beshegolovko

Карин Беше-Головко

24 августа 2017

F

Борьба ответных мер между США и Россией в разгаре. Когда в декабре прошлого года уходивший президент США Барак Обама срочно выслал 35 российских дипломатов, Россия решила сразу не отвечать симметрично, дать время новому избранному президенту нормализовать отношения. Скоро стало очевидно, что президент Трамп не контролирует ситуацию и Deep State («глубинное государство», как говорят в США, или «система», как говорят в России) сможет-таки последовательно добиться ухудшения российско-американских отношений. По словам председателя Государственной Думы Вячеслава Володина, курс, взятый США, носит «тупиковый характер», а американским парламентариям не хватает умения слышать другое мнение. Но к тому моменту, когда это стало очевидно, время симметричных мер уже прошло, и наступила эра эскалации политических ответов.
После российского решения о приведении в полное соответствие контингента двух дипмиссий, российской и американской, принятого в ответ на американский демарш декабря 2016 года, более 700 американских сотрудников должны, как известно, покинуть Россию до 1 сентября. США, в свою очередь, приняли асимметричные меры и наказали, как кажется на первый взгляд, простых американо-дружелюбных россиян.

В заявлении Дипмиссии США в России можно прочитать такие, откровенно говоря, немножко странные объяснения: «В связи с мерами, принятыми Российской Федерацией по ограничению численности сотрудников дипломатической миссии США в РФ, начиная с 23 августа 2017 года, процедура выдачи неиммиграционных виз по всей России будет приостановлена. Процедура выдачи неиммиграционных виз будет возобновлена, но в значительно сокращенном объеме».

Прежде всего, понятно: идея ограничения выдачи неиммиграционных виз призвана спровоцировать рост народного недовольства, что особенно важно в преддверии президентских выборов 2018 года, когда подавляющее большинство населения, о чем всем прекрасно известно, едино в поддержке внешней политики российского президента. В таких условиях все учебники гласят, что надо «разделять», пусть и по мелочам. Но это далеко не все. Медийный компонент американского ответа не менее важен. Следует искусственно создать очереди в дипмиссию США в Москве, вызывая недовольство тех, кто хочет попасть в США. Далее в дело вступят камеры BBC и CNN, которые покажут «толпы» россиян, желающих покинуть Россию и уехать в США, объяснят всему миру, что их держит «путинская власть», что «репрессивная Россия» снова погрязла в очередях сразу после того, как отказалась от «американского счастья» — знаменитого american way of life и т. д.
Эти аспекты прекрасно поняли в Государственной Думе. Как сказал глава Комитета по международным делам Леонид Слуцкий, «обратите внимание, что на каждом витке этого ухудшения инициатива дальнейшего ухудшения — будь то высылка российских дипломатов, будь то «ампутация» нашей дипломатической собственности или ограничение по местам выдачи виз — исходит всегда от американской стороны». Россия отвечает уже после того, как США приняли анти-российские меры, а США якобы отвечает на действия России, «забывая» при этом о декабрьских событиях и о том, что они сами начали дипломатическое противостояние. Противостояние, корни которого, по мнению Володина, уходят в желание «обвинить» Россию в победе Трампа на выборах президента.
Тем самым на фоне коммуникационной войны про-глобальные СМИ стараются ко всему прочему в очередной раз создать агрессивный образ России, образ страны-агрессора. Если исходить из этой двойственности целей, то надо разделять чисто дипломатические и коммуникационные аспекты противостояния. В дипломатическом плане ухудшение отношений между США и Россией бессмысленно и контрпродуктивно. Но в плане информационной «войны» отвечать каждый раз надо, иначе отсутствие ответа будет просто-напросто признано элементарной капитуляцией со всеми вытекающими последствиями.

Тем более, что значение американских анти-российских мер, в том числе в сфере визовой политики, пока еще не в полном объеме всеми понято. Не будем рассказывать здесь, насколько визовая политика любого государства является частью его soft power. И в части приглашения студентов, лучшие из которых остаются, а большинство остальных распространяют затем положительный образ соответствующего государства и его идеологическую составляющую. И в части т.н. «научного сотрудничества», с помощью которого нередко развиваются чисто политические проекты в виде круглых столов, научные-практических конференций и т.д. Ничего нейтрального во всем этом давно уже нет, на дворе не времена Петра I и даже не XIX век, а много более идеологизированный век XXI.
Неужели кто-то действительно думает, что США просто так откажутся от такого рода оружия? Это означало бы не «ответный удар», а замечательный подарок России. Представьте: студенты российских юрфаков не будут обучаться чудесам американского права, различным «сделкам о признании», искам в защиту однополых пар и других меньшинств, иным формам активизма. Российские уличные оппозиционеры за год до «большого праздника» не будут учиться, как шумно проиграть выборы. Замечательные «анти-путинские» и «анти-российские» НКО не будут принимать участие в master class и общаться с такими мастерами своего дела, о которых можно только мечтать. Выглядело бы странно.

Здесь только два варианта. Либо в США уже поняли, что они напрасно долго тратили много денег и времени на столь бесполезных людей, которые разве что сумели объединить против себя большинство населения и дискредитировать в глазах россиян действительно полезную идею политической оппозиции. Это маловероятно.
Либо США будут продолжать выдавать визы, причем очень быстро, но только демонстративно дискреционным образом. По большому счету именно такой подход мы находим в информационной справке Посольства США в России. Дескать, будут в приоритетном порядке выдавать визы дипломатам; для студентов в начале сентября будет организована специальная комиссия; потом наступает очередь экстренных случаев (лечение в США, смерть родственников в США и т.д.); далее — по мере возможности. Иными словами, для «наших полезных друзей» найдём и время, и ресурсы. В общем, логика, как заметил Сергей Лавров, известная: «это логика тех, кто организует цветные революции».

Можно ли сделать вывод о том, что США хотят просто отомстить России? Или речь идет о том, что Deep State готово идти ва-банк, отчасти даже поставив на кон саму политическую систему Америки? Пока еще об этом сложно судить. Но радикализация дискурса и неразрывно связанных с ним мер обеспечения преимуществ американо-центризма перешла на новый этап. Это очевидно уже сейчас.

07 августа 2017

В зените санкций

Президент США Дональд Трамп подписал закон, предусматривающий введение новых антироссийских санкций. По словам президента России Владимира Путина, это решение Вашингтона можно расценивать как попытку использовать свое «геополитическое преимущество» в конкурентной борьбе «с отягчающими обстоятельствами и с особым цинизмом». Америка, вопреки ожиданиям и надеждам, продолжает курс, направленный на изоляцию России, и это неудивительно.

Россия находится в центре зоны геополитической турбулентности, причем не из-за Крыма, не из-за Украины и тем более не из-за ее борьбы против терроризма в Сирии, а потому что она решила снова объявить о наличии национальных интересов впервые после распада СССР и о своем естественном праве их защищать. Пошатнув «постсоветский» расклад геополитических сил, Россия обязывает признать наличие других политических центров, в том числе самой России. Естественно, такой процесс не может не сопровождаться мощным сопротивлением. А поскольку Россия стала символом отделения от Pax Americana, то гибридная война ведется под видом русофобии, а в экономическом плане – в виде так называемых «санкций», очередной порцией которых стал новый американский закон.

Ясно, что никаких оснований для этих санкций нет. Нужно просто демонизировать Россию, закрепить в сознании американцев, что это якобы Россия виновата в исходе их президентских выборов, о чем справедливо упомянул председатель Госдумы Вячеслав Володин. Впрочем, если бы не было выборов, то нашелся бы другой предлог, дело не в нем. Выстроенная геополитическая глобализаторская система начинает работать иррационально – во вред себе, внося раскол в западный мир, что видно по реакции ЕС на американские санкции. Но это уже проблемы западного мира, а не России.

В этом контексте Государственная Дума сосредоточивает свое внимание на исторической зоне влияния России, т.е. на постсоветском пространстве, и на организациях, которые позволяют обеспечивать российские национальные интересы (СНГ, ШОС, ОДКБ). При этом Россия не отходит от других — западных — организаций (ПА ОБСЕ, ПАСЕ), она принимает их представителей, ведет дискуссии, но эти площадки стали зоной дипломатических конфликтов: как органы однополярного мира они не могут отвечать интересам не столько уже «постсоветской России», коей она была недавно, а именно современной новой России. Им нужна послушная страна, а не страна, у которой есть собственные законные национальные интересы. Здесь парламентская дипломатия также может помогать сохранять мосты между странами, минуя эти идеологизированные организации и обеспечивая прямые межгосударственные отношения, на чем нынешняя Дума и решила сконцентрироваться в международном плане.

В целом, не надо бояться изоляции. Она в данном случае является для России признаком не слабости, а силы. Во-первых, само понятие «изоляция» выглядит здесь достаточно странно и отражает скорее устаревшее видение мира через призму «западо-центризма». Дескать, мир по-прежнему якобы вращается исключительно вокруг нескольких западных столиц, в силу чего «отключение» от этих «источников света» представляет собой самое страшное из наказаний. Ясно, что это не так. В мире есть Азия, Латинская Америка, Африка и т. д., и от всех этих частей света, где находятся Китай, Индия, Бразилия, ЮАР и прочие мощные державы, Россия не только никоим образом не изолирована, но, напротив, развивает с ними самые добрые и взаимовыгодные отношения. Во-вторых, в такой ситуации можно говорить не об изоляции, а скорее об эмансипации или, если угодно, о «взрослении». Чем меньше зависимость России от Запада в смысле опеки последнего над ней, тем она самостоятельнее и «взрослее». А подлинную эмансипацию, в которой, собственно, и заключается смысл государственного суверенитета, может позволить себе только сильный. В конечном итоге, все эти санкции – это не более чем раздражение бывшего «хозяина мира», который боится, что его начнут покидать все адепты его веры, и поэтому пытается приговорить к «отлучению» самого сильного и самого самостоятельного из них, раньше других понявшего, что ничего хорошего в таком устройстве мира нет.

Осенью в прокат выйдет фильм Алексея Учителя «Матильда». Вероятно, выйдет. Пока доступен только короткий трейлер, и вокруг него уже развивается скандал. Депутат нынешней Думы и бывший прокурор Крыма Наталья Поклонская очень эмоционально отреагировала на анонс фильма и на его сценарий. Она обратилась в прокуратуру, чтобы проверить фильм на экстремизм, требуя его запретить. По мнению ее экспертов, в ракурсе истории любви будущего Николая II с балериной Матильдой Кшесинской, фильм затронет религиозный вопрос: он направлен «на формирование вполне определенных, крайне оскорбительных для православных христиан — верующих Русской православной церкви, издевательски девальвированных (литотизированных) и пейоративно и дисфорически денигративных (очерненных) образов канонизированных как святых (царственных страстотерпцев) Николая II (Романова) и его супруги Александры Федоровны. Указанные приемы реализованы с высокой степенью провокативности и пейоративности (уничижения)». А поскольку фильм нельзя охарактеризовать как сатиру, то он подпадает под закон о защите чувств верующих.

Такой подход поддерживает также протоиерей Всеволод Чаплин. В еще более эмоциональном духе он обещает гибель России при показе фильма. Это по большому счету все, что запомнили в СМИ о его словах, на основании которых его стали дискредитировать – довольно цинично и, надо признать, не менее эмоционально. Даже пошли на личные оскорбления, как, впрочем, и в отношении депутата Поклонской. Здесь, конечно, не совсем понятно, почему для защитников фильма эмоции допустимы, а в другом случае они оцениваются как «оккультизм»? На самом деле, очень жаль, что оппоненты Поклонской и Чаплина не захотели по существу обсуждать высказанное, потому что протоиерей сверхточно определил, хотя и в своем стиле, ключевую проблему нашего общества – проблему идеологическую. С одной стороны, консерватизм (царствующий в российском обществе) дискредитирован апологетами «ультралиберализма» или, как его уже давно принято называть у нас во Франции, «неолиберализма». Консерватизм защищает традиционные ценности, определение человека через его «накопительные» связи между поколениями и ограниченное понимание личной свободы уважением свободы других. С другой стороны, неолиберализм (в основном он представлен в креативных кругах), который мы видим в странах ЕС, резюмируется в культе индивида как основы и цели общественной системы и в разрушении связей между поколениями с помощью как дискредитации старшего поколения, так и индивидуализации истории страны, которая перестает быть историей народа. С этой точки зрения, говорить о «гибели России» при показе фильма означает отказ России от своего консервативного политического курса, что и выражается в словах Чаплина о «втором символическом цареубийстве». Если не высказываться так драматично, а изъясняться более рациональным языком, то каждому обществу действительно, наверное, стоит задуматься о границах приемлемого политико-социального компромисса, о нахождении точки невозврата, после которой оно сознательно принимает другую идеологию.

С другой стороны, грозить анафемой за просмотр кино неуместно, особенно для светского государства XXI века. Мы живём в свободном обществе и должны хорошо помнить из истории, чем грозят запреты и чрезмерная цензура. Нерационально запрещать вне рамок закона что-то взрослым людям, как будто они неразумные дети, нуждающиеся в указаниях. Что сказать о фильме «Матильда»? Пока мало что, я его еще не видела. Ролик как ролик. Любовь, власть, наверное, немножко секса, обязательно кровь – без нее зрителю якобы скучно, и не забываем, конечно, священные для сегодняшнего кинематографа компьютерные спецэффекты. Без них теперь точно уже вообще никуда. Надеюсь, что профессия героини (балерина) избавит нас от чрезмерного шума. Короче, обыкновенное современное кино, ничего особенного – увы.

Подбор актеров вызвал у оппонентов фильма недоумение. В роли Николая II — немецкий актер, который не боится раздеваться. Матильда — польская актриса, когда-то игравшая роль террористки. Ведь как сказал режиссер Алексей Учитель, объясняя выбор актеров, «на кастинге мне очень важно, чтобы человеческие характеристики актеров совпадали с душевными качествами наших героев. Это художественный фильм, но он основан на реальных событиях». Кто-то считает, что о фильме вовсе незачем говорить, лучше обсуждать знаменитый вояж на Марс (действительно – не так рискованно), а не терять время с прошлым (наверное, скучновато). Для других этот фильм — просто пошлость.

Все эти противоречивые суждения не решают вопрос запрета фильма. Если запрещать пошлость, то пора начинать с телевидения, где пошлости сегодня хоть отбавляй. С пошлостью, к большому сожалению, нельзя бороться с помощью законов, иначе было бы проще. Она стала уже общей культурной проблемой, и далеко не только для России. Режиссер решил рассмотреть отрезок истории страны с точки зрения «маленькой истории». Во Франции сказали бы — «через замочную скважину». Такой подход соответствует знаменитым «трендам» нашего времени: героев не бывает, есть только люди. Смотрите на них. И куда без доли провокации и релятивизма? Иначе большинство современного искусства останется голым как тот король. Но это все равно не обосновывает законность запрета. Общество на эти запреты реагирует однозначно — повышением внимания.

Не государству решать, что смотреть, а что нет. Это решать каждому. Никто не обязан ходить в кино, если неинтересно или противно. Государству надо решать, какое кино финансировать, какое поддержать, какие возрастные ограничения предусматривать, чтобы создать тот образ страны, который соответствует его идеологии, который позволяет укрепить нацию. Даже без Бога не все дозволено – нельзя поддерживать экстремизм, ревизионизм и т.д., нельзя нарушать закон. Но и Бог не защищает от фальши. Это уже нам решать, кем быть.

Каждый человек имеет право жить достойно. Каждый человек имеет право жить в своем доме или своей квартире так долго, как он захочет, пока он выполняет свои обязательства перед обществом (в виде оплаты налога, коммунальных услуг и т.д.).
С этим спорить нельзя, право частной собственности – основа либерального общества, идеологию которую приняла Россия после распада СССР. Поэтому вся сложность московской программы т.н. «реновации», т.е. сноса так называемых «хрущевок», резюмируется этими двумя положениями.

В этом смысле право частной собственности имеет две характеристики: почти абсолютный характер и сугубо субъективный, индивидуальный характер, поскольку каждый сам для себя оценивает, что значит для него «жить достойно», в том числе с точки зрения качества его собственного жилья (если его состояние физически не угрожает окружающим). Чтобы избежать субъективности оценки «достоинства жилья» (для кого-то это должен быть, как минимум, дворец, для кого-то достаточно однокомнатной «хрущевки») и существует именно принцип частной собственности – его нарушение является исключением, нужду в котором государству надо доказать. Поэтому государство может экспроприировать жилье (в том числе на возмездной основе) исключительно по двум причинам: либо экспроприация осуществляется для обеспечения реализации цели публичного (государственного) интереса, как это было, например, в Сочи перед Олимпиадой, либо с целью обеспечения общественной безопасности, в нашем случае в отношении аварийных домов, чье состояние угрожает жизни и здоровью граждан. В этих двух случаях государство, с юридической точки зрения, даже не нуждается в согласии жильцов на переселение (разумеется, с предоставлением равноценного жилья и т. п.). Но поскольку мы живем в демократическом обществе, то власть обычно даже в этих случаях обеспечивает информационный фон, общественные консультации и другие «демократические процедуры», позволяющие ей повысить уровень легитимности своего решения.
Во всех остальных случаях принцип незыблемости права частной собственности требует от государства получить согласие каждого собственника каждой квартиры дома для принятия решения о сносе. Это на самом деле то, о чем говорил Президент, когда он требовал уважения прав собственников.

Строго говоря, логика московского проекта реновации с самого начала была не совсем понятна. Если речь идет о публичном интересе, сравнимом с Олимпиадой в Сочи (допустим, необходимость проложить в Москве новые транспортные артерии), то почему сносу подлежат исключительно пятиэтажки, которые давно уже не формируют отдельных кварталов? Если речь идет об аварийном состоянии блочных хрущевок, то причем здесь добротные кирпичные дома и зачем нужно голосование (нельзя же проголосовать за что-то, что противоречит физической безопасности людей)? Если же речь не идет ни о первом, ни о втором случаях, то на каком основании людей лишают права частной собственности по причине волеизъявления их соседей (мы же не можем решать за других об их благе и понимании достойной жизни)? Все это непонятно.

Сначала проект закона о т.н. «реновация» содержал ряд вопиющих нарушений права частной собственности – отсутствовали основные гарантии, такие как денежная компенсация и обжалование в суд самого решения о сносе. В какой-то мере местная власть поставила людей перед фактом и создала огромный список домов для сноса, большинство из которых не является ни аварийными, ни даже «хрущевками» в строгом понимании. Такое поведение вызвало справедливое недопонимание, люди вышли на улицу, чтобы защитить свое право и просто собственное жилье.

Сейчас заметна политическая воля вернуть ситуацию в рамки конституционности и гарантировать право собственности. Депутаты из всех думских фракций внесли в законопроект поправки с учетом мнения Совета при президенте по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства. «При подготовке ко второму чтению основным стало соблюдение прав граждан», — пояснил председатель Госдумы Вячеслав Володин. В результате, проект закона уточняет сферу потенциальных объектов – исключительно блочные и панельные дома (с ограниченным сроком эксплуатации). Тем самым из программы «реновации» исключаются кирпичные, в том числе дореволюционные и довоенные дома, которые являются, во-первых, весьма прочными а, во-вторых, часто представляют незаменимую историческую ценность для города и страны. Не говоря уже о том, что никакая программа «реновации» не должна отменять необходимость проведения капитального и текущего ремонта городских построек, за что люди, к слову, платят из собственного кармана часть коммунальных платежей. Также федеральный закон определяет возможность денежной компенсации, право на размышление в течение 90 дней, право в любой момент выйти из программы и т.д. Юридическая неопределенность первого варианта проекта закона таким образом преодолена по многим вопросам.
Но остается ключевой правовой аспект программы: гарантии индивидуального права на собственность. Часто, правда в другом контексте, слышим: «Мой дом — моя крепость». Собственность касается разных объектов – машины, одежды, телефона… Но только когда речь идет о своем доме или своей квартире мы понимаем весь масштаб ее квази-сакральности. Свой дом — это свой мир, он устроен именно так, как мы хотим, вне чужих глаз. Это место, где можно быть самим собой, теплое место, свое место. Свой дом – это то место, в котором ничего не может произойти, несмотря на то, что творится вне этих прочных стен (политические споры, деловые проблемы, геополитические баталии). Трогать это место, этот мир, превращая его в сферу политики, – небезопасно. Человек теряет чувство уверенности, что в конечном итоге раскалывает общество.

Чтобы обеспечить право на собственность, проект закона предусматривает две основные меры. Первая мера существовала даже в первоначальной версии: чтобы заблокировать снос дома, нужно собрать одну треть голосов жильцов плюс один голос. Вторая мера добавлена депутатами в рамках поправок – каждый имеет право обжаловать в суд само решение о сносе, хотя сначала законопроект предусматривал только возможность оспаривания предоставленного варианта замены.
Действительно, эти поправки позволяют решить ряд юридических пробелов. В то же время пока они не решают двух главных вопросов: о защите права частной собственности и политической целесообразности самой программы.

Во-первых, потому что есть противоречие между двумя обозначенными мерами. Если нужна одна треть голосов жильцов, чтобы заблокировать снос дома, то каким образом всего лишь один человек сможет успешно отстоять в суде свое право частной собственности? Положительное решение суда может быть принято только в случае формальных нарушений процедуры голосования, что никак не защищает его принципиальное и гарантированное Конституцией право на частную собственность. То есть право обжаловать в суд решение о сносе носит исключительно формальный характер, не говоря уже о том, что мы просто сталкиваем граждан друг с другом (одни голосовали, другие оспаривают). Вряд ли это будет способствовать общественному согласию в обществе.
Во-вторых, правовая база устанавливает правовой принцип сноса домов, что вытекает из процедуры подсчета голосов и противоречит правовой логике. Так, в Постановлении1 Правительства Москвы от 2 мая 2017 г. установлено, что при отсутствии голосования в отдельно взятой квартире такая квартира считается проголосовавшей «за» снос. Иначе говоря, если человек находится в командировке или в больнице, то по возвращении домой он рискует узнать, что в его отсутствие соседи приняли за него решение о сносе. На каком основании? Получается некая «демократическая процедура» преодоления права частной собственности в сугубо коллективистском духе. Но в либеральном обществе никакая «демократическая процедура» не может лишить кого бы то ни было права индивидуальной частной собственности отдельного человека. Это скорее напоминает «демократический централизм» эпохи социализма.

Преодолимы ли обозначенные проблемы с помощью юридико-технических средств? Боюсь, что нет. Частная собственность «коллективизации» не подлежит, и никакие демократические процедуры голосования данного жесткого тезиса отменить не могут. Надо ли отселять людей из аварийного жилья, особенно когда они сами на этом настаивают? Конечно, надо, причем далеко не только в Москве. Строго говоря, это и есть тот правовой предел, в рамках которого надо действовать. Более того, он полностью совпадает с давно заявленной на высшем уровне политической программой, против которой никто и никогда не протестовал ни в Москве, ни за ее пределами. Но когда мы за этот предел выходим и начинаем решать за людей, надо ли им жить в родной неаварийной пятиэтажке или переезжать в новый многоэтажный дом, то немедленно сталкиваемся с непреодолимыми проблемами. В конечном итоге, это каждый решает сам для себя, для чего рыночная экономика и предоставляет все возможности, так как никто не мешает человеку продать свое жилье и купить новое. При этом неаварийными домами заниматься все равно надо, пока они не превратились в дома аварийные, для чего все собственники жилья и обязаны отчислять деньги на капитальный ремонт. Вот та единственно возможная логика, следование которой избавляет нас от совершенно ненужных, политически нецелесообразных и юридически непреодолимых конфликтов.

27 января 2017

Хиджаб раздора

Глава Министерства образования и науки Ольга Васильева поддержала запрет на ношение хиджабов в школах. «Это мое личное убеждение, что вряд ли глубоко верующий человек будет очень сильно отдавать предпочтение атрибутике, а тем более в школе. У нас светский характер образования», — сказала министр на пресс-конференции.

Все это напоминает мне острую дискуссию, которая развивалась во Франции в 90-х годах до принятия в 2004 г. соответствующего закона. Во Франции, как и в России, данный вопрос гораздо шире, чем кажется. Суть не просто в дилемме, носить или не носить платки, а в единстве нашего общества, в качестве нашего образования, в нашем умении жить действительно вместе.

С юридической точки зрения, все на самом деле довольно просто. И Франция, и Россия – светские государства. В этом смысле государство специально не поддерживает ни одну религию, но и не запрещает ни одну из них. В светском государстве религия – не государственное дело, а личное.

С этой точки зрения, запрет демонстрировать религиозную атрибутику в школах России, в том числе носить платки, поддержанный решением Верховного суда РФ абсолютно соответствует конституционному принципу светского характера государства.

Другое дело, что этот запрет можно, конечно, технически обеспечить разными способами: от полного запрета до «плавного» регулирования. Во Франции в 1989 г. Государственный совет немножко испугался полного запрета и высказался за право каждого учителя принимать решение в своем классе. Позже, поскольку принятие таких решений очень тяжело для учителя, который нередко вступает в прямой конфликт с учениками и их родителями, министерство образования передало директорам школ право решать данный вопрос, а также определять, в каком случае религиозная атрибутика считается выставленной напоказ, а в каком нет (ее ношение тогда допустимо). С 1994 по 2003 гг. более 100 девушек были на этом основании отчислены по решению директоров из школ, что каждый раз вызывало беспрецедентный шум в прессе. Среди политиков, как и в обществе, мнения раскололись на тех, кто выступал за полный запрет ношения платков ради интеграции и единства общества, и тех, кто поддерживал разрешение носить платки в школах ради обеспечения свободы вероисповедания, допуская так называемую «коммунитаризацию» общества, то есть его разделение на изолированные религиозные сообщества, живущие по своим законам.

В конце концов, в 2004 г. победу одержала первая точка зрения: был принят закон, согласно которому носить платки полностью запрещено во всех школах Франции, причем как для школьников, как и для преподавателей. В 2005 г. ЕСПЧ решением от 10 ноября 2005 г. по делу Leyla Sahin поддержал французского законодателя, мотивируя свой выбор между свободой вероисповедания и светским характером государства следующим образом: «поведение, не уважающее конституционный принцип светского государства, вовсе не обязательно должно допускаться со ссылкой на свободу выражать свою религиозную принадлежность, в силу чего такое поведение не подлежит защите, обеспечиваемой ст. 9 Европейской конвенции о защите прав человека».

Но на самом деле вопрос носит не столько даже юридический, сколько политический характер и требует политического решения. Вопрос ведь не в платках и хиджабах, это лишь частный случай. Вопрос в другом: в необходимости решить, в каком обществе мы хотим жить. Допустим, мы разрешим ношение хиджабов. Но дальше обязательно возникнут другие вопросы. Почему, например, школы закрыты по воскресеньям (это же христианская традиция) а не по пятницам (для детей-мусульман) или по субботам (для детей-евреев)? Вправе ли, например, ребенок из религиозной еврейской семьи заявить, что не будет посещать школу в субботу и требовать, чтобы для него организовали обучение в воскресенье? Чем этот случай отличается от случаев с хиджабами? А почему в школьных столовых подают свинину? Убираем свинину. Но достаточно ли школьная пища кошерна? А как быть с правом православных детей посещать особо важные церковные таинства, например, в пасхальную неделю? Будем строить для них специальные храмы в школах и отпускать в них с уроков? К слову, вопрос о свинине в школьных столовых уже был во Франции предметом яростных дискуссий летом 2015 года. Поэтому если кто-то думает, что вопрос о платках самодостаточен и автономен, то он глубоко заблуждается.

В результате, проблем станет так много, что мы вынуждены будем скоро вовсе отказаться от светского школьного образования и перейти к созданию религиозных школ для каждой конфессии, то есть вернуться в XIX век. Отдельно придется придумывать атеистические школы, ведь атеизм – тоже своего рода религия. Иначе говоря, будем отказываться от светских школ ради якобы защиты прав каждого быть разным, принадлежать не данному обществу, в котором он родился и растет, а некоему сообществу, что и означает полную коммунитаризацию. И как в такой ситуации обеспечить единую госпрограмму среднего образования? Строго говоря, никак. Да такое архаичное умирающее общество все равно в ней нуждаться и не будет. В результате сакральная «толерантность» приведет нас к полному регрессу школьного образования, что и понял французский законодатель еще в 2004 г.

Надо ли это России? Вопрос риторический. В этом смысле российский министр образования абсолютно права. Есть правила, и все должны их соблюдать. Есть совершенно корректное и безупречное с правовой точки зрения решение Верховного суда, которое надо уважать. Если кто-то начнет добиваться для себя специальных привилегий, в том числе со ссылкой на свои религиозные права, то по принципу цепной реакции начнет расползаться вся система образования, а вместе с ней и все в общество в целом.

Свердловский облсуд поместил под домашний арест видеоблогера Руслана Соколовского, которого обвиняют в «возбуждении ненависти либо вражды, а равно унижении человеческого достоинства» и «нарушении права на свободу совести и вероисповедания». Во французских и в российских СМИ информация подается в том ключе, что его задержали за ловлю покемонов в храме. Это не совсем так.

Да, он действительно «ловил» покемонов в Храме-на-Крови в Екатеринбурге, но арестовали его за то, что он опубликовал в интернете несколько видео-роликов, оскорбляющих чувства верующих. Юридически это далеко не одно и то же.

Во всех обществах существуют определенные границы, установленные законодательством. Во всех демократических обществах любой человек, конечно, волен их сознательно нарушать. Но тогда государство обязано реагировать на такого рода нарушения общественного порядка и принимать правовые меры. Спорить с этим сложно. Поэтому вопрос не в том, должны или не должны реагировать на подобные нарушения правоохранительные органы. Ответ очевиден, поскольку основное назначение судебно-правовой системы государства заключается в защите общества и людей, то есть того, что юристы называют общественными интересами. Вопрос — в адекватности (соразмерности) ответа.

Такого рода проблем не существует в той или иной степени жестких политических режимах. Кому могла в свое время прийти в голову мысль демонстративно и шумно играть в крестики-нолики или морской бой на партийном или комсомольском собрании в СССР? Или во Франции де Голля никто не мог и помыслить организовать пробег французской и немецкой молодёжи, топчущей могилы на мемориальном кладбище под удары барабанов, то есть организовать «церемонию» памяти жертв священного для французов Верденского сражения как в этом году ее организовал мэр города Verdun (см. фото)/

2571878

Несмотря на жесткую критику части шокированного общества и очень многих политиков, организаторы намеренно устроили этот фарс, чтобы в очередной раз сдвинуть общественные границы. Как на это должна реагировать власть, в том числе в лице правоохранительных органов и судом? Варианта только два: либо она применяет право, запрещающее под страхом наказания любые формы надругательства над захоронениями, то есть защищает тот самый публичный интерес (чувства шокированного общества), либо политически следует «сдвинутым границам», защищая уже тех, кто их сдвигает. Французские власти, к глубокому сожалению огромного количества французов, чтущих память своих дедов и прадедов, пошли по второму пути. К слову, именно этим объясняется катастрофическая непопулярность сегодняшних властей у все большего и большего количества французов. Должны ли российские власти следовать их примеру? На мой взгляд, нет. К счастью, она ему и не следует, чем и объясняется негодование современного мейнстрима.

На первый взгляд, ловля покемонов, конечно, просто игра. Играя, на первый взгляд, оскорбить никого невозможно. Точно также одежда буркини на пляже — просто одежда, которой оскорбить также никого невозможно.

На самом же деле все сложнее. В случае с буркини несколько мэров запретили их из-за потенциального нарушения общественного порядка. Государственный совет аннулировал одно из решений, суд второй инстанции подтвердил законность другого. Всем понятно, что здесь что-то не то. В данном контексте (причем только в данном) буркини — это не просто одежда, как «покемоны» — это не просто игра.

За ними стоит вопрос: что позволено в обществе, в котором мы хотим жить? Речь идет о трудноуловимых границах дозволенного и недозволенного, на которых строится любое общество и которые нуждаются в особой правовой защите. Причем в каждом обществе эти границы свои. Проблема буркини часто вызывает улыбку в России, но для Франции она необыкновенно остра. Поэтому власти заняли здесь жесткую позицию, пытаясь защитить общественные интересы и десятилетиями формировавшиеся общественные границы.

Вернемся к покемонам. Ни этим летом во Франции, ни в России на пляже, в кафе, в банке и т. п., я нигде не видела людей с телефоном в руках, бешено бегущих или ходящих как зомби, ползающих под столиками ресторанов, входящих в офисы и выходящих из них в поисках покемонов. Почему-то об этом пишет только пресса, причем во всех случаях покемоны появляются в особенных местах: в храме, в школе, в жандармериии, пограничных пунктах, военных частях ... Например, некие игроки ночью вошли в здание жандармерии во французском городе Сент-Илэр или как незаметно один человек перешел границу между Канадой и США. Можно найти очень много таких примеров.

Во всех случаях покемоны выбирают исключительно здания, связанные с церковью, школой, государством. Эдакие политически подкованные покемоны, знающие все о современных интеллектуальных течениях, антиэтатизме, антиклерикализме и т. п. Как все чаще поговаривают на Западе, иногда даже в респектабельной прессе, все это напоминает глобальную медийную «джинсу»: сочетание бизнес-раскрутки товара с очередными попытками пошатнуть общественные устои.

Как на это реагировать юридически? Опять-таки в зависимости от того, защищаем ли мы устои или пытаемся двигать их двигать вместе с инициаторами соответствующих акций.

В нормальной ситуации право защищает общественный порядок, наказывая тех, кто его нарушает, а не наоборот. При этом, конечно, должны учитываться и индивидуальные свободы, также представляющие собой фундаментальную ценность. В теории судья должен найти компромисс и баланс между личными правами человека.

Право на свободу слова одних и право на свободу совести и вероисповедания других. Право самовыражения и общественный порядок. Где поставить границу?

Чтобы ответить на этот вопрос, судья должен учитывать личность и мотивацию нарушителя. В деле Руслана Соколовского не все так просто. Наш блогер, кажется, не просто блогер, а политический (общественный) активист с очень активной гражданской позицией, направленной против Церкви.

Можно, конечно, называть его позицию атеизмом, но тогда уже добавляя прилагательное «воинственный». На его сайте можно увидеть разные видеоролики, в одном из которых он объясняет, почему он не только антиклерикалист, но расист и почему это правильно. Все это судья обязан учесть и понять.

Если перед ним «случайный игрок» — это одно, если профессиональный политический активист, организовавший свою акцию в той организации, против которой он борется да еще заранее выложивший ролик о том, что собирается сделать, — совершенно другое.

Вопрос ведь не в храме, а в чем-то большем. Если сегодня блогер-антиклерикалист отправился в храм, и мы закроем на это глаза, то завтра этот же блогер (он же и расист) отправится еще куда-то, где много афроамериканцев. Антисемиты начнут ловить покемонов в синагогах, а феминистки в воскресных семейных школах или наоборот. Мы хотим жить в таком обществе?

Если нет, то единственным средством является жесткая правовая реакция на такого рода поведение. Она и последовала — блогер находится под стражей. Или Вы думаете, что если бы в США Соколовский, мнимый или реальный «расист», ловил бы покемонов в местах собраний афро-американцев, а затем выкладывал бы публично ролики с соответствующими комментариями в своем блоге, то реакция американского судьи была бы мягче? Если Вы так думаете, то заблуждаетесь.

Человек сознательно шел на правонарушение и провокацию. Он получил то, что хотел. Однако свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого и если человеку не объяснили в детстве про уважение к чужим обрядам и чувствам, то приходится его довольно жестко останавливать.

05 сентября 2016

А судьи кто?

Я привыкла считать, что взаимное уважение между судейским корпусом и адвокатурой — основа нормального функционирования судебной системы. Судьи, безусловно, должны уважать адвокатов, но и адвокаты — судей. Иначе никакого правосудия быть не может. Поэтому мне показалась непонятной статья одного рядового российского адвоката, эмоционально, непрофессионально, да и откровенно лживо критикующего российскую судебную систему. Критика всегда нужна и полезна, но когда она объективна и аргументирована. А здесь ... не только нет аргументации, но, напротив, есть очевидная манипуляция данными.

Некий Виталий Львович Ревзин написал на одном информационном портале статью, где просто-таки обрушился на российскую судебную систему в качестве практикующего юриста «за спиной которого более 1200 отмененных и измененных приговоров». Итак, перед нами видный специалист по уголовным делам, так как 1200 уголовных дел (а приговоры могут быть только в уголовных делах) — это колоссальная цифра, дело всей жизни. Правда, на сайте своей адвокатской коллегии тот же Ревзин указывает, что является специалистом по «семейным и жилищным спорам, наследственным и имущественным делам, спорам о долевом строительстве, кредитным, страховым и договорным отношениям, нарушениям авторских прав, причинению морального вреда, дискредитации деловой репутации». Одним словом, мастер на все руки. Об уголовных делах здесь вообще ни слова. Интересно, кого обманывает г-н Ревзин: своих клиентов, которым представляется как ведущий цивилист и «дискредитатор» чужой деловой репутации, или своих читателей, которым представляется уже великим, как мы говорим во Франции, пеналистом, т. е. специалистом по уголовным делам? Не хотелось бы даже думать, что обманывает он и тех, и других.

Какие же обвинения предъявил российской судебной системе «специалист не совсем понятно по каким вопросам» Ревзин, столь эмоционально отреагировавший на появившуюся на сайте Верховного Суда РФ аналитику, где приведены сухие цифры российской судебной статистики, не очень соответствующие известному мифу о ее исключительно карательной направленности? Прежде всего, он очень экспрессивно возопил, что «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Дескать, большинство людей убеждены в карательно-обвинительном характере российского правосудия, а «глас народа — глас божий», «хор не может петь фальшиво», поэтому это никакой не миф, а факт, который никакие цифры (даже доказывающие обратное) опровергнуть не могут. Почему-то вспомнилась инквизиция, когда большинство считало, что Земля плоская, а Солнце вращается вокруг Земли. Большинство в это верило. Почти все повторяли, что это не миф, а факт, ведь «хор не может петь фальшиво».

Да и с «большинством» не очень понятно. Когда речь идет о подсчете голосов на выборах, то здесь механизм ясен: избирательные комиссии, урны, бюллетени, экзит-поллы. А здесь кто считал? Лично г-н Ревзин? Он еще и этим занимается (помимо 1200 уголовных дел, дискредитации чужой деловой репутации и всепоглощающего освоения всех нюансов гражданского права)?

На самом деле, техника, конечно, очень удобная. Сначала, представляясь «специалистом», создаешь в СМИ атмосферу профессионализма, вызываешь недоверие к правосудию, формируешь общественное мнение. В общем, «дискредитируешь чужую репутацию». А затем сам и ссылаешься на тобой же сформированное святое общественное мнение, выдавая уже сформированные субъективные убеждения за объективные элементы дискурса о правосудии. Конечно, не один Ревзин этим занимается, он фигура не центральная, но достойный солдат своего войска.

Следующий «аргумент» адвоката Ревзин впечатляет еще более. Он в лучших конспирологических традициях провозглашает, что раскрыл целый заговор судейских, которые якобы манипулируют цифрами, сообщая о ¼ обвиняемых, освобожденных судом от уголовной ответственности по различным процессуальным основаниям. Но г-на Ревзина не проведешь: он заглянул в статистику ФСИН и убедился, что на самом деле речь идет об осужденных, освобожденных от отбывания наказания в связи с проведенной в честь 70-летия Победы амнистии. Никакой заслуги судов в этом нет, поскольку амнистию провел законодатель.

Здесь специалистов (подлинных, а не мнимых) просто берет оторопь. Адвокат Ревзин со всеми его фундаментальными знаниями в области права не понимает разницы между освобождением от уголовной ответственности ДО (ВМЕСТО) приговора суда и освобождением от отбывания наказания ПОСЛЕ (НА ОСНОВАНИИ) приговора суда? Какое отношение первое (о чем идет речь в статистике ВС РФ) имеет к ФСИН. Причем здесь вообще статистика ФСИН, если суды освобождали от уголовной ответственности лиц, только обвинявшихся в совершении преступления, но еще не осужденных, а ФСИН имеет дело лишь с осужденными. Это две совершенно разные категории лиц. Г-н Ревзин настолько ничего не понимает в уголовном праве? Тогда зачем писать? Или он все понимает, но намеренно вводит читателей в заблуждение, будучи профессиональным «дискредитатором»?

Наконец, завершающий аргумент г-на Ревзина (их всего три). Он зашел на какой-то сайт, где собраны какие-то судебные решения по уголовным делам, ввел в поисковик формулу оправдательного приговора и… не обнаружил ни одного оправдательного приговора, вынесенного российскими судами в 2015 году. Что сказать по этому поводу? Если столь известный специалист по уголовному праву не умеет пользоваться данными официальной судебной статистики Судебного департамента при Верховном Суде РФ, то он мог бы обратиться к страничке Верховного Суда РФ в фейсбуке. Цифры судебной статистики за 2015 год общеизвестны: в этот год в России были оправданы 4, 6 тысяч обвиняемых, еще в отношении 10 тысяч дела прекращены судами по реабилитирующим основаниям, еще в отношении 120 тысяч — по другим основаниям. Для наглядности приводим табличку, которую легко можно найти в официальных источниках.

Почему г-н Ревзин не обращается к данным официальной судебной статистики. Не умеет? Не хочет? Я не знаю. Но с тем же успехом можно, например, зайти на любой сайт, где собраны по непонятному критерию какие-то персональные данные, вбить в поисковик «адвокат Ревзин» и, получив отрицательный ответ, сделать вывод, что такого адвоката не существует. Как к такой методике отнесется сам адвокат Ревзин? Не удивит ли она его? Не упрекнет ли он нас в том, что мы не там искали? Столь же удивительны и его исследовательские усилия по сбору информации о российских оправдательных приговорах за 2015 год.

Теперь о главном. У каждого человека есть право выразить свое мнение, иногда даже наивное и некомпетентное, и это право надо защищать. Оно называется свободой слова. Если бы автор писал в качестве простого обывателя, на что-то ворчащего и брюзжащего, то к нему не было бы никаких претензий. Но он претендует на авторитет профессионала, авторитет адвоката. Тогда ему надо не только высказываться, но и соблюдать правила этики, в том числе адвокатской этики.

Скажем, если взять практику Парижского barreau (коллегия адвокатов г. Парижа), то адвокат имеет почти полную свободу слова в ходе судебных заседаний, чтобы максимально обеспечить защиту своего клиента. Но когда он выступает в СМИ, вне суда, вне судебного процесса, то у него возникает повышенная ответственность за свои слова, ведь он профессионал, люди ему доверяют, и в какой-то мере он всегда представляет весь корпус адвокатов. Их коллективная репутация зависит от поведения каждого адвоката. В этой связи оскорбление судей и правосудия и попытка тем самым заработать себе имидж борца за справедливость считаются не только очевидным mauvais ton, но и нарушением профессиональной этики адвоката со всеми вытекающими последствиями.

Такая позиция принята во Франции, но не только. Я бы посоветовала г-ну Ревзину ознакомиться с решением ЕСПЧ по делу Schopfer v. Suisse от 20 мая 1998 г., когда швейцарский адвокат обрушился с критикой на швейцарскую судебную систему, за что подвергся дисциплинарной ответственности. ЕСПЧ признал наложенные на него санкции абсолютно правомерными, указав в частности, что «специфический статус адвокатов наделяет их особой ролью в осуществлении правосудия, рассматривая в качестве посредников между участвующими в судебном процессе лицами и судами, чем объясняются особые нормы поведения, возложенные на членов адвокатуры». И далее: «Естественно, свобода слова распространяется и на адвокатов, у которых есть право публично выразить свое мнение о функционировании судебной системы, но их критика не должна переходить определенную границу». Для меня очевидно, что адвокат Ревзин ее перешел.

Есть ощущение, что в России система чрезмерно «либеральна». Адвокат, который откровенно хамит правосудию, не только ничем не рискует, но еще и создает себе некий «имидж борца за справедливость». Такого рода ложно понимаемый либерализм, который в Европе немыслим, просто опасен для системы правосудия, поскольку нарушает баланс сил и ценностей.

2561666

Каждый новый виток российской дискуссии о праве на самооборону напоминает мне студенческие времена. У французских студентов, приступающих к изучению уголовного права, есть две любимые темы: изнасилование и необходимая оборона. Дискуссии просто-таки бурлят в студенческих кафе. Но потом все встает на свои места. Ведь в том, что касается необходимой обороны, все давно закреплено и разъяснено в законодательстве.

Право на самооборону – неотъемлемое право человека, проистекающее из его права на жизнь. Нормы о необходимой обороне содержатся в законодательстве многих европейских стран. Например, по Уголовному кодексу Германии не наказуемо превышение обороны, произошедшее из-за замешательства, страха или испуга. В испанском уголовном законодательстве указывается, что способ, избранный для противодействия посягательству, должен удовлетворять критерию «разумной необходимости». То же самое во Франции, уголовное законодательство которой исторически лежит в основе всех современных европейских правопорядков.

В этом смысле российское право ничем не отличается от французского. Согласно ст. 122-5 УК Франции, «не подлежит уголовной ответственности лицо, которое при наличии необоснованного посягательства в отношении него самого или другого лица совершает в то же самое время какое-либо действие, вызванное необходимостью правомерной защиты самого себя или другого лица, за исключением случаев явного несоответствия между используемыми средствами защиты и тяжестью посягательства».

Надо отметить, что в этом вопросе европейская правовая логика радикально отличается от американской. В рамках европейской культуры государство создано для того, чтобы защищать людей и общество от внутренних и внешних угроз. Человек не имеет право подменять собой государство. Тем самым общество избегает риска роста агрессии и насилия. Американская культура, напротив, базируется на культе примитивной силы, на праве каждого американца иметь оружие. Государство в американской правовой культуре не цементирует общество, а противопоставляется ему: полицейский может выстрелить, но настоящий американец не нуждается в полиции, чтобы защищаться. Результат мы знаем: все стреляют во всех. Проблема оружия и права на оборону давно стали для американских политиков настоящей головной болью, особенно после очередной массовой стрельбы в какой-нибудь школе. Дикий Запад давно уже перестал быть «диким», казалось бы, пора его цивилизовывать, но отказываться от конституционных ценностей XVIII века также нельзя – они святы. Квадратура круга.

Классическая европейская доктрина, которая находит отражение и во французском, и в российском праве, давно выработала все необходимые понятия и подходы: право на необходимо оборону, пропорциональность средств защиты и грозящей опасности и т.д. Никому и в голову не приходит ставить под сомнение сами разрабатывавшиеся веками положения о необходимой обороне, о том, что человек имеет право на самозащиту. С другой стороны, где наступает та грань, до которой самооборона является необходимой, а после – уже превышение?

В действительности, спорных дел по этой статье довольно много. Буквально на днях в Иркутске суд приговорил женщину к ограничению свободы (это не заключение, а именно ограничение – не покидать место постоянного проживания в определенное время суток, не выезжать за пределы своего города, не посещать массовые мероприятия и т.д. – то есть мера наподобие домашнего ареста) на полтора года – она убила пьяного соседа на поминках бывшего мужа – мужчина в грубой форме предложил ей вступить интимную связь, а после отказа начал бить по голове, она ударила его ножом, отчего он скончался.

Несколько лет назад было резонансное дело: женщина собирала грибы в подмосковном лесу и когда на нее напал насильник, ударила его ножом. Она вызвала скорую, но мужчина скончался. Сначала ее действия были квалифицированы как убийство, но в итоге дело было прекращено, было доказано, что она действовала в пределах необходимой самообороны.

Нюансы рассмотрения таких дел все требует уточнения, что и было сделано в 2012 году в постановлении Пленума Верховного суда РФ «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление», где разъясняется, что при рассмотрении таких дел должны учитываться все обстоятельства, внезапность нападения, состояние человека, отражающего нападение и т.д.

Встречаются ли в французской правовой практике сложности, неоднозначные дела, связанные с необходимой обороной? Конечно, встречаются. Как и в любых других случаях, когда абстрактная норма сталкивается с конкретной жизнью.
В конечном итоге, возникающие иногда проблемы лежат не в сфере российского уголовного законодательства (содержащиеся в нем положения о необходимой обороне вполне современны и соответствуют европейской традиции), а в области правоприменения. Верховный суд РФ делает все, чтобы эти проблемы преодолеть. Путь непростой, но единственно возможный. Если же пойти по пути очередных законодательных реформ, то это приведет к тому же: новые абстрактные нормы столкнутся с реальной жизнью, и в практике вполне могут возникнуть перекосы уже в другую сторону. Например, когда придется освобождать от уголовной ответственности человека, явно превысившего пределы необходимой обороны. А это также недопустимо.

18 июля 2013 года Ленинский суд Кирова признал Алексея Навального и экс-главу «Вятской лесной компании» Петра Офицерова виновными в растрате имущества «Кировлеса». Навальный был приговорен к пяти годам лишения свободы условно, Офицеров — к четырем годам условно. A 23 октября прошлого года Никулинский суд Москвы удовлетворил иск компании и взыскал 16 млн рублей с осужденных Алексея Навального, Петра Офицерова и экс-гендиректора «Кировлеса» Вячеслава Опалева в виде компенсации имущественного вреда.

Неудивительно, что Навальный и Офицеров обратились в ЕСПЧ именно в связи с нарушением ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека (ЕКПЧ). Это чисто «процессуальная» статья, которая ничего не говорит о существе уголовных дел, но требует независимого суда, презумпции невиновности, права на защиту и т.п. Если посмотреть на развитие судебной практики этого ЕСПЧ, то можно заметить, что эта статья в последнее время все чаще используется им как своего рода «волшебная палочка», чтобы наказать некоторые государства (ведь всегда можно сказать, что суд не является независимым – где объективные критерии, чтобы доказать обратное? А уж найти какие-то процессуальные нарушения в любом сложном деле в любой стране можно практически всегда). И суд толкует эту статью все шире и шире.

По мнению ЕСПЧ, обвиняемые «были лишены существенных гарантий их права на справедливое судебное разбирательство, потому что российские суды признали заявителей виновными в преступлении, состоявшем в совершении действий, неотличимых от законной предпринимательской деятельности». В этом для ЕСПЧ и состоит произвольное толкование закона в нарушение прав обвиняемых.

Это конечно очень красиво, но не соответствует Европейской конвенции о защите прав человека.

Согласно ст. 32.1 ЕКПЧ: в ведении Суда находятся только вопросы, касающиеся толкования и применения положений Конвенции и Протоколов к ней. Но не вопросы толкования национального законодательства.

Однако если возникает спор в отношение компетенции ЕСПЧ, то он сам и решает, «хочет» он или нет рассматривать тот или иной вопрос. «В случае спора относительно компетенции Суда по конкретному делу вопрос решает сам Суд» (Ст. 32.2).

Таким образом, только ЕСПЧ дозволено нарушать древний принцип, что «никто не может быть судьей в собственном деле» (nemo judex in propria causa).

Иначе говоря, толкование норм национального законодательства выходит за пределы компетенции ЕСПЧ. Другое дело, что об этом некуда пожаловаться, ведь ЕСПЧ сам же и рассматривает все споры о своей компетенции. Но ведь надо хоть как-то сохранить лицо, нужна хоть какая-то аргументация. Поэтому заявители и сам суд опираются на нарушения «волшебной» и резиновой ст. 6 (параграф 1) ЕКПЧ. Но заглянем в нее. Речь в ней идет о справедливом и публичном разбирательстве дела, о разумном сроке, о независимым и беспристрастным суде, созданном на основании закона, о гласности правосудия. Но здесь нет ни слова об уголовно-правовой квалификации фактов (деяния) национальными судьями.

Становится очевидно, что ЕСПЧ не оценивал на самом деле ст. 6 ЕКПЧ, видимо, не найдя в процедуре рассмотрения дела никаких реальных нарушений, а «истолковал толкование» российским судом национального российского законодательства в области экономического уголовного права.

Тем самым Европейский суд сознательно вышел за рамки своей компетенции, поэтому он и не мог принять к рассмотрению апелляцию, поданную Россией – ему совсем не выгодно обсуждать этот тонкий вопрос.

Урок, который должна из этого вынести не только Россия, но и другие европейские государства, заключается в том, чтобы еще в первой инстанции более настойчиво и жестко обращать внимание ЕСПЧ на недопустимость выхода за пределы своей компетенции и вмешательства в толкование национального законодательства. Потому что от принятия апелляции в таких случаях он скорее всего и далее будет систематически уклоняться.

Меня как французского юриста очень заинтересовало недавнее интервью президента Федеральной палаты адвокатов Юрия Пипиленко, особенно когда автор упомянул, что в России очень хотят жить как в Европе и пользоваться всеми благами мировой цивилизации. Правда, при этом добавил, что это желание не соотносится с готовностью «принять необходимые обременения» — реальные процедуры судебной власти. По прочтении интервью меня не покидает ощущение, что с «необходимыми обременениями» дело действительно обстоит неважно. По крайней мере, одним из таких обременений в Европе принято считать негласный запрет популистских высказываний в адрес судебной власти. А интервью просто наполнено такими высказываниями, имеющими мало общего с европейской правовой логикой.

Ажиотаж вокруг якобы потребности в России очередной судебной реформы, кажется, уже перешел все рациональные границы. Возникает впечатление, что судебная реформа это не уникальное историческое событие, а стиль жизни некоторых российских юристов.

В интервью можно также прочитать весь обычный набор критики, на которой должна быть обоснована необходимость реформы. Речь идет об оправдательных приговорах – как нам без них – и о том, что их мало по сравнению со сталинскими временами (хотя почему бы не сравнить с США или, например, Японией, где 0,02 % оправдательных приговоров?), об отсутствии мотивации судебных решений, о внешнем давлении на судей (его оказывается нет, но почему-то надо продолжать об этом говорить, почти рефлекторно), о спасении судебной системы присяжными, о необходимости массового и, видимо, принудительного призыва адвокатов на судейские должности (чего в Европе, конечно, никогда не было – судьи и адвокаты изначально разные юридические профессии, не говоря уже об опасности конфликта интересов) и т.д.

В этих рассуждениях для европейского юриста много наивного. Например, наверное, эксперт не в курсе: обычно, решения Государственного Совета Франции, т.е. высшего административного суда страны, содержат одну страницу. Они в чем-то хуже? Во Франции это никого не беспокоит – в каждой стране свой судебный стиль.

Что адвокат хотел видеть больше оправдательных приговоров, это нормально. Тогда он считается успешным. А если российские адвокаты не могут за всю профессиональную практику, как написано, добиться хоть одного оправдательного приговор, я абсолютно согласна с автором, есть проблема… с профессионализмом этих адвокатов.

Вспомним, допустим, слова адвокатов группы Pussy Riot: «У нас были договоренности, что в том случае, если медийная компонента, которую мы придаем этому делу, будет больше вредить, чем помогать, мы выйдем из дела».

Все понятно, они занимались пиаром, а не юридической защитой клиентов. В этом опять виноват суд? Есть ощущение, что иногда адвокатам даже выгодно – с точки зрения пиара – когда их клиент находится в тюрьме… Но, с точки зрения профессионализма, не говоря уже об этике…
Не будем оспаривать цифры оправдательных приговоров в России, хотя непонятно по какой методике их считает doyen, как мы говорим во Франции, российского адвокатского корпуса. Например, он включает сюда дела, рассмотренные по ходатайству обвиняемого о том, что он признает вину и согласен с обвинением, причем по результатам обязательной консультации с адвокатом (гл. 40 УПК РФ). В России сегодня таких дел около 60 – 70 %. Таков закон. Таковы советы адвокатов клиентам. В этом опять виноваты судьи? Какова вероятность оправдательного приговора по делу, когда обвиняемый с адвокатом официально согласны с обвинением? В США, например, такие дела вовсе исключаются из статистики обвинительных приговоров, хотя люди нередко оказываются в тюрьме. Если их включить, то число оправдательных приговоров по отношению к общему количеству уголовных дел, поступивших в суды, составит в США 0,5 %. Так по какой методике считает господин Пилипенко?

Кроме того, в Европе никто никогда не считал количество оправдательных приговоров критерием качества судебной системы. Что посоветует уважаемый адвокат своему клиенту: принять решение следователя об отказе в возбуждении уголовного дела или настаивать на возбуждении против себя уголовного дела и дожидаться оправдательного приговора? Европейская система предварительного расследования исходит из предпочтительности первого варианта. Тогда почему уважаемый doyen российских адвокатов не считает адвокатским успехом бесчисленные решения об отказе в возбуждении уголовного дела, об их прекращении на следствии и в суде, не складывает эти решения вместе (как успех защиты) и не противопоставляет их общему числу обвинительных приговоров? Мы во Франции делаем именно так. Для нас важно не число оправдательных приговоров, а наоборот – число обвинительных приговоров по отношению к общему количеству уголовных дел, попавших в поле зрения системы уголовной юстиции.

Но в логике эксперта все иначе. Для него именно присяжные должны спасти судебную систему России. У них ведь почти 20% оправдательных приговоров. И правда. Но почему-то он не говорит, что данная тенденция существует во всех странах, а не только в России (профессионалы оправдывают редко, непрофессионалы – чаще). Значит, количество принятых оправдательных приговоров присяжными в России связаны не со специфическими свойствами российской судебной системы, а с особенностями человеческой природы. Когда судья рассматривает дело профессиональным взглядом со всем правовым и теоретическим аппаратом юриста, то присяжный видит себя на месте подсудимого и реагирует на уровне эмоций. Около 20% оправдательных приговоров (причем везде – от США до Южной Кореи, включая Россию), принятых присяжными не означает, что они отпускают всех невиновных и осуждают всех виновных, а просто им «жалко парня». Именно поэтому во Франции, чтобы корректировать систему присяжных, которая применяется исключительно по делам об особых тяжких преступлениях, в 2000 г. создали апелляционный суд присяжных. Этот суд заново рассматривает дело, в том числе по протесту прокурора.

Что касается предложения г-на Пилипенко создать в России систему присяжных по делам обо всех экономических преступлениях, то здесь логика вообще более чем странная. Сначала он сетует на то, что следователи ничего не понимают в экономических преступлениях, так как им незнакомы такие слова как «банковская проводка» или «свифтовка». Допустим. Что из этого следует по Пилипенко? Оказывается раз следователь плохо знаком со «свифтовками», то рассмотрение таких дел надо поручить… суду присяжных. Полный нонсенс. Или предполагается, что в состав присяжных будут входить только аудиторы с бухгалтерами. Дескать, «всех адвокатов – в судьи, всех бухгалтеров – в присяжные»…

Если серьезно, то развитие такого сложного феномена как «предпринимательское уголовное право» (droit pénal des affaires) предполагает специализацию следователей и судей, а не суд присяжных. Во Франции, например, по делам об экономических и финансовых преступлениях существуют специальные правила, исключающие их рассмотрение с участием непрофессионалов (только в особом профессиональном составе). Кадры действительно нужно готовить, нужны учебники, специальные курсы в университетах, юристы очень высокой квалификации. Но суд присяжных здесь причем?

Наконец, последнее. Лейтмотивом интервью господина Пилипенко проходит тема давления на судей. Дважды, Ю. Пипиленко объясняет, что скорее всего его вообще нет. Цитирую:

«Сейчас, я думаю, никто особенно уже на судей и не давит». И дальше: «Повторяю, у нас нет доказательств прямого давления. Но…»
Нет давления, нет доказательства, но … давайте будем обсуждать его (отсутствующего давления) последствия. Заодно и тень бросим на судебную систему. Честно признаться, совсем не по-европейски.

Если у кого-то есть интерес к реформе судебной системе в России, то можно предложить начать с реформы мемов о суде. «Ничего цивилизованного» в них нет – элементарный популизм, иногда, откровенно говоря, граничащий с пошлостью.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире