Весной и в начале лета 1940 года в Катынском лесу и других районах на западе Белоруссии и Украины было расстреляно больше 20 тысяч польских офицеров. Это преступление сталинского режима аукнулось спустя три года – тоже весной.

В 1940 году Советский Союз дружил с Германией, и считал, что польское государство не имеет права на существование. Польское правительство в изгнании, естественно, не признавал. И занимался «зачисткой» восточных кресов, территорий, перешедших под его контроль. Поляков оттуда депортировали в Сибирь и Казахстан, а тех, кого считали непримиримыми врагами ‒ уничтожали.

После 22 июня 1941 года ситуация круто изменилась. Красная армия отступала, страна нуждалась в любых союзниках. В том числе в Польше. Для этого пришлось пересмотреть территориальный передел в сентябре 1939 года. Во всяком случае, пообещать это сделать. В советско-польском соглашении 30 июля 1941 года было отмечено, что Советский Союз «признает советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу».

Народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов писал: «…мы стоим за создание независимого польского государства в границах национальной Польши, включая некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР, причем вопрос о характере государственного режима Польши советское правительство считает внутренним делом самих поляков».

О советско-польских отношениях в первые военные годы рассказывается в моей книге «Верхом на тигре. Дипломатический роман в диалогах и документах». Сейчас обозначу только некоторые моменты.

Оба правительства негласно договорились отложить публичное обсуждение чувствительной территориальной проблемы. Действительно, глупо было заниматься этим в обстановке, когда Западная Украина и Западная Белоруссия находились у немцев.

Однако по мере того, как Красная армия наращивала свою мощь и росла международная поддержка СССР, Москва чувствовала себя все увереннее, и все меньше хотела ставить под вопрос свои территориальные приобретения. Нелегко было расстаться с землями, которые уже успели включить в состав Украинской и Белорусской советских республик. К тому же поляки безумно раздражали. Возмущались условиями жизни депортированных (многие из них умерли в пути), задавали неудобные вопросы о своих соотечественниках, которых не могли отыскать.

Премьер-министр Владислав Сикорский, командующий польской армией Владислав Андерс и польский посол Станислав Кот не раз пытались выяснить судьбу польских офицеров – у Сталина, Молотова и заместителя главы НКИД Андрея Вышинского. Им отвечали однотипно – офицеров освободили, и точка. Но документальные доказательства освобождения (постановления, списки, справки и т.д.) представить не могли. В разговоре с Андерсом Сталин предположил, что польские офицеры скрылись в Манчьжурии ‒ это прозвучало как издевка.

Могло советское руководство ответить по-другому, признать свою вину? Ради сплочения антигитлеровской коалиции, ради будущих отношений с Польшей. Едва ли. Во-первых, советские власти всегда отрицали свои преступления. Во-вторых, пришлось бы назвать виновных. А это главные руководители государства. В-третьих, признание неизбежно заставило бы усомниться в правомерности всех действий СССР на «польском фланге» в период советско-германской дружбы.

Недоверие усиливалось, и армия Андерса ушла сражаться не на восточном, а на западном фронте. Москва обиделась и взялась прессинговать поляков. Польские организации, которые действовали на территории СССР, закрывали, их сотрудников обвиняли в шпионаже (не уточнялось в пользу кого). Поляков не выпускали из страны, принудительно заставляли принимать советское гражданство.

Словом, назревал конфликт, который Москве в целом был выгоден. Рассорившись с поляками, можно было исключить возвращение к территориальной проблеме. Никаких компромиссов. Как говорил персонаж «Золотого теленка» Полыхаев, деливший имущество «Геркулеса», «ни кроватей не дам, ни умывальников».

Нужен был лишь спусковой крючок, и он появился в виде катынского дела, преданного огласке гитлеровцами 13 апреля 1943 года. Было бы странно, если бы они не воспользовались «подарком чекистов» в своих интересах.

События развивались стремительно. 16 апреля было опубликовано заявление министра национальной обороны Польши Мариана Кукеля: «Мы привыкли ко лжи германской пропаганды и понимаем цель ее недавних откровений. Но ввиду детальной информации, данной немцами… возникла необходимость, чтобы обнаруженные общие могилы были подвергнуты обследованию и факт подтвержден соответствующим международным органом, таким как орган Красного Креста».

19 апреля в Правде появилась передовая статья «Польские сотрудники Гитлера». В ней говорилось, что «обращение польского министерства национальной обороны к Международному красному кресту не может расцениваться иначе, как прямая и явная помощь гитлеровским провокаторам в деле фабрикации подлых фальшивок…».

21 апреля Сталин информировал Черчилля о разрыве отношений с правительством Сикорского. Официальную ноту Молотов передал польскому послу 25 апреля. Теперь, разругавшись с поляками, советское правительство могло считать себя свободным от любых обязательств перед ними.

Молотов уверял англичан и американцев, что конечной целью поляков было вернуть Западную Украину и Западную Белоруссию. Они, дескать, использовали «немецко-фашистскую провокацию по поводу убитых гитлеровцами в районе Смоленска польских офицеров, с целью вырвать у Советского Союза территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». Но с польской стороны связь между катынскими расстрелами и территориальным вопросом если и просматривалась, то опосредованная. А вот с советской стороны она была «весомой, грубой, зримой». «Польские сотрудники Гитлера» не имели морального права претендовать на то, что утратили в сентябре 1939 года.

Что касается коммунистического правительства Польши, то оно не рисковало и заикаться о катынских расстрелах и восточных кресах. Президент Болеслав Берут в официальных документах обращался к Сталину не иначе, как «Великий и дорогой Иосиф Виссарионович», выражая тем самым всю глубину своей преданности.

Прошло около полувека, и СССР публично признал свою вину «за злодеяния в катынском лесу». Это сделал 13 апреля 1990 года Михаил Горбачев. Это подтвердили Владимир Путин и Дмитрий Медведев ‒ опять-таки в апреле. Похоже, что весна играет особую роль в российско-польских отношениях. Но до весны в них пока далеко.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире