babkin_mikhail

Михаил Бабкин

07 января 2014

F

Патриарший издательско-полиграфический центр Свято-Троицкой Сергиевой Лавры выпустил биографический календарь на 2014 год: «СТАЛИН».

Его последняя страница:

Или крупнее:

 

«Патриарше-сталинский» календарь – очередное свидетельство тому, что связь между РПЦ МП и Сталиным (ея «Богопоставленным Вождём») была и есть близка к сакральной.

 С другими страницами календаря, а также о календаре подробнее см. на сайте издательства: http://www.id-dostoinstvo.ru/page/49.html

 

Оригинал:  http://babkin-mikhail.livejournal.com/92774.html?page

Патриарх Московский и всея Руси Кирилл (Гундяев) 15–19 мая посетил Екатеринбургскую епархию, ставшую в 2013 году одним из центров церковно-общественных мероприятий, посвящённых празднованию 400-летия Дома Романовых.

В предпоследний день своего визита, 18 числа на площади перед екатеринбургским храмом-памятником На крови во имя всех святых, в Земле Российской просиявших, Кирилл обратился к пастве с проповедью. В ней он поделился, среди прочего, своим пониманием трагических лет истории России.

Говоря о величии Российской империи, патриарх констатировал: «Эта великая страна набирала огромную экономическую мощь, которая стала угрожать другим могущественным странам и силам, и в результате, как мы знаем, была развязана мировая война, вслед за которой последовало крушение Российской державы. А почему это произошло? А потому что людям внушили, что, разрушив свою страну и убив царя (здесь и далее курсив наш. – М.Б.), они станут счастливыми, они построят богатое и справедливое общество, где все будут равны и где все будут наслаждаться благами». Продолжая рассуждать о судьбах страны и, в частности, революционной эпохе, он также сказал: «один из больших вопросов, ответ на который раскрывает самый главный смысл нашей истории, заключается в следующем: а почему нам не удалось построить того общества, о котором мечтали люди? Почему нам не удалось добиться того самого процветания и справедливости, ради которой убили царя, а потом вздыбили страну гражданской войной?» (Цит. по официальному сайту РПЦ МП: http://www.patriarchia.ru/db/text/2980039.html ).

Проецируя эти слова на известные исторические события, можно заключить, что, по мнению патриарха, революция 1917 года (и Февральская, и Октябрьская, как звенья одной цепи) делалась народными массами для того, чтобы «разрушить страну и убить царя». И что Гражданская война началась лишь после убийства Николая II.

Удивительно, но фактически таких же концептуальных воззрений придерживался и предшественник Кирилла – патриарх Алексий II (Ридигер). По мнению того, Гражданская война и период репрессий начались лишь с убийства государя Николая II и его семьи. Об этом утверждалось, например, в патриаршем послании к участникам состоявшегося 16 июля 2003 года освящения того же екатеринбургского храма На крови во имя всех святых, в Земле Российской просиявших. В том обращении говорилось: «85 лет назад, 17 июля 1918 года, в Екатеринбурге была расстреляна семья последнего Российского Императора. Страдальчески погибли святые Царственные страстотерпцы Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна, их чада – царевич Алексий, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Вместе с ними приняли кончину их верные слуги. Последовавшая затем братоубийственная Гражданская война и годы репрессий, коснувшиеся практически каждой семьи, все дальнейшие и даже нынешние нестроения в отечестве нашем являются следствием нашего отступления от того пути, которым Россия не раз приходила к славе и могуществу» (Журнал Московской патриархии. 2003. № 7. С. 11–12).

Аналогичные тезисы прозвучали и в выпущенном 16 июля 2008 года «Послании Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в связи с 90-летием убиения святых царственных страстотерпцев». В нём констатировалось: «Совершённое в июле 1918 злодеяние положило начало тем трагическим событиям, которые пережил наш народ в минувшем ХХ веке». (Цит. по официальным сайтам РПЦ МП: http://www.patriarhia.ru/db/text/437054.html и http://mospat.ru/index.php?page=41916 ).

Таким образом, два названных московских патриарха проповедуют, с позволения сказать, весьма оригинальные взгляды на общеизвестные факты истории России: что Гражданская война и репрессии в России начались с убийства Царской семьи, совершённого в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Пояснять в чём состоит «оригинальность» этих концептуальных взглядов, за очевидностью, не вижу смысла.

По-нашему мнению, патриархи делают акцент на убийстве Николая II, но не на Февральской революции 1917 года (в ходе которой была свергнута монархия), чтобы отвлечь православную общественность от скрупулёзного рассмотрения действий духовенства в узловой период истории России и перевести внимание паствы на довольно частный эпизод, коим, по существу, является убийство отрекшегося 2 марта 1917 года от своего престола императора. Мотив «перевода стрелок» понятен: ведь к свержению монархии высшее духовенство причастно самым непосредственным образом (главным образом, члены Святейшего синода – высшего органа церковного управления), а ко второму оно прямого отношения не имеет.

Об Октябрьской революции патриархи также предпочитают не вспоминать, поскольку во время неё духовенство Православной церкви занимало аполитичную, в целом, позицию, чем так или иначе способствовало установлению в центре и на местах новой власти. Протесты же со стороны священнослужителей в сторону советских правителей зазвучали лишь после того, как большевики стали затрагивать материальные интересы Церкви.

Поскольку революционные события 1917 года патриархи предпочитают обходить молчанием, их паства, в частности – работающие в структурных подразделениях Московского патриархата историки, старается также «не замечать» их. Ведь будучи связанными церковной дисциплиной (нарушение которой ведёт к соответствующим последствиям вплоть до канонических прещений), церковные историки обязаны подчиняться воле своих иерархов и, соответственно, должны равняться на их идеологические установки. Результат налицо: тема о политической позиции духовенства как в период Февральской, так и Октябрьской революций среди церковных авторов уже много десятилетий является зоной едва ли не полного умолчания.

В апреле 2011 года мы уже указывали, что церковные историки создают свои работы, основываясь в первую очередь на определениях Архиерейских Соборов, но не на исторических фактах, что они создают не научную историю Церкви XX века (особенно первой его трети), а «священную историю» РПЦ МП. (См.: НГ-религии. 2011. № 7 (20 апреля), или http://ap.rsuh.ru/announcements.html?id=1206563 или http://religion.ng.ru/society/2011-04-20/7_svetskost.html ).

С учётом же звучащих с высоты патриаршего амвона исторических «новшеств», претендующих запечатлеться в умах паствы и, быть может, готовящихся войти в учебные курсы (например, ОПК), высказанный нами два года назад тезис нуждается в некоторой корректировке: идеологические установки с «правильным пониманием» исторических событий звучат не только с высоты Архиерейских соборов, но и с патриаршего амвона.

К созданию какой церковной мифологии приведут вещаемые пастве патриаршии исторические посылы, покажет время. Надеемся, что дело не дойдёт до внесения «патриаршей правки» в курсы истории России.

 

Оригинал:  http://babkin-mikhail.livejournal.com/84980.html

400 лет назад, 6 марта (21 февраля ст. ст.) 1613 года в Москве Великий Земский Собор избрал на царство 16-летнего боярина Михаила Фёдоровича Романова. Ему и новому царскому роду была принесена всенародная клятва на верность. Приняв Русь, разорённую Смутным временем, Романовы за три столетия своего царствования преобразовали её в великую Российскую империю.

На протяжении 300-летнего «романовского» периода истории России неоднократно обострялись отношения между священством и царством. Теократические «споры» сводились к следующим вопросам: какая власть выше и главнее – царская или церковно-иерархическая? У кого выше сакральный статус: у царя или у патриарха? Кто из них есть местоблюститель Христов, истинный помазанник Божий? Над кем нет никого, кроме Бога: над императором или над патриархом? Кто из них может низлагать другого? Кто может судить всех, но не быть судим никем?

В качестве примеров обострений между священством и царством можно указать на противостояния между патриархом Никоном (Миновым) и царём Алексеем Михайловичем, между царём Петром I и рядом архиереев, между митрополитом Арсением (Мацеевичем) и императрицей Екатериной II. И, конечно, невозможно не вспомнить о политической позиции Святейшего Синода в февральско-мартовские дни 1917 года, когда высший орган церковного управления предпринял едва ли не максимум усилий, чтобы в общественно-политическом сознании 100-миллионной православной паствы снять вопрос о потенциально возможной «реставрации» на Учредительном собрании монархического правления. Синод стремился «убрать» своего харизматического конкурента, чтобы тем самым разрешить историко-богословскую проблему «священства-царства» в свою пользу.

Например, уже с 7 марта 1917 года Синод стал именовать Дом Романовых в прошедшем времени – «царствовавшим». 29 числа того же месяца в своём «Поучении с церковного амвона о «Займе Свободы»» Синод отзывался о Романовых следующим образом: «Нельзя перечислить всех тех действий, которые претерпела Россия из-за этих негодных людей. И вот народ восстал за правду, за Россию, свергнул старую власть, которую Бог через народ покарал за все её тяжкие и великие грехи. Теперь народ хочет сам устроить свою жизнь так, что бы всем жилось хорошо, легко, по правде Божией» (Церковные ведомости. 1917. Вкладыш к № 9-15).

Если рассматривать 1917 год в русле проблемы «священства-царства», то нельзя не заметить, что он увенчался желанным для архиереев итогом: в марте того года был свергнут императорский престол, а уже в ноябре был воздвигнут патриарший. Ответ на вопрос «Кому это выгодно?» – очевиден.

На 2013 год в нескольких российских городах запланировано проведение торжественных мероприятий по случаю 400-летия династии Романовых. Основное празднование Юбилея уже прошло 20-21 февраля (н. ст.) в Санкт-Петербурге. Показательно, что на том мероприятии церковное руководство представляли лишь вторые лица: будь то от лица всей РПЦ МП или от С.-Петербургской митрополии. Так, центральную церковную власть на тех торжествах представляли лишь председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви и общества протоиерей Всеволод Чаплин и его и. о. заместителя – диакон Роман Богдасаров. От митрополии же северной столицы были викарные епископы – Лодейнопольский Мстислав (Дячина) и Выборгский Назарий (Лавриненко).

Организаторам и участникам того мероприятия от патриарха Московского и всея Руси Кирилла (Гундяева) было направлено приветственное послание. Если рассматривать содержание того документа с точки зрения проблемы «священства-царства», то можно констатировать, что в нём высказана оценка правления Романовых, не свойственная как для высших иерархов, так и для церковно-исторической науки. В патриаршем послании говорится, что Романовы «ревностно заботились о распространении Православия, благополучии Церкви». (Цит. по: http://www.patriarchia.ru/db/text/2802450.html ).

Вместе с тем на протяжении последнего столетия господствующим в церковной среде является мнение, что с начала XVIII века и вплоть до 1917 года (т. е. с упразднения патриаршества и учреждения Святейшего Синода до Февральской революции) Православная Церковь была «обезглавлена» и находилась в «порабощении» у императоров.

Данная точка зрения отражена, например, в выпущенном 18 декабря 1917 года патриархом Тихоном (Беллавиным) послании по случаю вступления на патриарший престол. Автор во всеуслышание вещал: «В согласии с божественными правилами церковными, определено было [решением Поместного собора. – М.Б.] возвратить вдовствующей Церкви Российской законного Её Главу, коего, попущением Божиим, Она лишена была более двух столетий» (Церковные ведомости. 1918. № 1). С учётом того, что в высочайшем акте о наследии престола от 5 апреля 1797 года российский император назывался «главою Церкви» (Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. Собрание 1. 1830. Т. XXIV. Ст. 17.910. С. 578), о чём владыка Тихон не знать не мог, эти слова имеют глубокий смысл. Фактически патриарх утверждает, что император – незаконный глава Церкви, а вот сам он (патриарх) – законный.

Не исключено, что начиная с года 400-летия дома Романовых в церковной среде начнётся пересмотр расхоже-отрицательных оценок императорского периода истории РПЦ, на который, напомним, приходится две трети от общего царствования династии Романовых.



«Оригинал см.: НГ-религии. 2013. № 4 (330). 6 марта. С. 6».

912214
В почётном карауле у гроба И.В. Сталина – председатель Отдела внешних церковных сношений РПЦ МП митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич).

(Источник: Журнал Московской патриархии. 1953. № 4. С. 7).

 

Сегодня, 5 марта 2013 года исполняется 60 лет со дня смерти Иосифа Виссарионовича Сталина.

1 марта 1953 г. у Сталина во время нахождения на кунцевской (т. н. ближней) даче парализовало правую половину тела. 4 числа в СМИ было объявлено о его тяжёлой болезни. На следующий день, 5 марта в 21 час 50 минут Сталин умер.

Парадоксально, что И.В. Сталин – один из главных организаторов множества преступлений против народов России (вспомнить хотя бы «добровольно-принудительную» коллективизацию и голодоморы) – в историю Русской православной церкви Московского патриархата (РПЦ МП) вошёл как положительный персонаж. И это несмотря на массовые репрессии священно— и церковнослужитей во время «безбожных пятилеток» 1930-х гг.(!)

Положительный имидж Сталина был сформирован во многом благодаря соответствующей проповеднической деятельности духовенства: в первую очередь – иерархов, стоявших в 1940–1950-х гг. у кормила РПЦ МП. Например, на страницах официального печатного органа РПЦ – «Журнала Московской патриархии» (ЖМП) высшие иерархи называли Сталина «Богоданным Вождём» (прозвучало от патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского)), «богодарованным Верховным Вождём нашим», «возлюбленным Вождём», «великим Верховным Вождём», «мудрым Вождём, которого Промысл Божий избрал и поставил вести наше Отечество по пути благоденствия и славы» (выражения митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Симанского)), «любимейшим вождём нашего народа, гениальным Верховным Главнокомандующим нашего воинства, Богом поставленным на свой подвиг служения нашей Родине», «любимым Вождём», «нашим гениальным Верховным Главнокомандующим, нашим богоданным вождём», «величайшим из людей современной нам эпохи, гениальным вождём многомиллионного государства» (слова митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича)) (см.: ЖМП. 1943. № 3. С. 3–4, 1944. № 2. С. 11–12, 70, № 5. С. 7, № 10. С. 8, № 11. С. 20, 1945. № 5. С. 10, 26, 1947. № 11. С. 4–5) и т. п.

Предлагаемые вниманию документы выявлены в подшивке «Журнала Московской патриархии» за 1953 год. В её мартовском и апрельском номерах заметное место отведено материалам, посвящённым кончине Сталина – «великого строителя народного счастья».

Автор публикуемых документов – патриарх Московский и всея Руси Алексий (в миру – Сергей Владимирович Симанский). Родился будущий патриарх 27 ноября 1877 г. в семье московских дворян. Отец – камергер Высочайшего двора. С.В. Симанский окончил юридический факультет Императорского Московского университета (в 1899 г.) и Московскую духовную академию со степенью кандидата богословия (в 1904 г.), пострижен в монашество в 1902 г. С 1913 г. он – епископ, 1926 г. – архиепископ, 1932 г. – митрополит, с 4 февраля 1945 г. – патриарх Московский и всея Руси. Алексий (Симанский) был награждён, среди прочего, четырьмя орденами Трудового красного знамени (1946, 1952, 1962 и 1967 гг.). Скончался 17 апреля 1970 г.

Документы иллюстрируют отношение первоиерарха РПЦ МП к личности «Вождя, Учителя и Друга трудящихся». Они позволяют прикоснуться к историческим корням такого общественно-политического феномена, как «православный сталинизм».

 

Документ № 1

Обращение к епископату РПЦ («Епархиальным преосвященным») патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского) по случаю болезни председателя Совета министров СССР, генерального секретаря ЦК КПСС И.В. Сталина

4 марта 1953 г.

Правительственное сообщение о неожиданной тяжкой болезни, постигшей Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА[1], глубокой скорбью отозвалось в сердцах всех русских людей. Наш долг, долг всех верующих прежде всего обратиться с молитвою к Богу об исцелении дорогого для всех нас болящего. Благословляю во всех храмах всех епархий совершить молебствия о здравии Иосифа Виссарионовича. Церковь наша не может забыть того благожелательного к ней отношения нашего Правительства и лично Иосифа Виссарионовича, которое выразилось в целом ряде мероприятий, клонящихся ко благу и к славе нашей Православной Русской Церкви, и её долг – свойственным ей образом, то есть горячей молитвой, отозваться на постигшее наш народ испытание – болезнь дорого всем нам Вождя и мудрого строителя народного блага.

Журнал Московской патриархии. 1953. № 3. С. 8.

[1] Выделено в источнике.

 

Документ № 2

Выражение соболезнований Совету министров СССР патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского) по случаю кончины председателя Совета министров СССР, генерального секретаря ЦК КПСС И.В. Сталина

6 марта[1] 1953 г.

От лица Русской Православной Церкви и своего выражаю самое глубокое и искреннее соболезнование по случаю кончины незабвенного Иосифа Виссарионовича СТАЛИНА[2], великого строителя народного счастья.

Кончина его является тяжким горем для нашего Отечества, для всех народов, населяющих его. Его кончину с глубокою скорбью переживает вся Русская Православная Церковь, которая никогда не забудет его благожелательного отношения к нуждам церковным.

Светлая память о нём будет неизгладимо жить в сердцах наших. С особым чувством непрестающей любви Церковь наша возглашает ему вечную память[3].

Журнал Московской патриархии. 1953. № 3. С. 8.

[1] В источнике сказано, что данный документ был опубликован 10 марта 1953 г. в газете «Известия» (№ 59).

[2] Выделено в источнике.

[3] Известен и другой по характеру документ – «Обращение Святейшего Патриарха Тихона и членов Патриаршего Священного Синода в советскую прессу в связи со смертью Председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ульянова (Ленина)», датированный 11(24) января 1924 г. Он гласил: «Прошу через Вашу газету выразить Моё соболезнование правительству Союза Советских Республик по поводу тяжкой утраты, понесённой им в лице неожиданно скончавшегося Председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ульянова (Ленина)». Документ подписан патриархом Московским и всея России Тихоном (Белавиным), митрополитами Тихоном (Оболенским) (без кафедры, (Уральским? – М.Б.)), Тверским Серафимом (Александровым) и Крутицким Петром (Полянским) (Акты святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943 гг. Сборник /Сост. М.Е.Губонин. М., ПСТБИ. 1994. С. 311–312).

 

Документ № 3

Речь патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского) перед панихидой по И.В. Сталине, сказанная в Елохово-Богоявленском патриаршем соборе в день похорон вождя

9 марта 1953 г.

Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало. Упразднилась сила великая, нравственная, общественная; сила, в которой народ наш ощущал собственную силу, которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях, которою он утешался в течение многих лет. Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя. Люди науки изумлялись его глубокой научной осведомлённости в самых разнообразных областях, его гениальным научным обобщениям; военные – его военному гению; люди самого различного труда неизменно получали от него мощную поддержку и ценные указания. Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума.

Об его напряжённых заботах и подвигах во время Великой Отечественной войны, об его гениальном руководстве военными действиями, давшими нам победу над сильным врагом и вообще над фашизмом; об его многогранных необъятных повседневных трудах по управлению, по руководству государственными делами – пространно и убедительно говорили и в печати, и, особенно, при последнем прощании сегодня, в день его похорон, его ближайшие соработники. Его имя, как поборника мира во всём мире, и его славные деяния будут жить в веках.

Мы же, собравшись для молитвы о нём, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам. Ни один вопрос, с которым бы мы к нему ни обращались, не был им отвергнут; он удовлетворял все наши просьбы. И много доброго и полезного, благодаря его высокому авторитету, сделано для нашей Церкви нашим Правительством.

Память о нём для нас незабвенна, и наша Русская Православная Церковь, оплакивая его уход от нас, провожает его в последний путь, «в путь всея земли», горячей молитвой.

В эти печальные для нас дни со всех сторон нашего Отечества от архиереев, духовенства и верующих, и из-за границы от Глав и представителей Церквей, как православных, так и инославных, я получаю множество телеграмм, в которых сообщается о молитвах о нём и выражается нам соболезнование по случаю этой печальной для нас утраты[1].

Мы молились о нём, когда пришла весь об его тяжкой болезни[2]. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души.

Вчера наша особая делегация в составе Высокопреосвященного Митрополита Николая; представителя Епископата, духовенства и верующих Сибири, архиепископа Палладия; представителя Епископата, духовенства и верующих Украины, архиепископа Никона и протопресвитера о[тца] Николая, возложила венок к его гробу и поклонилась от лица Русской Православной Церкви его дорогому праху[3].

Молитва, преисполненная любви христианской, доходит до Бога. Мы веруем, что и наша молитва о почившем будет услышана Господом.

И нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память[4].

Журнал Московской патриархии. 1953. № 4. С. 3–4.

[1] Некоторые телеграммы от глав и представителей православных Церквей см.: ЖМП. 1953. № 4. С. 5–6.

[2] См. документ № 1.

[3] В «Журнале Московской патриархии» (1953. № 3. С. 9) повествуется, что 8 марта 1953 г. делегация от РПЦ (в составе митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича), архиепископов Иркутского и Читинского Палладия (Шерстенникова), Одесского и Херсонского Никона (Петина), управляющего делами Московской патриархии протопресвитера Николая Колчицкого и сотрудника патриархии С.И. Филиппова) возложила венок ко гробу почившего. После возложения венка названные духовные лица (митрополит, архиепископы и протопресвитер) стояли в почётном карауле у гроба И.В. Сталина.

Фотографию митрополита Николая (Ярушевича), стоящего у гроба И.В. Сталина в Колонном зале Дома Союзов вместе с вооружённым винтовкой красноармейцем, см.: ЖМП. 1953. № 4. С. 7.

[4] Выделено разрежением в источнике.

Известный российский политолог Станислав Белковский акцентировал важную научную проблему, которую подавляющее большинство историков предпочитает не замечать. А именно, с какого времени берёт своё начало Русская православная церковь Московского патриархата (далее – РПЦ МП)? С 988 года или с сентября 1943-го? От принятой даты Крещения Руси или от известной встречи в кремлёвском кабинете Сталина с тремя митрополитами?

На страницах газеты «Московский комсомолец» Станислав Белковский 15 февраля 2013 года сказал: «Некоторые ошибочно полагают, что РПЦ МП есть историческая правопреемница Русской ортодоксальной церкви. Это, мягко говоря, не совсем так. РПЦ МП фактически основана в сентябре 1943 года Генералиссимусом Иосифом Сталиным» (http://www.mk.ru/social/article/2013/02/14/812869-papa-ukazal-put-patriarhu.html ).

Незадолго до этого, 7 января, в прямом эфире радио «Эхо Москвы» Белковский высказывался ещё более категорично: что Русская православная церковь с сентября 1943 г. – это «другая церковь», чем Православная российская церковь (далее – ПРЦ), существовавшая до 1917 года (http://www.echo.msk.ru/programs/personalno/983810-echo/# element-text ).

На первый взгляд, слова Белковского кажутся эпатажем. Однако такая оценка явно ошибочна. Автор затронул крайне важную, остро дискуссионную, но неразработанную в науке и невыясненную в самой РПЦ МП большую проблему. Стараясь быть кратким, обозначу её конкретнее.

До 1917 года в Российской империи (как и ранее в Московском царстве) Православная церковь не являлась юридическим лицом. И хотя храмы, монастыри, Святейший Правительствующий Синод и другие структурные установления ПРЦ являлись определёнными физическими единицами с правами юридических лиц, но российскому законодательству не было известно такое юридическое лицо, как ПРЦ.

Причём и у структурных установлений ПРЦ юридические права были весьма ограничены: например, на каждую куплю-продажу объектов недвижимости тем необходимо было испрашивать разрешение императора.

В целом, до 1917 года государство и церковь были слиты во единое церковно-государственное тело – в православную империю. При Временном правительстве начался процесс «отдаления» церкви от государства.

Большевики, захватив власть, 21 января 1918 года издали свой известный декрет, который начинался словами: «1. Церковь отделяется от государства». Отделив церковь от государства, большевики не только не предоставили ПРЦ прав юридического лица (которых она до того, повторюсь, и не имела), но они все церковные структурные установления тем же декретом лишили прав юридического лица (http://drevo-info.ru/articles/15402.html ). После чего в условиях известных советских гонений на духовенство, не имея вообще никакой государственной регистрации, ПРЦ фактически атомизировалась.

И хотя с 16 (29) июля 1927 года, после публикации известной «Декларации» митрополита Сергия Страгородского, часть иерархов и пошла вслед за её автором на сотрудничество с ОГПУ и соглашательство с советской властью, но этот факт не позволяет однозначно утверждать, что Сергий возглавил ПРЦ. Ведь ПРЦ как таковой не было: ни де юре, ни, по большому счёту, де факто.

Сергий Страгородский был поставлен советской властью де юре и де факто лишь во главе одного из осколков, оставшихся от исторической ПРЦ. Причём осколка едва ли самого крупного: ведь необходимо учитывать, что все многочисленные «непоминающие» митрополита Сергия не относились к его юрисдикции.

В начале же сентября 1943 года на базе «сергианского осколка» ПРЦ и была Иосифом Виссарионовичем Сталиным создана большая и мощная структура с новым названием «Русская православная церковь» и с изменённым титулом патриарха (вместо «…и всея России» стало «…и всея Руси»). На её принципиальную новизну по отношению к ПРЦ и указывает Станислав Белковский.

С сентября 1943 года епископат РПЦ МП фактически вошёл в состав советской «знати». И его представители тесно сотрудничали с властями страны вплоть до позднесоветских времён, участвуя, например, в пропаганде социализма (и в СССР, и за его границами) и в организации гонений на другие осколки ПРЦ.

(Поскольку об истории образования в 1920-х годах различных юрисдикций, так или иначе представлявших собой осколки ПРЦ, говорить можно много, то я пока оставлю эту большую тему в стороне. То же относится и к вопросу о неочевидности преемства от ПРЦ высшей церковной власти митрополита Сергия (Страгородского), с 8 сентября 1943 года – первого патриарха РПЦ МП.)

Удивительно, но по акцентированному Белковским вопросу «учредительные документы» РПЦ МП дают весьма противоречивые ответы.

С одной стороны, в действующем с 1991 года Гражданском уставе РПЦ МП (в главе I, пункте 2) говорится о преемственности РПЦ МП от ПРЦ: «Русская Православная Церковь ведет свое историческое бытие от Крещения Руси, имевшего место в 988 году в Киеве при великом князе Владимире. С 1448 года является автокефальной Церковью. С 1589–1700 гг.; 1917–1925 гг. и с 1943 года имела и имеет патриаршую форму управления. До 1942 года именовалась Поместной Российской Православной Церковью. Нынешнее название вошло в употребление с 1943 года.» (http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=ESU;n=9049 ).

С другой же стороны, в действующем с 2000 года внутреннем Уставе РПЦ МП ничего не говорится о какой-либо преемственности РПЦ МП с ПРЦ. А именно, в том основном церковном документе (в главе I, пункте 4) констатируется, что РПЦ МП «осуществляет свою деятельность на основе: а) Священного Писания и Священного Предания; б) канонов и правил святых апостолов, святых Вселенских и Поместных Соборов и святых отцов; в) постановлений своих Поместных и Архиерейских Соборов, Священного (! – М.Б.) Синода и Указов Патриарха Московского и всея Руси; г) настоящего Устава» (http://www.patriarchia.ru/db/text/133115.html ).

Не трудно заметить, что в процитированном пункте (как и в других местах Устава) отсутствуют какие-либо упоминания об императорских (или царских) указах о духовенстве, а также об определениях Святейшего (!) Синода ПРЦ. То есть в Уставе РПЦ МП называются лишь те акты церковного «законодательства», которые были созданы или ещё в древней церкви, или уже в советский период. Весь же комплекс церковно-государственных законов императорского периода (если не раньше) в основном документе РПЦ МП никак не упоминается.

Необходимо пояснить, что «Священный Синод» это совсем не одно и то же, что «Святейший Правительствующий Синод». Первый из них берёт своё начало от Поместного собора ПРЦ 1917-1918 гг., а второй – от царя Петра I. И материалы самого Поместного собора свидетельствуют, что «Священный Синод» – совершенно иной (!) орган церковного управления, чем «Святейший Правительствующий Синод». В период с 7 декабря 1917 года по 31 января 1918 года в ПРЦ существовало даже два (!) Синода – «Святейший Правительствующий» и «Священный»: покуда первый из них не «определил считать свои полномочия оконченными» и не передал свои дела новым органам высшего церковного управления.

Встаёт вопрос: что говорило дореволюционное законодательство об основах деятельности ПРЦ? На сей счёт, например, в «Уставе духовных консисторий» 1841 года, констатировалось (раздел I, ст. 6): «Основания епархиального управления и суда суть: а) Закон Божий, в Священном Писании предложенный; б) Каноны или правила святых апостол, святых соборов Вселенских и Поместных и святых отец; в) Духовный регламент и последовавшие за ним высочайшие указы и определения Святейшего Правительствующего Синода (курсив наш. – М.Б.); г) уставы гражданские». С точностью почти до буквы то же повторялось и в «Уставе духовных консисторий» редакции 1883 года. (См.: ПСЗ-2. 1842. Т. XVI. Отделение первое: 1841 г. Ст. 14409. С. 222; ПСЗ-3. 1886. Т. III: 1883 г. Ст. 1495. С. 111).

Сравнивая «основания деятельности» ПРЦ и РПЦ МП не трудно увидеть, что ныне действующий Устав РПЦ МП все государственно-церковные законодательные акты до 1917 года вменяет «аки не бывшие». Отсюда и получается, что преемственность РПЦ МП от ПРЦ совсем не очевидна, что сама РПЦ МП считает, что она – «другая церковь», чем ПРЦ. Вместе с тем Гражданский устав РПЦ МП формально констатирует обратное…

Так что на вопрос, поставленный Белковским, даже «учредительные документы» РПЦ МП дают противоречивые ответы. А это свидетельствует, что обозначенная политологом проблема нуждается в скрупулёзном рассмотрении специалистами в области истории, юриспруденции и церковного права.

 

P.S.:

19 февраля Станислав Белковский в разговоре с корреспондентами радио «Финам FM» сказал: «Верхушка РПЦ воспринимается как сообщество коррумпированных людей, заинтересованных в использовании связей с государством для решения своих частных меркантильных задач. Поэтому РПЦ очень трепетно относится к попыткам разоблачения» (http://finam.fm/read/7091/ ).

Подтверждение слов Белковского – в уже упомянутом ныне действующем Уставе РПЦ МП. В том документе имеется брешь, с помощью которой епископат РПЦ МП имеет практически неограниченные возможности переводить церковное имущество сначала в разряд своего личного имущества, а после – оставлять то в наследство своим родственникам и иным близким людям.

Напомню, что «тот самый» пункт Устава РПЦ МП гласит (гл. XV, п. 22):

«Церковное имущество, которым обладал архиерей в силу своего положения и должности и которое находится в официальной архиерейской резиденции, после его смерти вносится в инвентарную книгу епархии и переходит в её собственность. Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующими законами» (http://www.patriarchia.ru/db/text/133139.html ).

Смысл первого предложения неоднозначен. Разночтения зависят от пояснительной оговорки: «и которое находится в официальной архиерейской резиденции».

На существование этой бреши мною было указано ещё 19 декабря 2012 года (http://religion.ng.ru/society/2012-12-19/5_byudjet.html ). Однако состоявшийся 2–5 декабря 2013 года Архиерейский собор хотя и принял определение «О внесении изменений и дополнений в Устав Русской Православной Церкви», но в нём обошёл вниманием соответствующий вопрос. Ведь в случае «заделывания» бреши иерархам РПЦ МП будет затруднительно «решать свои частные меркантильные задачи»!

Оригинал:

http://babkin-mikhail.livejournal.com/75762.html

Со стороны РПЦ (МП) звучат высказывания о переименовании Волгоград в Сталинград.

Например, работающий под патронажем патриарха Московского и всея Руси Кирилла Всемирный Русский Народный Собор считает оправданной идею вернуть Волгограду имя Сталинград ( http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=49891 ).

Также и профессор Московской духовной академии, протодиакон Андрей Кураев публично призывает переименовать Волгоград в Сталинград (http://www.pravmir.ru/protodiakon-andrej-kuraev-prizval-pereimenovat-volgograd-v-stalingrad/ ).

При этом волей судеб правящим архиереем Волгоградской епархии РПЦ (МП) является ныне митрополит Волгоградский ГЕРМАН (Тимофеев) (http://www.patriarchia.ru/db/text/31605.html )

И в случае переименования Волгограда в Сталинград титул епархиального архиерея станет соответствующим: «митрополит Сталинградский».

А в обиходе будет звучать так:

«Владыка Герман Сталинградский».

Или так:

«Герман, владыка Сталинградский».

 

 -Благообразно звучит?

Предвижу триумф в немецких СМИ о «Германе, владыке Сталинградском».

Но что скажут на сей счёт ветераны ВОВ?

В своей статье «Владыки над бюджетом», опубликованной в «НГ-религии» 19 декабря 2012 года (http://religion.ng.ru/society/2012-12-19/5_byudjet.html ), я указал на брешь в ныне действующем Уставе РПЦ (МП) 2000 года, посредством которой епископы этой юрисдикции имеют широкие возможности переводить церковное имущество сначала в разряд своей личной собственности, а потом на абсолютно законных основаниях передавать то имущество своим родственникам.

Однако в моей статье излагалась лишь «теория». Не хватало конкретных фактов, подтверждающих её. Но не прошло и месяца, как появились «иллюстрации» к моей статье, показывающие справедливость сказанного в ней. На страницах «Новой газеты» 17 января 2013 года увидела свет статья, в которой повествуется о тяжбе двух архиереев – «напокойного» (т. е. находящегося на покое, заштатного) митрополита Феодосия (Процюка), бывшего Омского, и его преемника на той кафедре – митрополита Владимира (Икима) (см.: http://www.novayagazeta.ru/news/62255.html ).

Суть тяжбы в следующем. Митрополит (до 23 февраля 1997 года – архиепископ) Феодосий возглавлял Омскую епархию с 29 июля 1986 года, то есть с советских времён. Согласно поданному им по причине своих преклонных лет прошению, 27 июля 2011 года Священным синодом РПЦ (МП) он был почислен за штат. Тогда же на его место был назначен митрополит Владимир (Иким), до того времени возглавлявший Ташкентскую епархию.

Новый омский архиерей застал своё епархиальное управление буквально нищим. Вместе с митрополитом Феодосием из ведения епархии «ушёл» дом на одной из центральных улиц Омска (Успенской), два автобуса, все автомобили, множество икон, картин и прочего церковного достояния. De jure, «уход» имущества имел вполне законный вид: ведь и тот дом, и все транспортные средства были зарегистрированы на бывшего руководителя епархии как частная собственность того.

Новый митрополит доложил о сложившейся ситуации патриарху Московскому и всея Руси Кириллу (Гундяеву). Тот дал указание Владимиру (Икиму) «сделать всё», чтобы ушедший на покой Феодосий (Процюк) вернул то, что по логике должно принадлежать епархии.

Однако дом на ул. Успенской прежний епархиальный архиерей передавать отказался, указав, что тот был подарен ему лично бывшим омским губернатором Леонидом Полежаевым. Примерно тот же довод прозвучал и касательно автомобилей, находившихся при Феодосии в пользовании епархиального управления. В итоге результаты «возврата» были весьма скромными: митрополиту Владимиру удалось вернуть лишь автобусы «Икарус» и «Максус», переоформив их на епархию.

О имущественных проблемах, с которыми столкнулась Омская епархия, после ухода «на покой» митрополита Феодосия, новый митрополит решил поделиться с журналистами на пресс-конференции, организованной незадолго до праздника Богоявления 2013 года. Обрисовав сложившееся положение, владыка Владимир с облегчением сказал: «Я молчал-молчал, но вот и сказал вам всю правду». И добавил: «Там есть еще и другие вопросы о его (митрополита Феодосия. – М.Б.) жизни – там это ужасно, но я этого говорить не буду». (Цит. по: http://www.novayagazeta.ru/news/62255.html ).

Присутствовавший на той пресс-конференции собственный корреспондент «Новой газете» отмечает, что прозвучавшие от митрополита Владимира откровения «из уст иерархов такого ранга слышать не приходилось».

Признания омского митрополита действительно уникальны. Ибо они свидетельствуют об имеющей среди иерархов РПЦ (МП) практике «вывода» церковного имущества в «гражданский оффшор».

Вместе с тем через митрополита Владимира (Икима) получили огласку факты, касающиеся лишь одной (!) епархии, далеко не самой богатой и престижной, и лишь одного (!) архиерея. И только лишь те факты, которые были озвучены самой РПЦ (МП). А каковы же масштабы «вывода» церковного имущества в «гражданские оффшоры» в масштабах всей РПЦ (МП)?!

Таким образом, в Омской епархии была использована именно та схема увода церковного имущества в «гражданский оффшор», которая была описана в моей вышеназванной статье (http://religion.ng.ru/society/2012-12-19/5_byudjet.html ).

Так на каком юридическом основании митрополит Феодосий «вывел» из Омской епархии имущество? Главным образом, на основании п. 22 гл. X ныне действующего Устава РПЦ (МП), который гласит: «Церковное имущество, которым обладал архиерей в силу своего положения и должности и которое находится в официальной (а не в N-м количестве неофициальных! – М.Б.) архиерейской резиденции, после его смерти вносится в инвентарную книгу епархии и переходит к ней. Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующими законами (т. е. переходит родственникам. – М.Б.)» (http://www.patriarchia.ru/db/text/133139.html ).

Плюс, Устав РПЦ (МП) предоставляет епархиальным архиереям практически неограниченные возможности распоряжаться как церковным имуществом, так и бюджетом. В его гл. X («Епархии») среди прав епархиального архиерея значится: «п. 18. Осуществляя управление епархией, архиерей: […] я2) решает вопросы, связанные с владением, пользованием и распоряжением имуществом епархии; я3) распоряжается финансовыми средствами епархии, заключает от её имени договоры, выдаёт доверенности, открывает счета в банковских учреждениях, имеет право первой подписи финансовых и иных документов» (http://www.patriarchia.ru/db/text/133139.html ). И это в условиях, во-первых, отсутствия процедуры разграничения церковной и личной собственности архиереев и, во-вторых, отсутствия какого-либо местного контроля, то есть контроля «снизу».

При этом известные канонические нормы Православной церкви о необходимости разграничения церковной и личной собственности архиереев, в РПЦ (МП) фактически вменены ни во что. Напомню те нормы:

«– Личное имущество епископа должно быть точно отделено от имущества церкви;

– Как личное имущество епископа рассматривается как то, что он имел перед хиротонией, так и то, что он приобрёл после хиротонии не на основании прав епископа, но от других лиц как личный дар или по завещанию от родственника;

– Чтобы личное имущество епископа не было смешано с церковным, епископ совместно с клиром ещё в начале своего служения должен составить инвентарь своего имущества, в противном случае его имущество рассматривается как церковное;

– За нарушение канонической нормы в отношении наследства судит епископский собор местной церкви.» (См. подробнее: http://www.bogoslov.ru/text/562470.html )

Выскажу своё мнение о перспективах возврата имущества от митрополита Феодосия в епархиальную собственность. Перспективы – явно не в пользу Омской епархии и её нового руководителя. Ведь в ходе тяжбы митрополита Владимира (Икима) с прежним епархиальным архиереем последний, очевидно, кроме указания на процитированный выше п. 22 гл. X Устава РПЦ (МП) легко может сослаться и на ст. 35 ныне действующей Конституции РФ, и на целый ряд статей Гражданского кодекса РФ (например: ст. 1.1 и 1.2, ст. 209.1 и 209.2, ст. 212.2 и 212.3, ст. 288.1), которые констатируют право на имущество и право на наследование всем гражданам России. Помимо этого, Феодосий (Процюк) может указать, что нарушение неприкосновенности частной жизни (в том числе – «незаконное собирание или распространение сведений о частной жизни лица, составляющих его личную или семейную тайну, без его согласия») классифицируется по ст. 137 Уголовного кодекса РФ.

Справедливости ради следует вспомнить, что 25-26 декабря 2012 года Священный синод РПЦ принял «Рекомендациями по вопросам обеспечения имущественных прав епархий Русской Православной Церкви на должностное имущество епархиального архиерея» (см. журнал № 133: http://www.patriarchia.ru/db/text/2674273.html ). (Они ещё не опубликованы.) Однако эти «Рекомендации» вышли, во-первых, через полтора года после ухода Феодосия (Процюк) на покой. Во-вторых, их статус несоизмерим с утверждённым Поместным собором Уставом РПЦ (МП) (см. гл. X, п. 22), предоставляющим епископату широкие возможности присвоения и передаче своим наследникам церковного имущества «неофициальных» архиерейских резиденций.

Так что имеющаяся юридическая база позволяет митрополиту Феодосию не волноваться о надёжной сохранности у себя «бывшего» церковного имущества, которым он «обладал в силу своего положения и должности», находясь с 1962 года «в положении и должности» архиерея.

 

P.S.

Следует отметить, что митрополит Феодосий (в миру – Процюк Игорь Иванович, родился в 1927 году) – из белого (женатого) духовенства. 24 марта и 1 апреля 1945 года он был рукоположен, соответственно, в сан дьякона и священника, до возведения в архиерейский сан служил в приходских храмах. Монашеский постриг Процюк принял 27 ноября 1962 года, а с 2 декабря того же года он – епископ. Два брата владыки Феодосия – священники.

Так что о наличии родственников (т. е. потенциальных кандидатов на наследство) у митрополита Феодосия сомневаться не приходится.

Примечательно и то, что митрополит Феодосий награждён семью орденами РПЦ (МП), последний из которых был вручён ему патриархом Московским Кириллом (Гундяевым) 2 декабря 2010 года в связи с 65-летием служения Процюка в священном сане.

С биографией Феодосия (Процюка) можно ознакомиться, например, на официальном сайте РПЦ (МП): http://www.patriarchia.ru/db/text/38929.html

 

Оригинал:  http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=98095

Какие имущественные права на рубеже XIX–XX вв. имели монашествующие Русской православной церкви (РПЦ) [1]? Ответ на этот вопрос с разной степени точности даётся на страницах ряда работ специалистов в области истории РПЦ [2], церковного и гражданского права [3]. При этом лишь в некоторых из тех трудов приводятся точные ссылки на законодательные акты. Кроме того, в современных условиях своды законов Российской империи являются библиографической редкостью, и их можно найти лишь в крупных библиотеках страны [4]. По этим причинам значительная часть исследователей российского права и истории государственно-церковных отношений в ходе своих работ сталкивается с соответствующими трудностями.

Поскольку в императорской России не был подготовлен (и, соответственно, не был издан) свод законов по ведомству православного исповедания, то представляется актуальным опубликовать комплекс тех нормативно-правовых актов, которыми в России [5] в предреволюционные десятилетия регулировались имущественные права православного монашествующего духовенства.

Настоящая публикация особо актуальна в свете достаточно широко идущего в РПЦ с 30 мая 2012 г. обсуждения проекта «Положения о монастырях и монашествующих» [6]. Этот проект составлен в недрах особого церковного органа – Межсоборного присутствия специально созданной комиссией по вопросам организации жизни монастырей и монашества, и переработан редакционной комиссией Межсоборного присутствия под председательством патриарха Московского и всея Руси Кирилла (Гундяева). В проекте «Положения…» говорится, среди прочего, об «общем имуществе» монашествующих, об «имуществе монастыря», предоставляемом монашествующим во «временное личное пользование» (гл. I, п. «b»; гл. IV, п. «h»), но при этом обходятся стороной вопросы, связанные с личным имуществом и личными денежными сбережениями монашествующих [7]. Публикация же «монашеско-имущественных» законов Российской империи может способствовать преодолению названных «пробелов» при выработке итогового «Положения о монастырях и монашествующих».

Основной массив соответствующих законодательных актов, которыми, в частности, определялся порядок наследования личного имущества духовенства РПЦ, был создан в XVIII–XIX вв. (см. док. №№ 1 и 2). Одним из его ключевых, неизменных положений было то, что все без исключения монашествующие (включая, разумеется, и архиереев) были лишены прав наследования, а также приобретения и владения недвижимостью. Эта норма, впервые прозвучавшая в Соборном уложении 1649 года (гл. XVII, ст. 42–44) [8], на протяжении двух с половиной веков по различным поводам была около десяти раз повторена в высочайших актах, решениях Сената и определениях высших органов церковного управления. Например, 24 июня 1812 г. был выпущен указ Сената, название которого в полной мере соответствовало его содержанию: «Об устранении монашествующих, по пострижении их, от права на наследство и на приобретение недвижимости» [9].

Законодательство же, регламентирующее права монашествующих завещать своё личное движимое имущество, не было неизменным. Первоначально оно было полностью ориентировано на церковную норму – на монашеский обет нестяжания, согласно которому принимающий постриг не должен, строго говоря, иметь никакой собственности [10]. Так, в мае 1722 г. император Пётр I подписал «Прибавление к Духовному регламенту. Прибавление о правилах причта церковного и чина монашеского». В том документе звучало (ст. 61): «По смерти архиереев, архимандритов и игуменов и прочего монашеского чина, собственного их имения родственником и свойственником ничего не давать; но таковые, вышних чинов присылать в Правительствующий Духовный Синод, а нижних чинов обирать в монастырскую казну» [11]. Данная норма, которой было введено монашеско-имущественное «равноправие», была повторена в высочайших актах от 8-9 сентября 1736 г. [12], 6 июня 1763 г. [13] и 29 апреля 1765 г. [14], а также в резолюциях Кабинета Министров от 20 июня, 25 октября 1737 г. и 30 марта 1738 г. [15].

Однако 20 февраля 1766 г. ситуация кардинально изменилась. В тот день, в условиях начала «золотого века» российского дворянства увидел свет указ императрицы Екатерины II – «О дозволении архиереям, игуменам и прочим монашествующим располагать при жизни своей имением в пользу сродников, свойственников и ближних своих». В нём говорилось: «…повелеваем: по смерти архиереев, архимандритов, игуменов и прочих монашеских властей (курсив наш. – М.Б.), никуда не отбирать оставшегося по них имения, какого бы оное звания не было, в деньгах, золоте, серебре или ином чём, кроме тех вещей, которые к ризницам их принадлежат, и которые они по набожности своей к Церкви святой, из собственного их имения построили; но архиереи, архимандриты и игумены и прочие монашествующие власти могут при жизни своей тем оставляемым по себе имением располагать так, как им принадлежащим по собственным своим завещаниям в пользу сродников, свойственников и ближних своих, или употреблять оное на богоугодные дела по их изобретению, не давая в том более никому отчёту» [16].

Появление процитированного указа, по-видимому, было обусловлено желанием императрицы сделать патерналистский подарок духовным властям: порядок наследования личного имущества тех был отделён от «общемонашеского» порядка, определённого в ст. 61 «Прибавлении к Духовному регламенту», Тем самым Екатерина II de jure разделила монашествующих на две группы: одни получили право завещать своё личное имущество (кроме вещей ризницы), а другие – нет. По понятной причине данная мера не могла не способствовать росту карьеризма среди чёрного духовенства [17].

Позже приведённая екатерининская норма была несколько дополнена. В высочайше утверждённом 29 июня 1859 г. «мнении» Государственного совета, с одной стороны, для духовных властей был снят безоговорочный запрет завещать предметы, относящиеся к ризнице: разрешено было завещать в пользу монашествующих панагии и наперсные кресты. С другой стороны, им было запрещено завещать в пользу монашествующих какие-либо вещи кроме панагий, наперсных крестов, икон и книг духовного, нравственного и учёного содержания [18]. А 17 сентября 1862 г. было высочайше утверждено «мнение» Государственного совета, которым определялось, что «всякое имущество, остающееся по смерти настоятеля или настоятельницы общежительного монастыря, хотя бы оно и не значилось по монастырским документам, признаётся собственностью монастыря» [19]. И данная норма вошла в новую редакцию «Устава духовных консисторий» (ст. 123), введённую в действие 9 апреля 1883 г. [20] (см. прил. к док. № 1). Таким образом, входившие в состав духовных властей настоятели и настоятельницы общежительных монастырей [21] в своих «имущественных» правах были приравнены к монашествующим низших степеней.

На рубеже 18561857 гг. на уровне Собственной Его Императорского Величества канцелярии и Госсовета обсуждался вопрос о желательности отмены права монашествующих властей завещать своё личное имущество. В частности, звучало: «Следовало бы вновь постановить, что всё, остающееся после лиц монашествующих, к какой бы степени церковной иерархии они ни принадлежали, принадлежит монастырской казне». При этом оговаривалось: «Но такое постановление было бы, может быть, слишком противно господствующим ныне мыслям и понятиям, особливо же издавна укоренившимся привычкам, и слишком строго для иноков нашего времени». В результате обсуждения вышеупомянутая екатерининская норма отменена не была [22].

В царствование Николая II делались конкретные шаги для реанимирования петровского монашеско-имущественного «равноправия». Впервые вопрос об этом прозвучал 13 декабря 1906 г. в Предсоборном присутствии – в особой церковной комиссии, цель которой состояла в предварительном рассмотрении вопросов церковной реформы, намеченных к обсуждению на планировавшемся Поместном соборе [23]. В тот день в докладе известного московского юриста – присяжного поверенного при Московской судебной палате (впоследствии – доцента церковного права Московской духовной академии) Николая Кузнецова звучала критика сложившегося в монастырях порядка вещей. Среди прочего, докладчик констатировал: «Чем дальше подвигается монах по своей службе при монастыре, т. е. получает сан игумена, архимандрита, звание настоятеля и т. д., тем более возвращается ему прав по имуществу, от которых он отказался в момент пострижения. Закон в 1025 статье тома X части I (см. док. № 1. – М.Б.) предоставляет архиереям, архимандритам и прочим «монашествующим властям» передавать даже своё движимое, частное имущество по духовным завещаниям кому угодно. Что это за монашествующие власти, о которых говорит закон? Очевидно, это те лица, которые по правилам монашеским, должны жить одинаковою жизнью с монахами, заботиться о их духовном состоянии и во всём подавать им пример. При отсутствии после монашествующих властей духовных завещаний имущество их переходит в качестве наследства по закону к их родственникам, т. е. восстанавливаются даже родственные связи монахов, которые однако порвались при их пострижении» [24].

Впрочем, указав на «имущественно-монашескую» проблему, докладчик в резюмирующей части своего выступления не счёл нужным чётко сформулировать её в качестве того вопроса, который надлежало решить в ближайшем будущем.

Вопрос о желательности лишить духовные власти права завещать своё личное имущество рассматривал I Всероссийский съезд монашествующих, состоявшийся с 5 по 13 июля 1909 г. в Свято-Троицкой Сергиевой лавре. На нём было постановлено, «чтобы настоятели не имели права оставлять наследство и в этом смысле, согласно 6-му правилу Двукратного Собора [25], ходатайствовать об изменении законодательства» [26].

После окончания работы съезда в «Московских ведомостях» вышла большая тематическая статья Николая Кузнецова. Автор указывал, среди прочего, на половинчатость постановления по «монашеско-имущественному» вопросу: съезд, сказав о настоятелях, не упомянул, что епископы, по своим обетам являясь монашествующими, также не должны иметь права обладать имуществом и распоряжаться им на случай смерти. В частности, Кузнецов говорил: «Известно, что, например, такой обет, как отречение от собственности, начинает даже официально терять своё значение для монаха, по мере того, как он поднимается по монастырской или церковной иерархии и достигает сана архимандрита, епископа. Очень ясно это, например, из наших гражданских законов тома X, ч. 1 (см. док № 1. – М.Б.). А между тем, на этих именно лицах и лежит долг подавать пример всем другим монахам. Поэтому съезду следовало бы разъяснить, что такое нестяжательность монаха, какие её пределы и обязательна ли она для всех или только для монахов низших степеней». Автор также указывал на «явное противоречие» с монашеским обетами «признание в законах права собственности на движимое имущество, права наследования в этом имуществе родственников и отказа по духовным завещаниям за монахами высших рангов, архимандритами и епископами» [27].

Процитированное выше постановление I Всероссийского съезда монашествующих с ходатайством о желательности корректировки «имущественно-монашеского» законодательства, по всей видимости, было передано в законодательные органы. По крайней мере соответствующий вопрос рассматривался Комиссией по судебным реформам [28], работавшей в составе III Государственной думы (01.11.1907–09.07.1912). В результате был выработан законопроект – «Об изменении постановлений действующих законов о праве иерархов Православной церкви и прочих монашествующих властей делать духовные завещания о своём имуществе» [29]. Однако общее собрание Думы не успело рассмотреть этот документ, и стремление законодателей по возможности вернуть ориентированную на монашеский обет нестяжания норму 1722 г. [30] не было доведено до конца. Вместе с тем о существе названного законопроекта стало достаточно широко известно: о нём, например, было сказано на страницах учебной литературы [31].

В русле рассматриваемой темы требует уточнения вопрос: какие категории духовенства относились к духовным властям? Ответ на него был конкретизирован (хотя и не полностью) в высочайшем указе от 29 апреля 1765 г. – «О обращении в казну пожитков, остающихся по смерти монашествующих властей; о продаже сих имуществ, и об употреблении вырученных чрез то денег на богоугодные дела». В нём, среди прочего, проводилась грань между монашествующими «властями» и «начальствующими». К первым относились архиереи, архимандриты и игумены, а ко вторым – наместники, казначеи и келари в мужских и женских монастырях. Причём «начальствующие» назывались в числе простых монахов и монахинь [32].

Окончательная конкретизация перечня лиц, входивших в состав духовных властей, была зафиксирована в «Законах о состояниях» 1899 года. Там говорилось (ст. 406), что монашествующие духовные власти составляют «митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, строители, игуменьи и настоятельницы монастырей женских и ризничий Московского синодального дома» [33] (см. док. № 2).

В предреволюционные годы идея необходимости лишения духовных властей права завещать своё личное имущество была достаточно популярна среди православных. Одно из ярких подтверждений тому – фактическая отмена высшим органом власти РПЦ – Поместным собором 1917–1918 гг. такого права у одного из архиереев – московского патриарха. Тот Собор 8 декабря 1917 г. принял определение «О правах и обязанностях святейшего патриарха Московского и всея России». В нём без каких-либо оговорок констатировалось: «Единственным наследником имущества Патриарха после его кончины является Патриарший Престол» [34].

В настоящее время статьи публикуемого корпуса «имущественно-монашеских» законов в РПЦ фактически преданы забвению. Свидетельствует об этом, например, ныне действующий «Устав Русской Православной Церкви» (принятый Архиерейским собором 16 августа 2000 г. и утверждённый Поместным собором 28 января 2009 г.). В нём не говорится даже о преемственности современного церковного «законодательства» с соответствующими дореволюционными нормами права. Например, констатируется: «Русская Православная Церковь при уважении и соблюдении существующих (sic! – в настоящем времени; курсив наш. – М.Б.) в каждом государстве законов осуществляет свою деятельность на основе: а) Священного Писания и Священного Предания; б) канонов и правил святых апостолов, святых Вселенских и Поместных Соборов и святых отцов; в) постановлений своих Поместных и Архиерейских Соборов, Священного Синода и Указов Патриарха Московского и всея Руси; г) настоящего Устава» (гл. I. п. 4) [35].

В том же «Уставе» о наследовании личного имущества иерархов крайне упрощённо (по сравнению с дореволюционными строгими регламентами) говорится: «…Личное имущество Патриарха Московского и всея Руси наследуется в соответствии с законом» (гл. IV, п. 14) [36]; «…Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующими законами» (гл. X, п. 22) [37]. При этом обходятся стороной вопросы о том, что такое личное имущество (движимое? недвижимое? приобретённое до поставления в архиерейский сан или после?), и как проходит грань между ним и церковным имуществом. При этом в том же «Уставе» отсутствует пункт о наследовании личного имущества рядового монашеского духовенства и монахов без священного сана.

Вместе с тем современный канонист протоиерей В.А. Цыпин пишет: «В настоящее время у нас ни гражданские, ни церковные законы не запрещают монахам иметь собственность, но при этом идеал нестяжательности сохраняет своё значение в полной мере» [38].

Публикуемые «имущественно-монашеские» законы – из «Свода законов Российской империи» (издания 1876–1917 гг.) [39], в котором помещены законы гражданские и законы о состояниях, а также из «Полного собрания законов Российской империи» (собрания третьего), откуда цитируются статьи «Устава Духовных консисторий» редакции 1883 г. Из названных кодексов законов в качестве исторических источников публикуются лишь те статьи, в которых регламентируются имущественные права монашествующего духовенства.

Тексты подвергнуты археографической обработке. Они приводятся по нормам современного правописания. Отточия, взятые в квадратные скобки, принадлежат публикатору документов: ими обозначены купюры в тексте. Последние сделаны с той целью, чтобы освободить подборку материалов от тех фрагментов документов, которые не относятся к рассматриваемой «монашеско-имущественной» проблематике. Все даты указаны по юлианскому календарю.

 

Примечания

1. В законодательстве Российской империи и в других официальных как светских, так и церковных документах (вплоть до 1942 г.) использовалось название «Православная Российская Церковь». Однако зачастую употреблялись и названия «Российская Православная», «Всероссийская Православная», «Православная Кафолическая Грекороссийская», «Православная Греко-Российская» и «Русская Православная» церковь. (В «Гражданском уставе» РПЦ говорится, что РПЦ «до 1942 года именовалась «Поместной Российской Православной Церковью»», см.: Журнал Московской патриархии. 1991. № 10. С. 11.) По причине того, что 8 сентября 1943 г. решением Собора епископов РПЦ титулатура патриарха московского была изменена (вместо «…и всея России» стала «…и всея Руси»), то и Православная церковь стала называться «Русской» (РПЦ). Соответственно, и в историографии установилось использование аббревиатуры «РПЦ», а не «ПРЦ».

2. Смолич И.К. Русское монашество: 988–1917 гг. Жизнь и учение старцев. Приложение к «Истории Русской Церкви». М., Церковно-научный центр «Православная энциклопедия». 1999. С. 286–290, 307–308; Зырянов П.Н. Русские монастыри и монашество в XIX и начале XX века. М., Вербум-М. 2002. С. 17.

3. Ивановский В. Русское законодательство XVIII и XIX вв. в своих постановлениях относительно монашествующих лиц и монастырей. (Опыт историко-канонического исследования). Харьков, Типография Губернского правления. 1905. –174 с.; Анненков К.Н. Система русского гражданского права. СПб., Тип. М.М. Стасюлевича. 1909. Т. 6: Права наследования. С. 16, 26, 35; Бердников И.С. Краткий курс церковного права Православной церкви. Казань, Типо-литография Казанского университета. 1913. С. 965–967; Красножен М.Е. Краткий курс церковного права. Юрьев, Тип. К. Маттисена. 1913. С. 59–62; Павлов А.С. Курс церковного права. [Курс лекций, прочитанный в Императорском Московском университете в 1900–1902 гг.] СПб., Изд. Лань, 2002. С. 159–161; Победоносцев К.П. Курс гражданского права: в 3 ч. М., «Статут». 2003. Ч. 2: Права семейственные, наследственные и завещательные. С. 284–285; Цыпин В.А., протоиерей. Курс церковного права. Учебное пособие. Клин, Христианская жизнь. 2004. С. 246–247.

4. В начале XXI в. петербургские историки-архивисты начали научную публикацию полного «Свода законов Российской империи». Однако к настоящему времени издан лишь один том. И акты, составляющие основу настоящей публикации, в него не вошли. (См.: Cвод законов Российской империи. Сводный текст за 1832–1917 годы /Отв. сост. А.Р. Соколов, Д.И. Раскин. СПб., Изд. Аврора. 2007. Т. 1 /Сост. тома Д.И. Раскин, Н.М. Корнева. –1324 с.)

5. О статусах различных наименований России в XVII–XXI вв. см.: Галузо В.Н. Конституционно-правовой статус России: проблема именования государства // Вестник Московского университета МВД России. М., 2010. № 5. С. 119–123.

6. Проект «Положения…» опубликован на ряде сайтов РПЦ. См., например, официальный сайт Московского патриархата: http://www.patriarchia.ru/db/text/2255384.html

«Положение…» должно было появиться примерно четверть века назад, поскольку о нём, как о реально существующем, в настоящем времени говорилось ещё в Уставе РПЦ 1988 г. (гл. IX, п. 9), а также в ныне действующем с 2000 г. аналогичном Уставе (гл. XII, п. 8).

7. Те же вопросы обходятся стороной и в ныне действующих Уставе РПЦ, Гражданском уставе РПЦ, уставах монастырей (автор настоящих строк ознакомился с теми из них, которые удалось обнаружить в сети интернет), о них умалчивается и в определении Поместного собора РПЦ 1917-1918 годов «О монастырях и монашествующих» от 31 августа (13 сентября) 1918 г., а также в прежнем Уставе РПЦ 1988 г.

8. Полное собрание законов Российской империи с 1649 года (далее – ПСЗ-1). СПб., Тип. II отделения Собственной Е.И.В. канцелярии. 1830. Т. I: 1649–1675 гг. (ст. 1). С. 96–98.

К концу XVII в. Русской церкви (в лице патриарха, епископов и монастырей) фактически принадлежало до трети всей земли и крепостных страны, а также огромное количество недвижимой и движимой собственности. (См. подробнее: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2 т. СПб., Изд. Дмитрий Буланин. 2003. Т. 1. С. 383–384; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. М., Изд. дом «Территория будущего». 2005. С. 613–619). Вместе с тем среди специалистов существует мнение, что данные представления о таком богатстве российского духовенства несколько преувеличены. Однако те же исследователи не ставят под сомнение тот факт, что владения духовенства в России были весьма значительны. По причине же отсутствия полных сведений о всей церковной собственности степень этой значительности точно оценить не представляется возможным. (См.: Милютин В.А. О недвижимых имуществах духовенства в России. М., Университетская типография. 1862. С. 121–124.)

9. ПСЗ-1. 1830. Т. XXXII: 1812–1815 гг. (ст. 25162). С. 373.

Термин «недвижимость» появился в российском законодательстве со времён императора Петра I. Например, понятие «недвижимое имущество» впервые применено к строениям в высочайшем указе «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах» от 23 марта 1714 г. (ПСЗ-1. 1830. Т. V: 1713–1719 гг. (ст. 2789). С. 91–94).

Ранее, в материалах Стоглавого собора 1551 г. «недвижимыми вещами» назывались сёла, пашни, луга, поля, леса, виноградники, воды, источники вод, озёра (Стоглав. Казань, Тип. Губернского правления. 1862. [Гл. 75.] С. 340–342). В Соборном уложении этот термин не встречается.

10. Принимающие монашество по особому богослужебному чину – «Последование малого образа» дают несколько обетов: 1) отречения от мира и всего мирского, «по заповеди Господней»; 2) пребывания в монастыре и постничестве до последнего издыхания; 3) хранения себя в девстве, целомудрии и благоговении; 4) послушания настоятелю и всей о Христе братии; 5) пребывания до смерти в нестяжании и добровольной нищете Христа ради в общем житии; 6) принятия всех уставов иноческого общежития, правил святых отец и распоряжений настоятеля; 7) готовность терпеть всякую тесноту и скорбь иноческого жития ради Царствия Небесного. (По достаточно широко распространённой, хотя и весьма упрощённой версии, постригаемые в монашество дают три обета: девства, послушания и нестяжания.) См., например: Чин «Последование малого образа, еже есть мантия. Последование великого ангельского образа, еже есть схима». Киев, Тип. Киево-Печерской Успенской лавры. 1908. Л. 8об.–9об.

11. ПСЗ-1. 1830. Т. VI: 1720–1722 гг. (ст. 4022). С. 715; Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству Православного исповедания (далее – ПСПиР). СПб., Синодальная типография. 1872. Т. 2: 1722 г. С. 254.

12. Этот указ не вошёл в ПСЗ. Однако о нём упоминается в подписанной 6 июня 1763 г. «Инструкции» (ст. 9) для Коллегии экономии духовных имений (ПСЗ-1. 1830. Т. XVI: 1762–1765 гг. (ст. 11844). С. 276). По-видимому, имеется в виду указ императрицы, выпущенный по случаю смерти одного из ближайших соратников императора Петра Великого, автора «Духовного регламента», первенствующего члена Святейшего синода (с 1726 г.) – архиепископа Великоновгородского и Великолуцкого Феофана (Прокоповича), скончавшегося в С.-Петербурге 8 сентября 1736 г. В том указе предписывалось, в частности, в кратчайшее время сделать точную опись всех «казённых, то есть церковных, епаршеских и персональных вещей», денег, запасов хлеба, домашнего скота и проч., оставшихся после новопреставленного. Всё это надлежало сохранять впредь до прибытия на кафедру новоназначенного архиерея и получения соответствующих распоряжений; опись же имущества надлежало прислать в Св. синод. Во исполнение данного указа 9 сентября 1736 г. Св. синодом было выпущено определение «О предписании совершать поминовения по скончавшемся первенствующем синодальном члене преосвященном Феофане архиепископе Великоновгородском; о составлении описи имущества, как ему, преосвященному, лично принадлежавшего, так и архиерейских домов, и о возложении управления епархиальными делами, впредь до назначения в Новгородскую епархию архиерея, на консисторских и разрядных правителей, секретарей и экономов» (см.: ПСПиР. 1905. Т. IX: 1735–1737 гг. С. 354–356).

13. ПСЗ-1. 1830. Т. XVI: 1762–1765 гг. (ст. 11844). С. 276.

14. ПСЗ-1. 1830. Т. XVII: 1765–1766 гг. (ст. 12389). С. 128; ПСПиР. 1910. Т. I: 1762–1772 гг. С. 276.

15. ПСЗ-1. 1830. Т. X: 1737–1739 гг. (ст. 7287.) С. 183, (ст.7414.) С. 326, (ст.7551.) С. 452–453.

16. ПСЗ-1. 1830. Т. XVII: 1765–1766 гг. (ст. 12577). С. 587; ПСПиР. 1910. Т. I: 1762–1772 гг. С. 339–340.

17. Вместе с тем по прошествии лет «рядовые» монашествующие нашли способ оставлять по своей смерти нажитые денежные средства своим родственникам. Об этом можно заключить по содержанию вошедшего в Основные законы высочайше утверждённого 27 октября 1828 г. «мнения» Государственного совета. Существо дела сводилось к следующему: 1) 28 июня 1786 г. увидел свет манифест императрицы Екатерины II «Об учреждении Государственного заёмного банка». В нём, в частности, патерналистски говорилось: «п. 19. Дозволяем всякого состояния Нашим подданным (здесь и далее курсив наш. – М.Б.) и чужестранцам, собственные свои капиталы отдавать в сей Наш Государственный банк на толикое время, как за благо рассудят, с условием, или чтоб в оном обращаяся до положенного времени, присовокупили бы к сумме проценты и на оные приращение, или же в назначенное время были кому-либо по воле их выданы, или же хотев получать из оных ежегодно себе проценты» (ПСЗ-1. 1830. Т. XXII: 1784–1788 гг. (ст. 16407). С. 621). 2) Иеромонах Иустин (каких-либо иных сведений о нём в упомянутом документе не приводится) положил в Государственный банк деньги под «условие» (но не «завещание»!) передачи их «по воле своей». И это условие было зафиксировано в выданных вкладчику банковских билетах. Хотя в источнике умалчивается о том, что это за «условие», но из существа дела не трудно понять, что «воля» вкладчика состояла в передаче вложенных в банк денег после своей смерти своим родственникам. 3) Данный вопрос стал известен министру финансов (в то время – граф Е.Ф. Канкрин), который вынес его на рассмотрение Государственного совета. 4) В Госсовете вопрос рассматривался на соединённом заседании департаментов законов и экономии, а также в общем собрании. В результате было решено, что в данном случае имело место не «духовное завещание», а «условия» вклада. И, соответственно, вопрос был разрешён по букве манифеста 28 июня 1786 г. «Мнение» Госсовета имело такую формулировку: «Разрешить представление министра финансов тем, чтобы как в выполнение условий, постановленных иеромонахом Иустином на капитал, внесённый им в Государственный заёмный банк, и означенных на самих билетах, от банка ему выданных, так и в выполнении оных по вкладам монашествующих лиц вообще, поступаемо было неослабно по правилам, в высочайшем манифесте 1786 года на сей предмет постановленным». 5) Данное решение Госсовета император утвердил и «повелел исполнить». (См.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе (далее – ПСЗ-2). СПб., Тип. II отделения Собственной Е.И.В. канцелярии. 1830. Т. III: 1828 г. (ст. 2382). С. 949–950).

Однако по прошествии трёх десятилетий это решение было пересмотрено. По-видимому, причиной тому стало то, что «рядовые» монашествующие стали широко пользоваться «банковской лазейкой» в законодательстве, оставляя свои денежные сбережения своим родственникам (наследникам). И 29 июня 1859 г. той же инстанцией – Государственным советом было выпущено «мнение» обратное предыдущему. Оно называлось «О правах монашествующих распоряжать своими имуществами» и состояло в следующем: «1. Монашествующим не запрещается вносить денежные их капиталы в кредитные установления, на условиях по их воле, с тем однакож, чтобы сии последние не заключали в себе распоряжения о выдаче капиталов, в случае смерти вкладчиков, кому бы то ни было: сии капиталы всегда обращаются по смерти монашествующих, сделавших капиталы, в монастырскую казну». Данное решение общего собрания Госсовета император Александр II «утвердить соизволил и повелел исполнить» (ПСЗ-2. 1861. Т. XXXIV: 1859. Отделение первое. (ст. 34693). С. 664–665). Тем самым «брешь» в законодательстве, позволявшая оставлять «рядовым» монашествующим денежные средства своим наследникам, была ликвидирована.

18. ПСЗ-2. 1861. Т. XXXIV. Отделение первое: 1859 г. (ст. 34693). С. 664–665.

19. ПСЗ-2. 1865. Т. XXXVII. Отделение второе: 1862 г. (ст. 38687). С. 88.

20. Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье (далее – ПСЗ-3). СПб., Государственная типография. 1886. Т. III: 1883 г. (ст. 1495). С. 128.

21. Помимо деления российских монастырей на штатные и заштатные (с 26 февраля 1764 г.), существовало их разделение на общежительные (или киновийные: от греч. κοινοβιον – общежитие) и им «противоположные» – необщежительные (или идиоритмические, особножительные: от греч. ὶδιορρυθμον).

В общежительных монастырях насельники имели общее богослужение, общий распорядок дня, общую трапезу, общее имущество. Монашествующие в таких обителях не могли ничем распоряжаться на правах собственности, поскольку всё имущество принадлежало монастырю как юридическому лицу. Иначе говоря, насельники общежительных монастырей всё необходимое (еду, одежду, обувь и прочее) получали от монастыря, за что безвозмездно трудились в пользу своей обители: например, священнодействуя и/или исполняя различные послушания. Как правило, общежительные монастыри существовали только на собственные доходы.

В необщежительных же обителях монашествующие, имея от монастыря лишь жилище и общее богослужение (иногда – общую трапезу), всё прочее необходимое для жизни приобретали сами: или на даваемое им жалование (согласно установленным «штатам»), или на доходы от богослужений, или от изготовления и продажи разного вида изделий. Т. е. в необщежительных монастырях (например, в штатных) монахи могли приобретать вещи в пожизненную личную собственность.

Кроме того, в общежительных монастырях настоятели избирались самой братией и только утверждались в должности Св. синодом по представлению местного архиерея. Настоятели же необщежительных, или штатных монастырей, прямо назначались епархиальным начальством. (См. подробнее, например: Энциклопедический словарь /Изд. Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. СПб., 1896. Т. 38 (XIXа). С. 731–732; Красножен М.Е. Указ. соч. С. 61.)

Понятно, что, в целом, уклад жизни в необщежительных (в большинстве случаев – штатных) монастырях был менее строг, чем в общежительных (в основном – заштатных). Впрочем, строгой грани между названными видами монастырей всё же не существовало. Например, во 2-й половине XIX в. одни штатные монастыри жили по общежительному, а другие – по особножительному уставу; не была урегулирована и процедура назначения настоятелей (см.: Смолич И.К. Русское монашество. Указ. соч. С. 69, 286–290).

22. См.: Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам. М., Синодальная типография. 1886. Т. IV. (№ 457.) С. 191–192.

23. Решение о создании Предсоборного присутствия было принято Св. синодом 14 января 1906 г. Этой комиссии предстояло выработать общие положения к составлению церковно-административно-судебного кодекса. В состав Присутствия входили представители епископата, священники и известные богословы: всего – 49 человек. Присутствие начало проводить свои заседания с 6 марта 1906 г. С учётом продолжительного перерыва на летние каникулы (между весенней и осенней сессиями: с 14 июня по 1 ноября), оно действовало четыре с половиной месяца, прекратив работу 15 декабря того же года – буквально перед началом заседаний II Государственной думы. (См. о нём: Всеподданнейший отчёт обер-прокурора Св. синода по ведомству Православного исповедания за 1905–1907 гг. СПб., Синодальная типография. 1910. С. 39–49; Смолич И.К. Предсоборное присутствие 1906 г.: к предыстории Московского Поместного Собора 1917–1918 гг. // История Русской Церкви. 1700–1917 гг. М., Изд. Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1997. Кн. 8. Ч. II. С. 693–719; Бабкин М.А. Священство и Царство (Россия, начало XX в. – 1918 г.). Исследования и материалы. М., Изд. Индрик. 2011. С. 92–97).

24. Кузнецов Н.Д. Доклад присяжного поверенного Н.Д. Кузнецова IV отделу [Предсоборного] Присутствия по вопросу о церковном имуществе и отношении государства к церковным недвижимым имениям в России // Журналы и протоколы заседаний Высочайше учреждённого Предсоборного Присутствия. 1907. Т. IV. Приложение к журналу IV отдела: 13 декабря 1906 г. [Протокол] № 23. С. 67–68.

25. 6-е правило Поместного собора Константинопольской церкви, известного как Двукратного (861 г.), гласит: «Монахи не должны имети ничего собственного, но все им принадлежащее да утверждается за монастырем. Ибо блаженный Лука о верующих во Христа, и представляющих собою образ монашеского общежития, глаголет, яко ни един что от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща [Деян. 4, 32]. Посему желающим монашествовати предоставляется свобода завещавати о имении своем прежде, и передавати оное, каким восхотят лицам, которым, то есть, закон не возбраняет. Ибо по вступлении в монашество, монастырь имеет власть над всем их имуществом, и им не предоставлено распоряжати ничем собственным, ни завещавати. Аще же кто обрящется усвояющий себе некое стяжание, не предоставив оного монастырю, и порабощенный страсти любостяжания: у такового игумен, или епископ да возмет оное стяжание, и, в присутствии многих продав, да раздаст нищим и нуждающимся. А того, кто положил в сердце своем, подобно древнему оному Анании, утаити сие стяжание, святый Собор определил вразумити приличною епитимией. Явно же есть, яко постановленные святым Собором правила о монахах, праведным признал он соблюдати и о женах монашествующих» (Каноны, или книга правил святых апостол, святых соборов вселенских и поместных и святых отец. Канада, Монреаль, Изд. Братства преп. Иова Почаевского. 1974. С. 198).

26. Московские ведомости. М., 1909. № 159. 12 июля. С. 4.

27. Кузнецов Н. По поводу монашеского съезда // Московские ведомости. М., 1909. № 162. 16 июля. С. 2, № 163. 17 июля. С. 2. См. также: Серафим (Кузнецов), иеромонах. Первый Всероссийский съезд монашествующих 1909 года. Воспоминания участника. М., Изд. им. святителя Игнатия Ставропольского. 1999. С. 355, 357.

28. Комиссия по судебным реформам в составе 55 человек была образована решением общего собрания Государственной Думы 22 ноября 1907 г. Хотя эта комиссия и имела статус временной, но работала постоянно. За время своего существования ею было представлено общему собранию Думы 116 докладов, 20 законопроектов остались нерассмотренными (Обзор деятельности Государственной думы третьего созыва. 1907–1912 гг. Ч. 1: Общие сведения. СПб., Государственная типография. 1912. С. 110, 120).

29. Обзор деятельности Государственной думы третьего созыва. 1907–1912 гг. Ч. 2: Законодательная деятельность. СПб., Государственная типография. 1912. С. 643. (Об этом сюжете не упоминается в тематической монографии: Рожков В., протоиерей. Церковные вопросы в Государственной Думе. М., Изд. Крутицкого патриаршего подворья. 2004. –561 с.)

30. Имеется в виду процитированная выше ст. 61 «Прибавления к Духовному регламенту» (ПСЗ-1. 1830. Т. VI: 1720–1722 гг. (ст. 4022). С. 715).

В начале XX в. профессор Московской духовной академии А.П. Лебедев по поводу той нормы 1722 г. (отменённой в 1766 г.) восклицал на страницах своей книги: «Как жаль, что теперь забыто это мудрое правило, забыто по крайней мере по отношению к высшей иерархии из монашествующих!» (Лебедев А.П. Слепые вожди. Четыре момента в исторической жизни церкви. М., Печатня А.И. Снегиревой. 1907. С. 31.)

31. См.: Красножен М.Е. Указ. соч. С. 62.

32. ПСЗ-1. 1830. Т. XVII: 1765–1766 гг. (ст. 12389). С. 128.

33. Свод законов Российской империи [изд. 1876–1917 гг.]. СПб., Государственная типография. 1899. Т. IX: Законы о состояниях. (ст. 406). С. 83.

34. Собрание определений и постановлений Священного собора Православной российской церкви 1917–1918 гг. М., Изд. Новоспасского монастыря. 1994. Репринтное издание 1918 г. Вып. 1. С. 6.

Однако данная норма была отменена 8 июня 1988 г. В тот день Поместный собор РПЦ принял «Устав об управлении Русской Православной Церкви». В нём стало значиться (гл. IV, п. 14): «Церковное имущество, которым обладает Патриарх в силу своего положения и должности, после его кончины переходит к Патриаршему Престолу. Личное имущество (без к.-л. уточнений, т. е. и движимое, и недвижимое – М.Б.) Патриарха наследуется в соответствии с действующим гражданским законом о наследстве». (Устав об управлении Русской Православной Церкви. М., Изд. Московской патриархии. 1989. С. 9.)

35. Устав Русской Православной Церкви. М., Изд. Московской патриархии. 2000. С. 3–4.

36. Там же. С. 14.

37. Там же. С. 33.

38. Цыпин В.А., протоиерей. Каноническое право. М., Изд. Сретенского монастыря. 2009. С. 343.

39. О названном корпусе законов см.: Майков П.М. О Своде законов Российской империи /Под ред. и с предисловием В.А. Томсинова. М., Зерцало. 2006. –293 с.

Публикацию подготовил М.А. Бабкин, доктор исторических наук,

профессор Историко-архивного института

Российского государственного гуманитарного университета.

 

Документ № 1

Российский «Свод законов гражданских»: о правах завещания и наследования православного монашествующего духовенства

По изданию 1914 г.

Ст. 1025. Завещания архиереев, архимандритов и прочих монашествующих властей тогда только считаются действительными, когда они относятся к движимым их частным имуществам, а не к вещам, к ризницам их принадлежащим и только в церквах употребляемым, хотя бы в числе их находились вещи, ими на собственное их иждивение устроенные.

Примечание [к ст. 1025]: Ни архиереи, ни другие монашествующие власти, не имеют права завещать свои имущества тем, которые пострижены в монашество, как людям, отрекшимся от мира; но сие ограничение не распространяется на иконы, панагии, наперсные кресты и книги духовного, нравственного и учёного содержания: все сии предметы могут быть завещаемы и в пользу постриженных в монашество.

Примечание [к ст. 1054]: Монашествующие низших степеней, хотя и не могут по закону сами делать завещаний, но сим не устраняются от свидетельства таковых, составляемых другими лицами.

Ст. 1067. Все имущества, благоприобретённые, движимые и недвижимые, могут быть завещаемы неограниченно, со следующими только изъятиями: […] 3) в пользу монашествующих, со времени пострижения их в иноческий чин, как устранённых от прав наследства, завещать лично как движимое, так и недвижимое имущество, запрещается.

Ст. 1109. Монашествующие, как отрекшиеся от мира, по пострижении своем от права наследования устраняются.

Ст. 1184. Особенный порядок наследования, различный от общего, устанавливается в следующих случаях: […] 2) в наследовании после духовных властей и монашествующих низших степеней; […].

Ст. 1186. Жалуемые духовным лицам панагии и кресты, драгоценными камнями украшенные, по смерти их отдаются наследникам, с тем, однако же, чтобы священные изображения, в оных находящиеся, были вынимаемы и оставляемы для хранения в ризнице того места, к коему умерший по служению принадлежал.

Ст. 1187. Остающиеся после монашествующих властей ризницы, хотя бы в оных находились вещи, ими на собственное иждивение устроенные, и всякое движимое имущество монашествующих низших степеней, а равно и капиталы, внесённые монашествующими в кредитные установления, обращаются в монастырскую казну. Всякое имущество, остающееся по смерти настоятеля или настоятельницы общежительного монастыря, хотя бы оно и не значилось по монастырским документам, признаётся собственностью монастыря.

Ст. 1223. Монашествующим запрещается удерживать за собою их имущество, хотя бы оно приобретено ими было и до вступления в сие звание; посему вступающий в монашество, из какого бы то ни было звания, обязан до пострижения отдать родовое своё имущество законным наследникам, благоприобретённым же имением должен распорядиться в чью-либо пользу по своему усмотрению; в недостатке такого распоряжения, имущество в обоих случаях обращается к законным наследникам, безвозмездно, по распоряжению Правительства1.

Ст. 1234. При производстве описи и охранении имущества, остающегося в случае кончины архиерея, настоятеля или настоятельницы монастыря, соблюдаются правила, изложенные в Уставе Духовных консисторий2.

Источник: Свод законов Российской империи [изд. 1876–1917 гг.]. Пг., Б/и. 1914.

Т. X. Ч. 1: Свод законов гражданских. С. 191, 196, 200, 208, 224–225, 233, 235.

1 Имеется в виду высочайше утверждённое 15 июня 1882 г. «Положение о пошлинах с имуществ, переходящих безвозмездными способами» (Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье (далее – ПСЗ-3). СПб., Государственная типография. 1886. Т. II: 1882. (ст. 972). С. 307).

2 См. приложение к сему документу.

 

Приложение к документу № 1

Из «Устава Духовных консисторий»: правила о производстве описи и охранении имущества, остающегося в случае кончины архиерея, настоятеля или настоятельницы монастыря

9 апреля 1883 г.

Ст. 115. По случаю кончины преосвященного, сверх поверки архиерейского дома, согласно с предыдущими статьями1, приводится в известность описью, при полицейском чиновнике и родственниках, буде таковые находятся на лицо, всё имение, лично принадлежавшее преставившемуся преосвященному. При сем чинятся следующие распоряжения о собственности преосвященного:

а) Вещи ризничные передаются в собственность кафедрального собора или кафедрального монастыря, если впрочем преосвященный не назначил их в другую какую-либо церковь.

б) О прочем имении сообщается гражданскому начальству для вызова наследников и удостоверения о личности и правах сих наследников.

в) Если окажется, что преосвященный сделал завещание, то оно передаётся в надлежащее судебное место для засвидетельствования. Если завещание засвидетельствуется и исполнение оного должно касаться мест и лиц духовного ведомства, то консистория приступает сама к исполнению; буде же лица, коим следует что-либо из имения преосвященного, принадлежат к ведомству гражданскому, то исполнение предоставляется местному гражданскому начальству, с передачею оному и самого имущества.

г) Если родственники преосвященного по вызовам не явятся в положенный срок, то имущество его обращается в пользу архиерейского дома.

д) Между тем оно сохраняется в целости за ключами одного из членов консистории и эконома архиерейского дома и за печатью консистории, а если останутся денежные капиталы, то препровождаются в одно из кредитных установлений, и билет на них хранится в консистории; и 

е) Об оказавшемся имении и завещании и о сделанных распоряжениях доносится Святейшему Синоду.

Примечание [к ст. 115]: В местностях, в коих введены Судебные Уставы 20 ноября 1864 года, опись оставшегося после преосвященного имения производится по правилам, указанным в уставе гражданского судопроизводства2.

Ст. 116. Если откроется какая-либо убыль в казённом имуществе или недостаток в капиталах, и всё сие будет относится к личному действию преставившегося преосвященного, то пополнение недостающего не иначе может быть относимо на оставшееся после него имение, как по законном соображении и по представлении о том на усмотрение и разрешение Святейшего Синода. Об оказавшейся убыли надлежит предварять и гражданское начальство, буде в оное передаётся дело об имении умершего преосвященного, и нужную для обеспечения иска часть имущества удерживать в ведении Консистории.

Ст. 123. С собственностью умерших настоятеля или настоятельницы монастыря необщежительного поступать, как сказано в статье 115 о собственности архиерея; всякое же имущество, остающееся по смерти настоятеля или настоятельницы общежительного монастыря, хотя бы оно и не значилось по монастырским документам, признаётся собственностью монастыря.

Ст. 124. При описании имений умерших настоятелей или настоятельниц, лица, командируемые для сего от епархиального начальства, или старшая братия, должны приглашать для присутствования при сем членов полиции.

Источник: ПСЗ-3. 1886. Т. III: 1883 г. (ст. 1485). С. 126–128.

1 В ст. 112–114 регламентировался порядок контролирования Духовной консисторией имущества архиерейского дома и выплаты жалования архиерею в случае перевода того в другую епархию (ПСЗ-3. 1886. Т. III: 1883 г. (ст. 1495). С. 126).

2 Ссылка источника (библиографическое описание наше. – М.Б.): Свод законов Российской империи [изд. 1876 г.]. СПб., Б/и. 1876. Т. X. Ч. II. Устав гражданского судопроизводства. (ст. 1401–1460). С. 187–194.

 

Документ № 2

Российский «Свод законов о состояниях»: об имущественных правах православного монашествующего духовенства

По изданию 1899 г.

Ст. 397. Лица духовного состояния, за исключением монашествующих, могут приобретать и отчуждать всеми законными способами земли и дома в селениях и городах, с соблюдением установленных на то правил.

Ст. 405. Духовенство православное разделяется на монашествующее и белое.

Ст. 406. Духовенство монашествующее составляют: 1) духовные власти: митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, строители, игуменьи и настоятельницы монастырей женских и ризничий Московского синодального дома; 2) прочие монашествующие братия.

Ст. 416. Монашествующие не могут приобретать никакого недвижимого имущества, ни по договорам, ни по наследству. Монашествующим запрещается равномерно удерживать за собою сие имущество, хотя бы оное приобретено ими было и до вступления в сие звание; посему вступающий в монашество, из какого бы то ни было звания, обязан до пострижения отдать родовое своё имение законным наследникам; благоприобретённым же имением должен распорядиться в чью-либо пользу по своему усмотрению; в недостатке такового распоряжения, имение в обоих случаях обращается к законным наследникам безвозмездно, по распоряжению Правительства.

Ст. 417. Производство пенсий духовным лицам, получившим оную за службу по военному или гражданскому ведомству, с пострижением их в монашество прекращается.

Ст. 418. Вступающий в монашество отрекается от имущества своего единожды навсегда; почему не получает оного обратно и тогда, когда бы впоследствии, сложив с себя монашеское звание, он возвращён был в состояние гражданское1.

Ст. 419. Монашествующим, со включением и духовных властей, дозволяется строить собственным иждивением, или покупать кельи и другие для употребления их строения внутри монастырей, там, где сие по правилам тех монастырей дозволяется, но не иначе, как с условием оставлять сии строения после смерти или отлучки из монастыря совершенно в пользу монастырскую.

Ст. 420. Монашествующим запрещается торг всякими товарами, кроме продажи собственных рукоделий, и то не иначе, как с дозволения своего начальства и посредством избранных к тому престарелых братий.

Ст. 421. Монашествующим запрещается быть поруками и поверенными в делах, не касающихся духовного ведомства.

Ст. 422. Монашествующим не запрещается вносить денежные их капиталы в кредитные установления, на условиях по их воле, с тем однакож, чтоб сии последние не заключали в себе распоряжения о выдаче капиталов, в случае смерти вкладчиков, кому бы то ни было; сии капиталы всегда обращаются по смерти монашествующих, сделавших вклады, в монастырскую казну.

Ст. 423. Монашествующим воспрещается отдавать денежные капиталы под частные долговые обязательства.

Ст. 424. Монашествующие, кроме властей, не могут делать завещаний, и имущество их ни в коем случае к наследникам не поступает, а обращается всегда в монастырскую казну2.

Ст. 425. Если откроется какая-либо убыль в казённом имуществе, или недостаток в капиталах, и всё то будет относиться к личному действию преставившегося архиерея, то пополнение недостающего не иначе может быть относимо на оставшееся после него имение, как по законном соображении и по представлении о том на усмотрение и разрешение Святейшего Синода.

Ст. 440. Монастырям присвояется право наследования: 1) в остающихся после монашествующих властей ризницах, хотя бы в оных находились вещи, на собственное их иждивение ими приобретённые, если о сих вещах не сделано умершим особого распоряжения или завещания в пользу каких-либо других духовных мест; 2) во всём движимом имуществе монашествующих низших степеней, а равно в вымороченном имении духовных властей, когда ими не оставлено завещания; 3) в строениях, внутри монастырей, монашествующими на собственном иждивении или вкладчиками светского состояния воздвигнутых.

Ст. 441. Всякое имущество, остающееся по смерти настоятеля или настоятельницы общежительного монастыря, хотя бы оно и не значилось по монастырским документам, признаётся собственностью монастыря.

Ст. 442. Если родственники архиерея, по смерти его и по учинении вызовов, не явятся для получения оставшегося после него имущества в положенный срок, то оно обращается в пользу Архиерейского дома.

Источник: Свод законов Российской империи [изд. 1876–1917 гг.].

СПб., Государственная типография. 1899.

Т. IX: Законы о состояниях. С. 82–83, 85–86, 89.

1 См. также акт от 10 апреля 1823 г. – «О дозволении слагающим монашеское звание избирать род жизни, не возвращая им ни прежних чинов и отличий, ни имения их» (ПСЗ-1. 1830. Т. XXXVIII: 1822–1823. (ст. 29413). С. 902–903).

2 Выше говорилось, что согласно российскому законодательству, к духовным властям относились все архиереи, архимандриты, игумены, строители, игуменьи и настоятельницы монастырей женских и ризничий Московского синодального дома (см.: Свод законов Российской империи [изд. 1876–1917 гг.]. СПб., Государственная типография. 1899. Т. IX: Законы о состояниях. (ст. 406). С. 83). При этом к духовным властям не относились наместники, казначеи и келари мужских и женских монастырей (см. указ от 29 апреля 1765 г. Коллегии экономии: ПСЗ-1. Т. XVII: 1765–1766 гг. (ст. 12389). С. 128). А относившиеся к духовным властям настоятели и настоятельницы общежительных монастырей были лишены права передавать по смерти кому-либо своё личное имущество (см. «мнение» Госсовета от 17 сентября 1862 г. и «Устав Духовных консисторий» 1883 г.: Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе (ПСЗ-2). СПб., Тип. II отделения Собственной Е.И.В. канцелярии. 1865. Т. XXXVII. Отделение второе: 1862 г. (ст. 38687). С. 88; ПСЗ-3. 1886. Т. III: 1883 г. (ст. 1495). С. 128).

 

Публикация готовится увидеть свет на страницах журнала «Право и государство: теория и практика» (М., 2012. № 11).

Во время празднования 1000-летия Крещения Руси, 8 июня 1988 года Поместным собором Русской Православной Церкви (далее — РПЦ) впервые был принят Устав этой религиозной организации. Один из пунктов этого документа имел следующую формулировку (гл. VII, п. 22): «Церковное имущество, которым обладал архиерей в силу своего положения и должности и которое находится в официальной архиерейской резиденции, после его смерти вносится в инвентарную книгу епархии и переходит в её собственность. Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующим государственным законом о наследстве» (Устав об управлении Русской Православной Церкви. М., Изд. Московской патриархии. 1989. С. 17; или: http://drevo-info.ru/articles/17772.html ).

О принципиальной новизне правовой нормы, зафиксированной во втором предложении этого пункта, нами уже говорилось на страницах «НГ-религии» (от 20.06.2012 и 05.12.2012; см.: http://religion.ng.ru/society/2012-06-20/6_inoki.html и http://religion.ng.ru/history/2012-12-05/7_tihon.html ). Ниже мы проанализируем содержание первого предложения.

Прежде же отметим, что в процитированном пункте упоминается две категории имущества: церковное и личное. Встаёт вопрос: как провести грань между ними? Ответ на этот вопрос дают, например (хотя и в общих чертах), церковные каноны и их комментаторы. Они говорят, что рукополагаемый в епископский сан перед своим посвящением должен объявить своё личное имущество, нажитое ранее или полученное от родственников. То есть должно быть известно то имущество, которым архиерей может распоряжаться на правах своей личной собственности. В канонах также указывается, что после кончины епископа перед передачей оставшейся его личной собственности наследникам, клирики должны чётко (по описи) отделить собственность епископа от церковного имущества. (См. правило 40-е св. Апостол; 24-е Антиохийского собора; 41-е Карфагенского собора: http://www.agioskanon.ru/ ). Весьма подробно о разграничении церковного (называвшегося также казённым) и личного имущества архиереев говорилось в принятом в 1841-м и действовавшем до 1917-1918 годов «Уставе духовных консисторий» (ст. 113–115, 118–123 по редакции 1841 года и ст. 107–109, 112–117 по редакции 1883 года). (См.: Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2-е. Т. XVI: 1841 г. Отд. 1-е. Ст. 14409. С. 235–236; Там же. Собр. 3-е. Т. III: 1883 г. Ст. 1495. С. 126–127).

На сегодняшний день в РПЦ нет документа, в котором регламентировался бы порядок разграничения церковного имущества и личной собственности иерархов. «Положение о церковном имуществе», о котором, как о существующем, неоднократно говорится в действующем с 2000 года новом Уставе РПЦ (гл. XV, п. 6, 9, 11, 34, 39), до сих пор не выработано (Устав Русской Православной Церкви. М., Изд. Московской патриархии. 2000. С. 54–55, 59–60; или: http://www.patriarchia.ru/db/text/133149.html ). И в обозримое будущее это «Положение…» вряд ли появится, поскольку о его разработке не упоминается в планах Межсоборного присутствия — созданного в 2009 году совещательного органа РПЦ, основной задачей которого является содействие высшей церковной власти в подготовке решений по наиболее важным вопросам внутренней жизни и внешней деятельности РПЦ. (Перечень готовящихся к обсуждению Межсоборным присутствием тем см.: http://www.patriarchia.ru/db/text/2637643.html ).

16 августа 2000 года Архиерейским собором был принят ныне действующий Устав РПЦ, который 28 января 2009 года был утверждён высшей церковной инстанцией — Поместным собором. В том документе процитированный выше пункт Устава 1988 года (гл. VII, п. 22) воспроизведён почти дословно. Незначительное различие имеется лишь во втором предложении, ставшем таким: «Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующими законами». Первое же предложение осталось без изменений (гл. X, п. 22). Рассмотрим его содержание:

«Церковное имущество, которым обладал архиерей в силу своего положения и должности и которое находится в официальной архиерейской резиденции, после его смерти вносится в инвентарную книгу епархии и переходит в её собственность» (Устав Русской Православной Церкви. М., Изд. Московской патриархии. 2000. С. 33; или: http://www.patriarchia.ru/db/text/133139.html ). Обращает внимание, что смысл этого предложения неоднозначен. Разночтения зависят от пояснительной оговорки: «и которое находится в официальной архиерейской резиденции».

Например, возможно такое понимание текста: 1) Всё церковное имущество, которым обладал архиерей в силу своего положения и должности, после его смерти вносится в инвентарную книгу епархии и переходит в её собственность. Правда, в таком случае фраза «и которое находится в официальной архиерейской резиденции», по существу, не нужна.

Возможен и иной вариант прочтения: 2) Лишь та часть церковного имущества (которым обладал архиерей в силу своего положения и должности), после смерти архиерея вносится в инвентарную книгу епархии и переходит в её собственность, которая находится в пределах официальной архиерейской резиденции.

Судя по наличию указанной пояснительной фразы, более вероятен второй вариант прочтения. Но в таком случае возникает вопрос: а какова после смерти архиерея судьба того церковного имущества (которым обладал архиерей в силу своего положения и должности), которое находится вне официальной архиерейской резиденции? Например, если то имущество — воздвигнутая «неофициальная» резиденция архиерея? Или то имущество вывезено в личную квартиру или загородный дом иерарха, или по воле того же иерарха находится у третьих лиц? Ведь в Уставе не говорится, что после смерти архиерея в инвентарную книгу епархии следует вносить то церковное имущество (которым обладал архиерей в силу своего положения и должности), которое находится вне официальной архиерейской резиденции…

Поставленный нами вопрос не лишён соответствующих оснований: ведь по современным нормам церковного права (в отличие от норм права, действовавших до 1917-1918 годов) в РПЦ отсутствует практика чётко разграничивать церковную и личную собственность, нет запрета на владение иерархами недвижимости, архиереи могут передавать наследникам любое своё личное имущество, причём вне зависимости от категории этого имущества.

Умышленно или неумышленно в «учредительный документ» РПЦ внесён пункт с неоднозначной трактовкой по деликатному имущественному вопросу? Это нам неизвестно. Вместе с тем можно предположить, что указанное разночтение выгодно тем, кто по действующему в России законодательству является наследниками имущества архиереев: в первую очередь, их родственникам.

При этом необходимо учитывать, что возможности распоряжаться церковным имуществом и денежными средствами у архиереев в постсоветское время стали практически неограниченные (в отличие от всех предыдущих периодов истории Русской церкви). Во-первых — из-за отсутствия какого-либо контроля со стороны государства. Ведь согласно Конституции РФ 1993 г. (ст. 15, п. 2) «религиозные объединения отделены от государства», а в федеральном законе «О свободе совести и о религиозных объединениях» от 26 сентября 1997 г. (№ 125-ФЗ) значится (ст. 4, п. 2): «В соответствии с конституционным принципом отделения религиозных объединений от государства государство: [...] не вмешивается в деятельность религиозных объединений». Во-вторых, современное церковное «законодательство» предоставляет архиереям практически неограниченный доступ к церковным средствам. Например, в ныне действующем Уставе РПЦ сказано, что епархиальный архиерей «распоряжается финансовыми средствами епархии, заключает от её имени договоры, выдаёт доверенности, открывает счета в банковских учреждениях, имеет право первой подписи финансовых и иных документов» (гл. X, п. 18.я3). При этом как бюджеты епархий, так и, в целом, общецерковный бюджет являются тайнами, доступ к которым имеет лишь очень узкий круг лиц.

Таким образом, в ныне действующем Уставе РПЦ имеется брешь, с помощью которой заинтересованные лица имеют практически неограниченные возможности вывода церковного имущества из лона Матери-Церкви в «гражданской офшор».

Оригинал

Согласно ныне действующему «Уставу Русской Православной Церкви» архиереи имеют право завещать своё личное имущество. Причём в «Уставе» не делается никаких оговорок о характере этого имущества: будь оно движимое или недвижимое. Дословно в том документе со ссылкой на гражданский закон значится: «Личное имущество Патриарха Московского и всея Руси наследуется в соответствии с законом» (гл. IV, п. 14), «Личное имущество скончавшегося архиерея наследуется в соответствии с действующими законами» (гл. X, п. 22). Однако такие нормы церковного права были введены относительно недавно – лишь в 1988 года (о чём нами уже говорилось, см.: НГ-религии. 2012. 20 июня. ( http://religion.ng.ru/society/2012-06-20/6_inoki.html )).

Прежде же чем высказаться по существу темы, приведём краткую историческую справку.

Основной массив действовавших до 1917-1918 годов норм российского права, которым определялся порядок наследования личного имущества монашествующих православного духовенства, был создан в XVIII–XIX веках. Одним из его ключевых, неизменных положений было то, что все без исключения монашествующие (включая, разумеется, и архиереев) были лишены прав наследования, а также приобретения и владения недвижимостью. Эта норма, впервые прозвучавшая в Соборном уложении 1649 года (гл. XVII, ст. 42–44) (Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ РИ). Собр. 1. Т. I. Ст. 1), на протяжении двух с половиной веков по различным поводам была около десяти раз повторена в высочайших актах, решениях Сената и определениях высших органов церковного управления. Например, 24 июня 1812 годы был выпущен указ Сената, название которого в полной мере соответствовало его содержанию: «Об устранении монашествующих, по пострижении их, от права на наследство и на приобретение недвижимости» (ПСЗ РИ. Собр. 1. Т. XXXII. Ст. 25162).

Законодательство же, регламентирующее права монашествующих завещать своё личное движимое имущество, не было неизменным. Первоначально оно было полностью ориентировано на церковную норму – на монашеский обет нестяжания, согласно которому принимающий постриг не должен, строго говоря, иметь никакой собственности. Так, в мае 1722 года император Пётр I подписал «Прибавление к Духовному регламенту. Прибавление о правилах причта церковного и чина монашеского». В том документе звучало (ст. 61): «По смерти архиереев, архимандритов и игуменов и прочего монашеского чина, собственного их имения родственником и свойственником ничего не давать; но таковые, вышних чинов присылать в Правительствующий Духовный Синод, а нижних чинов обирать в монастырскую казну» (ПСЗ РИ. Собр. 1. Т. VI. Ст. 4022). Данная норма, которой было введено монашеско-имущественное «равноправие», была повторена в высочайших актах от 8-9 сентября 1736 года, 6 июня 1763 года и 29 апреля 1765 года.

Однако 20 февраля 1766 года ситуация кардинально изменилась. В тот день, в условиях начала «золотого века» российского дворянства увидел свет указ императрицы Екатерины II – «О дозволении архиереям, игуменам и прочим монашествующим располагать при жизни своей имением в пользу сродников, свойственников и ближних своих». В нём говорилось: «…повелеваем: по смерти архиереев, архимандритов, игуменов и прочих монашеских властей (курсив наш. – М.Б.), никуда не отбирать оставшегося по них имения, какого бы оное звания не было, в деньгах, золоте, серебре или ином чём, кроме тех вещей, которые к ризницам их принадлежат, и которые они по набожности своей к Церкви святой, из собственного их имения построили; но архиереи, архимандриты и игумены и прочие монашествующие власти могут при жизни своей тем оставляемым по себе имением располагать так, как им принадлежащим по собственным своим завещаниям в пользу сродников, свойственников и ближних своих, или употреблять оное на богоугодные дела по их изобретению, не давая в том более никому отчёту» (ПСЗ РИ. Собр. 1. Т. XVII. Ст. 12577).

Появление процитированного указа, по-видимому, было обусловлено желанием императрицы сделать патерналистский подарок духовным властям: порядок наследования личного имущества тех был отделён от «общемонашеского» порядка, определённого в ст. 61 «Прибавлении к Духовному регламенту», Тем самым Екатерина II de jure разделила монашествующих на две группы: одни получили право завещать своё личное имущество (кроме вещей ризницы), а другие – нет. По понятной причине данная мера не могла не способствовать росту карьеризма среди чёрного духовенства.

Позже приведённая екатерининская норма была несколько дополнена. В высочайше утверждённом 29 июня 1859 года «мнении» Государственного совета, с одной стороны, для духовных властей был снят безоговорочный запрет завещать предметы, относящиеся к ризнице: разрешено было завещать в пользу монашествующих панагии и наперсные кресты. С другой стороны, им было запрещено завещать в пользу монашествующих какие-либо вещи кроме панагий, наперсных крестов, икон и книг духовного, нравственного и учёного содержания (ПСЗ РИ. Собр. 2. Т. XXXIV. Отд. 1. Ст. 34693). А 17 сентября 1862 года было высочайше утверждено «мнение» Государственного совета, которым определялось, что «всякое имущество, остающееся по смерти настоятеля или настоятельницы общежительного монастыря, хотя бы оно и не значилось по монастырским документам, признаётся собственностью монастыря» (ПСЗ РИ. Собр. 2. Т. XXXVII. Отд. 2. Ст. 38687). И данная норма вошла в новую редакцию «Устава духовных консисторий» (ст. 123), введённую в действие 9 апреля 1883 года (ПСЗ РИ. Собр. 3. Т. III. Ст. 1495). Таким образом, входившие в состав духовных властей настоятели и настоятельницы общежительных монастырей (к последним не относились монастыри, жившие по особножительному уставу) в своих «имущественных» правах были приравнены к монашествующим низших степеней.

На рубеже 18561857 годов на уровне Собственной Его Императорского Величества канцелярии и Госсовета обсуждался вопрос о желательности отмены права монашествующих властей завещать своё личное имущество. В частности, звучало: «Следовало бы вновь постановить, что всё, остающееся после лиц монашествующих, к какой бы степени церковной иерархии они ни принадлежали, принадлежит монастырской казне». При этом оговаривалось: «Но такое постановление было бы, может быть, слишком противно господствующим ныне мыслям и понятиям, особливо же издавна укоренившимся привычкам, и слишком строго для иноков нашего времени». В результате обсуждения вышеупомянутая екатерининская норма отменена не была. (См.: Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского по учебным и церковно-государственным вопросам. М., 1886. Т. IV. № 457.)

В царствование Николая II делались конкретные шаги для реанимирования петровского монашеско-имущественного «равноправия». Впервые вопрос об этом прозвучал 13 декабря 1906 года в Предсоборном  присутствии – в особой церковной комиссии, цель которой состояла в предварительном рассмотрении вопросов церковной реформы, намеченных к обсуждению на планировавшемся Поместном соборе. В тот день в докладе известного московского юриста – присяжного поверенного при Московской судебной палате (впоследствии – доцента церковного права Московской духовной академии) Николая Кузнецова звучала критика сложившегося в монастырях порядка вещей. Среди прочего, докладчик констатировал: «Чем дальше подвигается монах по своей службе при монастыре, т. е. получает сан игумена, архимандрита, звание настоятеля и т. д., тем более возвращается ему прав по имуществу, от которых он отказался в момент пострижения. Закон в 1025 статье тома X части I («Свода законов Российской империи». – М.Б.) предоставляет архиереям, архимандритам и прочим «монашествующим властям» передавать даже своё движимое, частное имущество по духовным завещаниям кому угодно. Что это за монашествующие власти, о которых говорит закон? Очевидно, это те лица, которые по правилам монашеским, должны жить одинаковою жизнью с монахами, заботиться о их духовном состоянии и во всём подавать им пример. При отсутствии после монашествующих властей духовных завещаний имущество их переходит в качестве наследства по закону к их родственникам, т. е. восстанавливаются даже родственные связи монахов, которые однако порвались при их пострижении» (Журналы и протоколы заседаний Высочайше учреждённого Предсоборного Присутствия. 1907. Т. IV. Прил. к журналу IV отдела. № 23).

Впрочем, указав на «имущественно-монашескую» проблему, докладчик в резюмирующей части своего выступления не счёл нужным чётко сформулировать её в качестве того вопроса, который надлежало решить в ближайшем будущем.

Вопрос о желательности лишить духовные власти права завещать своё личное имущество рассматривал I Всероссийский съезд монашествующих, состоявшийся с 5 по 13 июля 1909 года в Свято-Троицкой Сергиевой лавре. Было постановлено, «чтобы настоятели не имели права оставлять наследство и в этом смысле […] ходатайствовать об изменении законодательства» (Московские ведомости. 1909. 12 июля).

После окончания работы съезда в «Московских ведомостях» вышла большая тематическая статья Николая Кузнецова. Автор указывал, среди прочего, на половинчатость постановления по «монашеско-имущественному» вопросу: съезд, сказав о настоятелях, не упомянул, что епископы, по своим обетам являясь монашествующими, также не должны иметь права обладать имуществом и распоряжаться им на случай смерти. В частности, Кузнецов говорил: «Известно, что, например, такой обет, как отречение от собственности, начинает даже официально терять своё значение для монаха, по мере того, как он поднимается по монастырской или церковной иерархии и достигает сана архимандрита, епископа. […] Съезду следовало бы разъяснить, что такое нестяжательность монаха, какие её пределы и обязательна ли она для всех или только для монахов низших степеней». Автор также указывал на «явное противоречие» с монашеским обетами «признание в законах права собственности на движимое имущество, права наследования в этом имуществе родственников и отказа по духовным завещаниям за монахами высших рангов, архимандритами и епископами» (Московские ведомости. 1909. 16 и 17 июля).

Процитированное выше постановление I Всероссийского съезда монашествующих с ходатайством о желательности корректировки «имущественно-монашеского» законодательства, по всей видимости, было передано в законодательные органы. По крайней мере соответствующий вопрос рассматривался Комиссией по судебным реформам, работавшей в составе III Государственной думы (01.11.1907–09.07.1912). В результате был выработан законопроект – «Об изменении постановлений действующих законов о праве иерархов Православной церкви и прочих монашествующих властей делать духовные завещания о своём имуществе». Однако общее собрание Думы не успело рассмотреть этот документ, и стремление законодателей по возможности вернуть ориентированную на монашеский обет нестяжания норму 1722 года не было доведено до конца. Вместе с тем о существе названного законопроекта стало достаточно широко известно: о нём, например, было сказано на страницах учебной литературы (см.: Красножен М.Е. Краткий курс церковного права. Юрьев, 1913. С. 62).

В русле рассматриваемой темы требует уточнения вопрос: какие категории духовенства относились к духовным властям? Ответ на него был конкретизирован (хотя и не полностью) в высочайшем указе от 29 апреля 1765 года – «О обращении в казну пожитков, остающихся по смерти монашествующих властей; о продаже сих имуществ, и об употреблении вырученных чрез то денег на богоугодные дела». В нём, среди прочего, проводилась грань между монашествующими «властями» и «начальствующими». К первым относились архиереи, архимандриты и игумены, а ко вторым – наместники, казначеи и келари в мужских и женских монастырях. Причём «начальствующие» назывались в числе простых монахов и монахинь (ПСЗ РИ. Собр. 1. Т. XVII. Ст. 12389).

Окончательная конкретизация перечня лиц, входивших в состав духовных властей, была зафиксирована в «Законах о состояниях» 1899 года (Т. IX «Свода законов Российской империи»). Было сказано (ст. 406): «Духовенство монашествующее составляют: 1) духовные власти: митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, строители, игуменьи и настоятельницы монастырей женских и ризничий Московского синодального дома; 2) прочие монашествующие братия.» Важно подчеркнуть, что по причине отсутствия в России с 1721 года патриаршества, лица соответствующего сана в перечне духовных властей не назывались.

Сделав необходимые пояснения, перейдём к рассматриваемой теме.

15 августа 1917 года в Москве начал работу Поместный собор – высший орган управления РПЦ, обладавший полнотой церковной власти. Через три дня, 18 числа его председателем был избран митрополит Московский и Коломенский Тихон (Беллавин) – как архипастырь того города, в котором собрался церковный форум. 4 ноября 1917 года Поместным собором было принято решение о восстановлении в РПЦ патриаршества. На следующий день состоялось избрание в патриархи митрополита Московского Тихона, а 21 числа того же месяца была проведена его интронизация (настолование, или посаждение на патриарший престол), см.: НГ-религии. 2007. 4 декабря. ( http://religion.ng.ru/history/2007-12-04/5_sobor.html ), НГ-религии. 2009. 21 января. ( http://religion.ng.ru/history/2007-12-04/5_sobor.html ).

Интересен нюанс. Тихон, став патриархом, с одной стороны, возглавил список духовных властей. С другой – буква законов о нём, строго говоря, умалчивала. Ведь лица патриаршего сана не назывались в перечне монашествующих духовных властей! Соответственно, патриарх Тихон оказался как бы в правовом «вакууме»: de facto возглавляя духовные власти, он с 21 ноября 1917 года de jure перестал к ним относиться.

Впрочем, несмотря на парадоксальность данного положения, оно было, можно сказать, вполне естественно: ведь в то время не были очерчены полномочия патриарха даже в области церковного управления! Лишь 8 декабря 1917 года Поместный собор вынес определение «О правах и обязанностях святейшего патриарха Московского и всея России». В нём по интересующему нас вопросу констатировалось (п. 13): «Единственным наследником имущества Патриарха после его кончины является Патриарший Престол» (Собрание определений и постановлений Священного собора Православной российской церкви 1917-1918 гг. М., 1994. Вып. 1. С. 6).

Назвав «единственного наследника» патриаршего имущества, высший орган церковной власти тем самым дал однозначно отрицательный ответ на вопрос: «Имеет ли патриарх Московский и всея России право завещать по смерти своё личное имущество?»

Таким образом, 8 декабря 1917 года патриарх Тихон de jure был лишён одного из своих «бывших» прав – права завещания своего личного имущества, которое он имел со времени вхождения в состав духовных властей, то есть с 1892 года. (В тот год Тихон с назначением на должность ректора Холмской духовной семинарии был возведён в сан архимандрита; с 1897 года он – епископ.)

На фоне идущего в РПЦ с 1917 года по настоящее время процесса возрастания и абсолютизации власти московских патриархов прецедент лишения Поместным собором права завещания патриарха Московского и всея Руси Тихона представляется уникальным. Он тем более уникален, если учесть, что Собор работал под председательством самого Тихона.

Таким образом Поместным собором 1917-1918 года фактически была реанимирована, хотя и для одного-единственного иерарха, петровская норма 1722 года, ориентированная на монашеский обет нестяжания. Та норма просуществовала с самой «зари» советской власти до поздних советских времён – с 8 декабря 1917 года до 8 июня 1988 года, когда собранный по случаю 1000-летия Крещения Руси Поместный собор принял «Устав об управлении Русской Православной Церкви». В том документе стало значиться (без каких-либо уточнений о том, что подразумевается под личным имуществом): «Личное имущество Патриарха наследуется в соответствии с действующим гражданским законом о наследстве» (гл. IV, п. 14). Понятно, что наследование стало проходить не в пользу Матери-Церкви, а в пользу родственников и прочих наследников…

В результате определение Поместного собора 1917-1918 года о наследовании личного имущества московского патриарха, выдержанное в духе строго монашеского идеализма, в 1988 году было заменено формулировкой, проникнутой, по существу, правовым нигилизмом и финансово-имущественным прагматизмом.

Оригинал:  http://religion.ng.ru/history/2012-12-05/7_tihon.html

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире