничего не делает, чтобы заткнуть их поганые рты. Оскорбляют Россию, президента, россиян — и ничего» под одобрительное хозяина эфира: «Ну да». Это значит, прилично. Когда нашелся Смердяков, который реализовал чаемое современным Иваном Карамазовым, тут то Соловьев вместе со своими соучастниками и схватились за шапки: «Нет, мы -— противники насилия! Это вы, либералы, как унтер-офицерские вдовы, себя порете, калечите, убиваете…». Есть еще один побочный эффект нервной реакции господ пропагандистов Соловьева, Киселева и прочих. Их все-таки, задевает черные разводы агрессивной пропаганды на их государственных френчах. Им хочется казаться профессиональными журналистами. Когда Соловьев со своим шоу стал регулярно выходить в ночи, я подумал: какой просчет, какой зритель доживет до двух часов ночи. Выяснилось, что был в этом расчет. Соловьев демонизировал себя. В  неизменном черном одеянии «яко тать в нощи приближается». Приблизился, сделал черное дело, а теперь голубем мира прикидывается.

 

Финал «Спящих» — заявка на следующий сезон. И еще тупая пародия на ту сцену из Штирлица, где герой в кабаке под лирическое соло Таривердиева трогательно переглядывается с женой. Здесь же новоявленный Штирлиц вдумчиво всматривается в зарешеченное лицо любимой женщины под фортепьяно. После чего твердо обещает: «я тебя вытащу». Конечно, вытащит. Кто бы сомневался в способностях… господина Минаева. Впрочем, сам сериал смотрится как заявка на беллетристическое и более того — мифологическое оформление нынешней госпропаганды. «Пора просыпаться!», — велено мастерам культуры. В 30-е годы минувшего столетия было , кому проснуться — Эйзену, Пудовкину, Довженко, Вертову, бр. Васильевым и т.д. На двигателе, питаемом энергией заблуждения, они рванули в мифическую Коммуну с остановкой в реальном ГУЛАГЕ. Воздвигли мифологический Советский мир, от которого сегодня остались руины. А кого сегодня можно разбудить и возбудить , кроме Быкова, Пиманова, Бортко и Шахназарова?..

Как-то так получилось, что «Ученик» Серебренникова прошел мимо меня. Или точнее — я мимо него. Теперь я его посмотрел и должен согласиться с теми, кто полагают, что эта картина послужила чем-то вроде детонатора в процессе над режиссером фильма. Были и другие импульсы, разумеется. В том числе и финансовые. Но эти мотивы послужили чем-то вроде дымовой завесы, за которой пылала озлобленность на открытое почти плакатное высказывание автора в адрес идеологической обновки нынешнего режима.

Нынешний ученик в какой-то мере — родственная душа другого ученика —Плюмбума из одноименного фильма Абдрашитова и Миндадзе, снятого в 1987-м году.

И тот, и этот—моралисты. Оба — плюмбумы. То есть — свинцовые моралисты.

Оба — воинственные, агрессивные в борьбе с безнравственностью.

Для обоих морализм такая дубинка, с которой они ополчаются на Порок, а побеждают Жизнь в отдельно взятом социуме.

Оба жестко спрашивают с родителей. Руслан — с отца. Вениамин — с матери.

Но при всем сходстве свинцовых мальчиков нельзя не обратить внимания на несходство сходного, как сказал бы Виктор Шкловский.

Руслан — не фанат нравственности и законопослушания. Он всего лишь — карьерный моралист. Такие, как он, после крушения коммунистической скрепы станут православными карьеристами. Не такими, как Вениамин, но такими, как Мединский.

Собственно, свинцовый мальчик Вениамин — это художественный прототип нашей современницы — госпожи Поклонской.

Вениамин же — крайний случай. Он — маньяк нравственности, вышедший из под контроля и Церкви, и Государства.

Он, разумеется, кривое зеркало, но на удивление точно отразившее откровенные помыслы наших духовных и административных пастырей. Вот это, вероятнее всего, и задело, и  разожгло ненависть к самому фильму и бескомпромиссную неприязнь к его автору.

Так что, чтобы не рассказывали инициаторы и сторонники судебного преследования Серебренникова, будто его судят не за творчество, судят его все-таки за творчество.

Текст Вырыпаева и отклики на него отчетливо обозначили давно нзревавшую коллизию. Авторитарный режим возвел Стену, которая требует у творческой интеллигенции присяги на верность и на лояльность. Далее возможны варианты наших ответов. Кто-то уже поспешил с выражением верноподданических чувств к ней и с готовностью ее укрепить. Кто-то напротив, готов биться о нее головой. Кто-то надеется прорыть под ней туннель. Кто-то полагает возможным просверлить в ней для своих нужд персональную дырочку. Как это было в случае с железным занавесом. Можно попробовать ее не заметить. Самая сладкая убежденность: можно подняться над Стеной и с высокого дерева насылать Чуму по обе ее стороны. Вырыпаев же предложил творческой интеллигенции, как я понял, солидарно-моральный бойкот и Стене, и ее функционерам. А уж в каком формате он будет реализован -— это вопрос индивидуального выбора.

Чего, все-таки, не достает нынешнему правящему классу, так это позитивной идеологии.
Буржуазное процветание – слишком хлопотно, марксизм отсырел, ксенофобия – слишком неприлична. Демократия? И не говорите нам о ней. Либерализм? Боже упаси.

Как ни крути, остается пламенное государстволюбие. Причем персонифицированное. Вот оно в последнее время и сделалось главной заботой правящего класса. И все идет к тому, что в 2018 году состоятся не выборы президента, а его аккламация, ВОЗГЛАШЕНИЕ в переводе с греческого, процедура известная со времен древне-греческой Спарты и древнего Рима.

Пример ее был явлен и сравнительно недавно. На съезде ОНФ в 2013-ом году режиссер Говорухин бросил в зал: «Ну а теперь я вынужден задать самый дурацкий вопрос: кого бы хотели видеть лидером нашего движения?» И тут ему зал выкрикнул хором: «Путин» и стал скандировать «Пу-тин! Пу-тин!».

Только на все это надо заметить, что фетишизация государства столь же для него разрушительна, как и непосредственное его разрушение.

«Нелюбовь» Звягинцева началась неторопливой панорамой по сухостою в лесу: неживые деревья с искривленными позвоночниками, покосившиеся, отвалившиеся, согбенные и безнадежно несчастные. Мелькнул обнаженный корень дерева. Он еще раз попадется на глаза, но уже вырванным из  земли, когда волонтеры будут прочесывать лес в поисках исчезнувшего мальчика.

С высокого края оврага открылся вид на другой лес – лес бетонных многоэтажек, вытянувшихся по стойке «смирно». Москва реновационная?..  

Герои, что бесхарактерны и  безличны как новые дома, скучны как сухой валежник в запущенном лесу. В них ни лирики, ни романтики, ни загадочности, ни простого человеческого обаяния. Они по-человечески неинтересны. Но это выбор авторов.

Несогласные с фильмом не могут допустить, что неинтересных людей нет, или: что нет простых людей. А они есть и  их довольно много. И гораздо больше, чем интересных и сложных. И их совершенно невозможно препарировать, исследовать, объяснять… Они лишены объема. Такой человек прост, как страница, вырванная из блокнота. Либо она пустая, либо – исчиркана не пойми, как и чем. Что, впрочем, не помешало русским классикам наградить этот люд статусом «священной коровы».

Автор «Войны и мира» вывел в  качестве представителя такового мужика Платона Каратаева. И тем не менее граф Лев Николаевич Толстой предварил первую публикацию своего романа самокритичным разъяснением:

«Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.

   Может быть, это нехорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но, со всем моим желанием иметь как можно больше читателей, я не могу угодить такому вкусу, по многим причинам».

И далее причины. Их штук семь. Одна из ключевых:

«… Жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков для меня представляется однообразною и скучною, и все действия этих людей мне представляются вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей. Ежели и не все действия этих людей вытекают из этих пружин, то действия их так застилаются этими побуждениями, что трудно их понимать и потому описывать».

Вкусовая: «…жизнь этих людей некрасива».

Оскорбительная: «…я  никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и  чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т.п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает лошадь, когда везет бочку».

Впрочем, как мы знаем, жизнь и культура так или иначе побудили писателей попытаться понять, что думает «священная корова», когда ее доят, и о чем может размышлять лошадь, когда везет бочку. И граф пытался понять, и менее высокородные литераторы Достоевский, Островский, Чехов, Горький, Платонов немало преуспели по этой части. Но тут надо признать, что и купцов, кучеров, семинаристов и будочников, и лавочников коснулась тень просвещения и  окультуривания, а с ней пробудилась охота к рефлексии, пусть и неловкая, смешная, как у чеховского Апломбова, поминающего не к месту про Спинозу. Или агрессивная, как у шукшинского Глеба Капустина, слышавшего звон про первичность материи. Наметился процесс окультуривания тех слоев населения, которые имел в виду Толстой.

Процесс шел зигзагообразно и разнонаправлено. Репрессии, ГУЛАГ, войны, жесткие режимы, оттепельные послабления, -— все это нагибало и распрямляло «простых людей». И снова нагибало, расплющивало и  опустошало их.

Нынешнее отупение «священной коровы» стало столь очевидным, что последний фильм Звягинцева, отразивший его, не мог не вызвать резкого общественного сотрясения. И причем в первую очередь не на политической подкладке, а на почве гуманитарной. Как в случае с балабановским «Грузом 200». Но тогда кто-то мог обольщаться, что это не про настоящее. Про советское прошлое. Тогда мы как-то не отдавали отчет, что на  кону стоит не просто человеческая жизнь, но собственно – человечность, исчезновение которой и будет означать конец человеческой (в смысле человечной) цивилизации.

Теперь «свидетельские показания» об идущей на убыль, издыхающей человечности дают фильмы Звягинцева. И зло в «Елене» уже воспринимается как нечто рациональное в этом рациональном из миров. Успешный предприниматель берет в жены медсестру, что так профессионально его выхаживала в больнице. Она столь же добросовестна в ведении домашнего хозяйства, как и в исполнении супружеских обязанностей в постели. Но и она, простая русская женщина, воплощенная доброта, из рациональных соображений отправляет на тот свет своего мужа-благодетеля, брак с которым был заключен явно не на Небесах. Да и в отношениях отца с родной дочерью нельзя было заметить особой теплоты.

Нелюбовь уже в «Елене» стала подспудным лейтмотивом, ровным потоком текущей повседневности. И обернулась корыстным преступлением. Но таким мирным, таким будничным, таким не слышным…

Еще одним «грузом 200» стало больше.

В «Левиафане» Зло безлично и безбожно. Оно овладело государством. Оно стало им. И оказалось несовместным с человечным человеком.

Тут уже сама человечность – «груз 200».

***  

Где-то в начале 10-х ожидался конец Света. Федеральные каналы усердно нас, телезрителей, готовили к его встрече. Было множество и спекуляций, и розыгрышей. Ближе к сегодняшнему дню шутки кончились. Но, как это часто бывает, вчера наступило внезапно. Сегодня мы живем уже после конца Света. Но живем так, как если бы он не наступил.

Об этом как раз и последний фильм Звягинцева «Нелюбовь». О житье-бытье, оторванном от прошлого, безразличном к будущему. О людях, из которых выкачена какая-либо мораль, самобытность, живая любознательность или просто характерность. Лица неинтересные. У офисного труженника Бориса – очевидно безвольное. У его супруги Евгении, с которой он разводится, – каменное. Секс есть, но отдельный от чувств. И деторождение – не цель, а его нечаянное последствие, осложняющее течение зарегламентированной жизни. И все повязаны зависимостями – кто от прибыльной службы, кто от нечаянной дружбы. Кто-то не может отлепиться от смартфона, кто-то – от телевизора.

Вот собственно мы и вернулись на круги своя.

На круги вынужденного интереса к неинтересным людям. И пришлось художнику Звягинцеву заняться жизнью тех людей, что представлялась когда-то Толстому «однообразною и  скучною», а действия ее фигурантов казались ему «вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и  материальных страстей».

Таких персонажей и вправду, неинтересно интерпретировать, да и бессмысленно что-либо с ними делать. Звягинцев ничего и не делает. Он их наблюдает. Но уже не как доктор-диагност Бвлвбанов, а  как врач-патологоанатом.

Речь не о тех его клиентах, что по другую сторону Жизни, а о тех, кто по другую сторону Добра и Зла.

Режисер холодно и  беспристрастно засвидетельствовал последний вздох человечности, предсмертный ее  вскрик (у матери) и всхлип (у отца), последнюю ее конвульсию. Это когда родители потерявшегося ребенка увидели в морге обезображенный труп мальчика.

Еще один «груз 200». Увы, безымянный.

И толи женщина не смогла опознать в нем своего сына, толи отреклась от него окончательно и бесповоротно…

…Между берегами обезображенного леса и урбанизированой реальности сгинул подросток, который в нелюбви был зачат и нелюбовью окружен. Волонтеры попытались спасти его, но тщетно. Чужие для мальчика дяди и тети даны общим планом, почти не персонифицированы. Но едва они сбиваются в группу, почему-то легче становится на душе. Потому, наверное, что это неформальная, но деятельная душевная солидарность.  

Человеческая (в смысле – человечная) цивилизация увидена и опознана художником на изломе.

И снова, как у  пушкинского Бориса Годунова, мальчики кровавые в глазах. А также – без вести пропавшие, якобы распятые, реально раздавленные, расстрелянные, утонувшие и  т.д. и т.п.  

И с нами многоголовый Левиафан во плоти телеведущего Дмитрия Киселева.

«Мать-героиня» пропавшего ребенка, оторвавшись от ящика с Левиафаном-Киселевым и от смартфона с эсемесками, натянув на себя спортивную футболку с надписью на  груди «ROSSIA», выходит на балкон, становится на тренажер с движущейся дорожкой. И  начинается бег на месте не без символического экивока в сторону России без кавычек.

Конечно, уместен сакраментальный вопрос: насколько адекватно отражена в  фильме сегодняшняя Россия, бодро шагающая навстречу выборам в 2018-м году?  

Допустим: не адекватно, но тренд-то схвачен точно, и выглядит он более, чем  убедительным.

Такова уж участь художественных прозрений; они не всегда угадывают будущее в подробностях и в осложнениях, но почти всегда верно указывают направления к  нему, оставляя за нами право выбора. Это история не знает сослагательного наклонения, а современность его не может не знать.

Другое дело, если не хочет знать.

«Анна Каренина» по количеству экранизаций на втором месте после «Шерлока Холмса».

Что-то есть в обоих литературных первоисточниках, что провоцирует кинематографистов на создание все новых и новых их версий.

В том, что касается «Холмса», то здесь все более или менее ясно. Детективные подвиги обоих популярных сыскарей – это игра. Игра по понятным правилам. Игра не мудренее шахматной. Есть разлинованная доска, на ней фигуры разного достоинства, каждая из которых строго регламентирована в своем поведении на доске. Все ходы их, как сказал бы один из васюкинцев, записаны. Сюжетные положения предписаны. Тем не менее, перед игроками (сценаристами и режиссерами) открываются неисчерпаемые возможности комбинационных интриг. Разумеется, красота и глубина сыгранных партий зависит от мастерства и таланта гроссмейстеров кино.

Игра в Холмса и Ватсона самоцельна. Всякий раз зритель ждет что-то новенькое, но не прочь посмаковать и старенькое, если оно в свое время чем-то его зацепило. Количество телевизионных повторов масленниковской версии, я думаю, перевалило за сотню. Пересматривать ее такое же удовольствие, как для шахматных гурманов разбирать бессмертную партию, например, Андерсена.

То есть игра в «Шерлока Холмса» – это карнавальное удовольствие.

Интерес кинематографистов к «Анне Карениной» – другой случай.

Сдается мне, что в новейшее время наиболее живучие создания литературной классики могут все больше претендовать на роль телевизионного формата. И «Анна Каренина» из их числа, хотя бы потому, что в сердцевине этого литературного сочинения универсальная матрица человеческих отношений со всеми их радостями и противоречиями, с многочисленными правдами и разнообразными самообманами.

Когда Толстой только подступился к работе над романом, то решил, что скоро справится с его написанием. Возможно, потому, что ему казалась очевидной моральная неправота Анны, и, что правда – одна и заключена она в неправде Анны, бремени которой сама героиня не вынесла.

В дальнейшем автор не мог не почувствовать, что мир, в котором росла и жила Анна Облонская в девичестве уже не столь гармоничен и равновесен как тот, в котором выросла пушкинская Татьяна, да и нравственный закон, что внутри человека не столь непререкаем.

«Она другому отдана», но уже не может поручиться, что будет век ему верна. Несмотря на всю свою человеческую порядочность.

Толстой мог бы назвать свой роман, как и Достоевский – «Преступление и наказание». Но ограничился эпиграфом: «Мне отмщение, и аз воздам».

Роман писался долго и трудно. Слишком много правд, драм и душевных травм обступило автора по ходу повествования. И читателю роман в конечном итоге предстал вполне полифоничным и достаточно открытым в своем прочтении и толковании.
Другое дело, что читатель слишком долго не принимал рассудком и сердцем правоты других героев. Все внимание и сочувствие отдавалось Анне.

Большая же часть экранизаций этого романа мотивирована стремлением предоставить для той или иной выдающейся актрисы площадку для бенефиса. Таковой в частности явилась экранизация Александра Зархи с Татьяной Самойловой в главной роли.

Экранизация Сергея Соловьева переключила внимание на драму Каренина. Обыкновенно подчеркивалось, что этот герой – удачливый карьерист, человек без сердца, жестко обусловленный необходимостью следовать функциональным обязанностям ответственного чиновника и подчиняться правилам этикета высшего света. Каким неприятным, занудным персонажем выглядел Каренин (Николай Гриценко) в фильме Зархи… И, казалось, необъяснимым, как героиня Татьяны Самойловой, первой красавицы советского экрана, могла по доброй воле выйти замуж за такого, мягко говоря, неприятного мужчину. Понятно, что ни в какое сравнение он не мог пойти с Вронским Василия Ланового, статным молодцом и «первым любовником» во всех передрягах на сцене Вахтанговского театра.

У Соловьева Каренин (Олег Янковский) – мужчина привлекательный и приятный во всех отношениях. А Вронского, напротив, играет артист ничем не замечательной наружности. Так что мотив внезапной страсти несколько бледнеет. И вообще, Анна в исполнении Татьяны Друбич не выглядит роковой красавицей. В этой ситуации она уже смотрится не жертвой обстоятельств, а одним из тех обстоятельств, что стало причиной несчастия близкого ей человека, которому, к слову сказать, зритель склонен симпатизировать больше, чем кому бы ни было.

Концепция, как говорится в известном анекдоте, переменилась, и фильм можно было бы поименовать «Алексей Каренин».
Еще резче она обещает перемениться в той экранизации «Анны Карениной», которую задумал Карен Шахназаров. Он пообещал сосредоточиться на драме Вронского. Может, свою картину Шахназаров назовет «Алексей Вронский»?.. Хотя вряд ли. Маркетинговые соображения не позволят. Популярный бренд превыше всего. В том числе, и содержания.

Впрочем, драматург Василий Сигарев написал пьесу по мотивам «Анны Карениной» и не побоялся озаглавить ее «Алексей Каренин». Не побоялся потому, что театральная среда гораздо компактнее киноаудитории. Понятно, что в театре такой заголовок срезонирует и более того способен подогреть интерес публики. А вот предпринятая Светланой Проскуриной экранизация инсценировки Сигарева притаилась под другой заглавной крышей: «До свидания, мама».

Переакцентировка романа оказалась на экране еще более радикальной. На экране не ХIХ, а ХХI век. Герои ничем не исключительны – ни наружностью, ни, как принято говорить, богатым внутренним миром. Это вполне заурядные буржуа среднего достатка. От былого ореола остались только имена: ее зовут Анна, мужа – Алексей, ребенка – Сережа, любовника – тоже Алексей. В основе жениной измены та же иррациональная мотивировка – необъяснимая и неконтролируемая страсть. Опять же роковая конная скачка, обострившая кризис в семейных отношениях героев.
В фильме наши современники то и дело аукаются с персонажами первоисточника. И чем дальше их сюжеты разбегаются, тем выше потребность новейших Карениных не потеряться в дебрях современности. Связующие нити натягиваются и звучат при малейшем к ним прикосновении зрителя – мысленном или эмоциональном. И переобдумывается, и переозвучивается смысл классического сочинения.

Драмы двух мужчин и женщины, выясняющих свои отношения, оборачиваются экзистенциальной драмой ребенка, которому предложен выбор между папой и мамой. А он не хочет выбирать. Да ему и не дают этого права взрослые. Так, понарошку брякнули. Всерьез было сказано, что мама умерла. Он помолился за нее, и Анна нечаянно воскресла. Это случилось в Храме, где они обнялись, и, где снова расстались. И тогда стало понятно, что в мире этого ребенка нет Мамы. И что это общечеловеческая печаль, в сравнении с которой не такими уж драматичными кажутся переживания двух мужчин и одной женщины.

Человечность истончается, меркнет и вот-вот угаснет… Собственно об этом новая версия «Анны Карениной» – «До свидания, мама».

***

Наиболее известные герои классической литературы утвердились в статусе мифологических персонажей: Онегин, Печорин, Чацкий, Молчалин, Хлестаков, Ноздрев, Чичиков, Базаров, Смердяков, Мышкин, Опискин, Глумов, Пришибеев… Это только примеры из русской литературы. Но то же самое можно сказать и про героев Шекспира, Мольера, Диккенса, Бомарше, Уайльда…

Культура не просто их чтит, смахивает с них пыль, холит и лелеет память о них, но ими оперирует в том смысле, что их интерпретирует, ими оттеняет современную реальность. Классические сочинения самые глубокие и убедительные комментаторы новых политических и общественно-социальных реалий. Этим они и живы. Этим жива вся классика. Интерпретации – ее воздух. Актуализация ее – ее естественная потребность.

А в несостоятельных, в неловких и в бездарных потугах маляров негодных или фигляров презренных дотянуться до вершин мировой культуры больше комичного, нежели трагичного. В конце концов, Моцарта, по версии Пушкина, погубил не уличный «скрыпач», а человек высокой музыкальной культуры, знаток и ценитель ее – композитор Сальери.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире