amnestylaw

«Команда отважных»

26 июня 2018

F

Василий Гуслянников, основатель Мордовского республиканского правозащитного центра, первый президент Мордовии:

Вообще-то по профессии я инженер. Работал в Научно-производственном объединении силовой электроники. Когда начиналась перестройка, наше объединение было первым в республике, кто поддержал необходимость изменений в Советском Союзе. Мы составили очень сильный, демократически ориентированный совет трудового коллектива, от которого в 1989 году смогли избрать нашу сотрудницу в Верховный Совет СССР. Поначалу нашего кандидата попросту забаллотировали — не включили в бюллетень для голосования. Мы призвали голосовать против всех; в этом случае по закону назначались новые выборы. Ну и там она уже победила.

Годом позже меня избрали депутатом Верховного Совета Мордовской АССР (Автономной Советской Социалистической Республики). Тогда, в основном, в каждом округе было по одному, безальтернативному кандидату, но КПСС собрала все свои силы и у нас случилась настоящая борьба между тремя выдвиженцами. Я тогда набрал более 60 процентов, потому что прошёл по всему округу: с мегафоном, по дворам, пообщался с людьми, благо он был небольшой — несколько городских кварталов. Это было ноу-хау, нигде такого не было в те времена.

Тогда же мы и начали расследовать факты коррупции среди членов КПСС. Оказалось невероятное: в 1989 году в Мордовию прислали 90 Жигулей для продажи людям с инвалидностью, но ни один автомобиль к ним не попал. Откопали списки распределения — а там все первые секретари райкомов и их подчинённые. Все, пофамильно! Расследовали, установили, что такая несправедливость действительно была — и мне поручили докладывать о результатах в Верховном Совете. Там фигурировали очень серьёзные люди, высшие чины. И чтобы я не смог выступить, на меня организовали покушение. Так вышло, что нападавших случайно спугнул сосед, и я всё-таки смог представить доклад о коррупции в Мордовии на вот этих вот машинах. На следующий день после моего выступления на всё же решили напасть — мне переломали ноги и жестоко избили, ударили трубой по голове. Больше месяца я провёл в больнице.

Всё это потом сыграло положительную роль, если можно так сказать. Народ увидел, что я пострадал за правду. И когда по примеру Татарстана протащили и приняли закон о президенте республики, мы, демократы, были против, но приняли решение выдвигать своего кандидата. Выдвинули меня, и я понял — если удастся зарегистрироваться, то мы победим, потому что поддержка от людей была очень сильная.

Ровно через год, как на меня напали, я принимал присягу президента Мордовской Советской Социалистической Республики (переименование в Республику Мордовия произошло только несколько лет спустя).

В 1992 году процесс отстранения Ельцина от власти и упразднения поста президента решили отработать и у нас, в Мордовии. То есть на мне. Отстранив меня от власти, недоброжелатели начали клеветническую кампанию — что Гуслянников ничего не может, что он коррупционер. Ну и когда у меня появилось время, я пошёл по судам. Тогда я выиграл более полусотни исков по защите чести и достоинства. Я быстро изучил гражданский кодекс, гражданско-процессуальный кодекс, и в 1996 году зарегистрировал Мордовский республиканский правозащитный центр. Ни адвокатов у меня не было, никого. Даже юридического образования не было, только диплом физика. Сам научился, сам ходил, сам всё писал. И люди увидели, что мы можем выигрывать в судах, потянулись к нам.

Одно время была такая практика, что за долги каких-то жильцов отключали от электричества весь дом. Я сам в такую ситуацию попал, был возмущён — пошёл в суд, выиграл суд. Хотя суды у нас, конечно, никудышные. Вопросов очень много — и по трудовому законодательству и по жилищному. Но с властью судиться очень сложно. Видят же, что всё в твою пользу, но решение всё равно не вынесут.

А потом вместе с Валерием Борщёвым, советским диссидентом и тогда ещё депутатом Государственной Думы, мы поехали в Великобританию. У него была инициатива — перенять опыт западных стран и принять закон о контроле за местами лишения свободы. Поехало всего человек 25, десять из которых были из Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН), начальники колоний, пара даже генералов каких-то ездила, и правозащитники, конечно. Что мы увидели в Англии? Система контроля общественности над тюрьмами работает более двухсот лет. Всё поставлено очень чётко и, например, закон серьёзно ограничивает действия властей. Видели одну бабушку-пенсионерку, бывший прокурор — она может в любое время дня и ночи взять любые ключи и войти в любую камеру. Этим может воспользоваться только она и начальник тюрьмы, замначальника уже не может. Вот такие полномочия там прописаны, контроль очень серьёзный.

После поездки мы провели круглый стол в Госдуме, и через полгода где-то этот закон в России, наконец, приняли. Правда, в урезанном виде. Так появились общественные наблюдательные комиссии, которые могут посещать места принудительного содержания и контролировать соблюдение прав человека. Сейчас наш центр занимается защитой прав граждан в судах — по имущественным, трудовым и экономическим спорам. У нас есть один человек, военный, он судится за пенсию — не доплатили ему. Или, вот, уволили человека и сказали «в суд не иди, работу подберём тут», и обманули. Такие дела могут длиться десятками лет, им занимаемся их сопровождением и добиваемся справедливости.

Оригинал

В Екатеринбурге я родился и вырос. Это мой родной город, который открыл самое важное для меня дело — защиту прав человека. Когда будете в нашем Екатеринбурге, обязательно зайдите в «Ельцин-центр» — прекрасный музей Бориса Ельцина, посвящённый событиям в России во время становления демократии.

Ещё одна, правда, специфическая достопримечательность в нашем городе находится напротив «Екатеринбург-Арены», где будут проходить матчи чемпионата по футболу. Там расположено СИЗО, а за ним колония ИК-2, та самая, о которой я снял фильм, та, где творились страшные пытки и издевательства над людьми. Часть извергов во главе с замначальника ИК-2 Михаилом Белоусовым, кто пытал и насиловал заключенных, была в 2017 году осуждена. Но и сейчас продолжают поступать жалобы на пытки в этой колонии.

В правозащиту я пришел, сам находясь в местах лишения свободы. В 1990-е годы я занимался бизнесом. Взял на продажу партию спортивных костюмов, а когда приехал забирать вторую часть товара, в этом ларьке меня уже ждали сотрудники полиции. Меня арестовали и били 10 дней, чтобы я признался в преступлении. Уже в суде я попытался обратить внимание судьи на то, что пострадавший не опознал меня, что отпечаткки на обрезе, который я якобы принёс, были не мои, и что согласно показаниям свидетелей принёс его я уже тогда, когда был задержан, но всё было бесполезно.

Меня осудили, дали семь лет. Я отбывал срок в Хабаровском крае. Я сразу стал писать жалобы на приговор, на действия сотрудников колонии. Всякий раз, когда я отправлял жалобу, вечером ко мне приходили и говорили: «Всё, мы тебя отправляем в ШИЗО». Жалобы мои, конечно, исчезали, а я продолжал сидеть в ШИЗО. И тогда я понял, что тюрьма направлена не на перевоспитание, не на исправление, а на ломку человека как личности.

Освободившись, я устроился на работу, завёл семью и начал оказывать юридическую помощь заключённым, сначала по телефону, потом в 2005 году зарегистрировали организацию «Правовая основа», а в 2006-м я её возглавил. В 2007-м я снял фильм «Фабрика пыток, или Педагогический опыт», в котором показал, как в тюрьме реально ломают людей, как делают их инвалидами. В 2008 году я провёл расследование убийств заключённых в челябинской колонии №1 в Копейске. После этого было возбуждено уголовное дело, в первые же дни были арестованы семь сотрудников колонии, впоследствии была арестована ещё группа сотрудников Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН). Все были осуждены и получили реальные сроки наказания.

Но эту новость я уже услышал в тюрьме, когда меня второй раз посадили – на этот раз за правозащитную деятельность. Ранее, находящиеся в местах лишения свободы люди рассказывали мне, как от них требовали любую «явку с повинной», лишь бы в ней была указана моя фамилия. Такие люди нашлись, они вдруг «вспомнили», что я якобы совершил преступление в 2004 году. В мае 2009 года, утром, когда я вышел погулять во двор с маленькой дочкой, меня арестовали, судили, дали пять лет. Потом апелляции, кассации, срок сократили до трёх лет. Только в ноябре 2017 года ЕСПЧ удовлетворил мою жалобу и признал нарушение нескольких статей конвенции. Он признал, что меня незаконно арестовывали, незаконно содержали под стражей, не дали проститься с родителями, которые умерли, пока я был в заключении, и отправили отбывать наказание в другой регион вопреки национальному законодательству.

В 2011 году меня освободили по УДО, и я приехал в Екатеринбург. По приезду мы с коллегами сорганизовались, снова приступили к работе — у нас получилась отличная команда, которая ездит по исправительным учреждениям. В прошлом году у нас было порядка 15 активно действующих человек, мы охватывали всю Свердловскую область. Изменили ли мы что-то? Да! Нам удалось за 4-5 лет кардинально изменить ситуацию, переведя несколько тяжелых проблем в разряд лёгких. Смертельных случаев в колониях у нас практически нет. Последний случай был, когда начальник учреждения самолично забил насмерть заключенного, и они хотели это скрыть, но им этого не удалось, потому что в это дело сразу вмешались мы. Мы жили возле колонии, буквально ночевали там, чтобы разобраться с этим делом. Было возбуждено уголовное дело, и этим извергам-пытателям дали большие сроки.

В 2015 году наша организация «Правовая основа» была признана «иностранным агентом» на основании того, что мы «влияли на политику» нашей страны. Мы говорили, что пытать нельзя, что ж, видимо, в государственной политике записано, что пытать можно. Одним из подтверждений нашего влияния оказалось то, что я стоял с плакатом «Пыткам нет» напротив здания, где располагается общественный совет ФСИН России. Нам сначала выписали штраф в 300 тысяч рублей, потом увеличили до 900 тысяч, потом ещё несколько штрафов по 100 тысяч выписали за то, что мы не проводим аудит. Сейчас мы работаем как инициативная группа, фактически на волонтерских началах. Из-за отсутствия средств мы вынуждены были снизить до минимума поездки в колонии. А регулярные поездки в колонии очень важны.

Алексей Соколов, руководитель группы «Правовая основа»

В прошлом году у Берега реки Казанки была создана парковка на 4 гектара для нужд Кубка ФИФА, но при проведении Кубка конфедераций она не использовалась. Ещё в 2017 году здесь была природная территория — сороки щебетали, чуть подальше росли старые стройные деревья, здесь местообитание краснокнижных растений, здесь кормовые места горностаев, водятся зайцы. Мы обнаружили здесь гигантский тростник буквально за два дня до того, как эта территория была уничтожена.

Мы стояли, выстроив машины вдоль тротуара. Стояли трое суток, днём и ночью, на холоде. Блокировали незаконное на тот момент строительство этой парковки. Нас было, как мы говорим, «15 спартанцев», еще человек 15 приносили нам еду и горячий кофе, это были ноябрьские праздники, было холодно. Но мы смотрели на этот живой мир, который на наших глазах пытались засыпать, закопать с помощью тяжёлой техники. Так что мы встали на пути техники, остановили работы, а потом не давали КАМАЗам зайти и продолжать засыпку. Мы знали, что это строительство — это начало большого захвата всех зелёных лёгких Ново-Савинского района Казани.

Второй этап застройки начнётся в ближайшее время. Подождав совсем чуть-чуть, пока не закончится Чемпионат, чтобы не позориться перед иностранцами, чтобы жители, которые не хотят потерять свою зелёную зону, не вышли с протестами перед камерами иностранных телеканалов, будет начата застройка ещё 4 гектаров. На этот раз жителей, готовых протестовать, больше. В Ново-Савинском районе всё больше узнают о предстоящих планах застройки большой зелёной полосы, начинающейся от «Казань-Арены» и простирающейся дальше вдоль реки Казанки на три километра. Это всё пойменные рощи, заливные луга, мелководье, полное жизни. Если вы будете в Казани в ближайшие месяцы, приезжайте на берег Казанки, посмотрите на эту красоту, больше её вы рискуете никогда не увидеть.

Мы с детства с папой рыбачили в Займище, у нас там неподалёку, километрах в семи, была дача, и мы на велосипедах туда ездили. Высокая трава, закаты, это всё, чем я дышала всё детство. Здесь местные жители всегда пили воду, и когда я приезжаю сюда, я тоже пью из горсти, умываюсь этой водой. И в 2012 году я обнаружила, что эти земли начали засыпать под строительство… Я тогда работала журналистом «Вечерней Казани», это было одно из немногих на тот момент оппозиционных изданий, я начала ходить к чиновникам, даже к директору компании, котороя вела строительство. И я поняла, что одной журналистикой у нас, в Татарстане, по крайней мере, нельзя добиться ничего. Мы пытались пройти на эту землю, там стояла охрана, будки, собаки, колючая проволока — на той территории, которая когда-то была привольными островами, полуостровами, протоками, где все люди всегда рыбачили, гулялигде все дети из соседних посёлков проводили и день, и ночь. И эта земля стала меняться: там, где была суша, появлялась вода, где, была вода, появлялась суша.

В 2012 году в Казани были митинги, на них до тысячи человек собирались, но собака лает, а караван идёт. Не было запретов, задержаний, запретов публиковать каких-либо серьёзных. Никакой ответной реакции не было, люди просто кричали в пустоту. Работы велись два года, большие массивы были погребены под песком. Засыпки эти велись по весне, и дети, которые гуляли там, говорили, что из-под земли доносился писк — как фашисты они под песком живьём хоронили зверьё.

В 2014 году работы подошли к прибрежным посёлкам, и там, где дети купались в тёплых заливах, там возникли 18-метровые ямы. Когда беда приходит на порог, когда срывает крышу от того, какой ужас творится, люди перестают думать об опасности, о том, что им грозит какое-то полицейское преследование. Когда в Октябрьском днём на деревьях сидели под пятьдесят сов и лупали полуслепыми своими глазами, потому что их намывом согнало, тогда люди поняли чётко — надо выходить.

Тогда на народный сход 9 мая вышли шестьсот, под тысячу человек. Часть пошла перекрывать федеральную трассу, одну полосу. Тогда ещё не было за перекрытия трасс статьи за «экстремизм». А по трассе уже шли фуры, которые поняли, что происходит. Дальнобойщики начали сигналить, вставали, предлагали заносом перекрыть дорогу полностью. Мы говорили — проезжай, проезжай. Потом мы пошли на земляные снаряды, люди поднимались на борта этих земснарядов и говорили «Глуши машину!» И капитаны глушили, потому что все суда были «Татфлота», старейшей речной татарстанской компании. Эти люди действительно любят реку, любят Волгу, настоящие волгари. Они пошли работать не для того, чтобы засыпать мелководье, они даже были рады, как нам показалась, остановить эти работы.

Я увидела людей, и поняла, что сила в людях. Местные жители специально пригоняют сюда трактора, скидываются и потихонечку раскапывают протоки, для того, чтобы вода пошла. Нужно не только размывать протоки, но и сглаживать самые большие ямы, чтобы они не были опасными. За одним из холмов находится небольшой залив, который летом достигает глубины метра в два, но там настоящее кишелово жизни, там краснокнижные лягушки, птицы на берегах, растут цветы, кубышки. Если смотреть на ряску и водные растения, они начинают мерцать, как будто в сеть попали звёзды, — это икра различных земноводных. И вот такими были небольшие озерца на месте, где сейчас песок.

Мы хотим, чтобы здесь был природный парк. Вы видите всю эту красоту, видите, что эта земля должна сохраниться. Чуть подальше должны быть острова, которые должны оставаться заповедными для птиц и зверей, есть места, которые должны быть освобождены от песка, где должны быть размыты протоки, проведена вода вглубь намывных территорий. А есть места, где может развиваться экотуризм, места для палаточного лагеря, здесь великолепные закаты. Это место близко к городу — в Татарстане нет природных парков, которые могли бы использоваться и как заказник, и для того, чтобы люди могли гармонично отдыхать на природе.

Оригинал

В Нижнем Новгороде я прожил всю свою жизнь. Пожалуй, самым любимым местом для меня является Щёлковский хутор — лесопарковая зона на окраине города. С ним, с его реками и озёрами, у меня связаны самые главные события и размышления всей жизни. Там мой отец впервые поставил меня на лыжи, там, будучи ребёнком, я наблюдал за бродящими по округе лосями, туда хожу гулять и сейчас. Раз в год я уезжаю на пару недель на север Нижегородской области, где у меня есть охотничья избушка, гуляю по лесам и охочусь на тетеревов. Я брожу и стараюсь не думать о работе. Не вспоминать о том, что происходило в Нижнем, и в Оренбурге, и в Москве, во всех городах России. О том, что произошло, и что заставило меня кардинально изменить свою жизнь.

Правозащитную деятельность я начал ещё в начале девяностых, вскоре после знакомства с Борисом Немцовым. Но тогда она не стояла для меня на первом плане. Я бы даже сказал, что она не была ни на втором, ни на третьем, а маячила где-то позади. Я занимался бизнесом и свято верил в то, что рыночная экономика и свободная конкуренция станут движущими механизмами для развития демократии и гражданского общества. Но реальность оказалась иной. Каждый бизнес трясли рэкетиры, а кроме них — чиновники и спецслужбы МВД. Однажды я перешёл кому-то дорогу, и на меня сфабриковали уголовное дело о хищении денег. После задержания меня сутки избивали в полицейском участке. Когда после этого меня привезли в следственный изолятор, то там поначалу отказывались меня забирать. Думали, что я не протяну до утра, а ответственность возложат на них.

За три месяца в СИЗО я на собственной шкуре испытал чудовищные условия, в которых тогда содержались заключённые, и которые сейчас всё-таки уже невозможны — переполненные камеры, нехватка воздуха и света, стаи клопов и вшей. Но в итоге мне невероятно повезло. Виновников хищения нашли, и меня отпустили. А я уже приготовился к тому, что меня посадят на 10 лет и что мне никто не поможет.

После этого я многое переосмыслил и многое понял. Какого бы успеха я ни достиг в бизнесе, на каких бы роскошных автомобилях ни ездил и в каких бы дорогих костюмах ни ходил, меня, как и любого другого бизнесмена, да и любого другого человека в России, в любой момент могли привлечь к уголовной ответственности. Абсолютно невиновного, и даже не обязательно по статьям, непосредственно связанным с моей деятельностью. Но главный ужас даже не в том, что могли привлечь к суду. Там я понял, что, если хорошо постараться, любого человека могли заставить признаться в чём угодно, хоть в убийстве. Поэтому я решил полностью посвятить себя правозащитной работе, сконцентрировавшись на проблеме пыток.

В 2000 году вместе с другими правозащитниками я основал «Комитет против пыток» (КПП) в Нижнем Новгороде. За последние 18 лет наша организация достигла больших результатов — нам удалось отменить более 900 незаконных решений, установить 173 факта пыток и добиться осуждения 136 виновных. Но самое главное — нам удалось добиться признания проблемы властями.

Для меня очень важно, что люди постепенно перестают бояться обращаться в суды и искать справедливости законным путём. Я не буду говорить, что этот перелом в общественном сознании был осуществлен только нами, но хотелось бы верить, что и мы способствовали этому.

Главный комплимент КПП был, как ни странно, сделан нашим противником, одним высокопоставленным военным. К нему за помощью пришёл полицейский, который понял, что его скоро арестуют за пытки, и изо всех сил пытался «решить вопрос с КПП». Этот военный выслушал напуганного полицейского и сказал: «Боюсь, что я ничем не могу тебе помочь. С этим КПП ничего невозможно поделать. На них нет выходов. И денег они тоже не берут». Об этом мне рассказал один из подчиненных военного, который присутствовал при разговоре. И это действительно так. Когда я принимаю на работу юристов, я всегда им говорю, что никто не заставит их поступать против совести и делать выводы, с которыми они не согласны.

Мы, правозащитные организации, выполняем общественную миссию. Зачастую наша роль кардинально отличается от роли адвоката. Ведь его главная цель — это оправдать своего клиента любыми путями, а наша — добиться справедливости и наказать тех, кто избивал или пытал пострадавшего. Бывают случаи, когда полицейские понимают, что на них будет заведено уголовное дело, и предлагают пострадавшему некий «взаимозачёт» — он отказывается от своих показаний, а те, в свою очередь, сокращают ему срок. Некоторые отказываются идти на такое «сотрудничество», но есть и те, что соглашаются. Мы всегда пытаемся отговорить своих клиентов от подобных сделок. Ведь таким образом полицейские избегают заслуженного наказания и ещё более уверяются в своей безнаказанности.

О чем я мечтаю? О многом. Одно из моих желаний — это чтобы представителей гражданского общества приглашали к обсуждению важных социальных или политических решений на государственном уровне, например, к назначению на пост важного чиновника. Обычно к этому привлекаются только депутаты, а представители гражданского общества воспринимаются, скорее, как оппозиция. Но ведь наша независимая работа необходима для того, чтобы общество развивалось в правильном направлении. И чтобы обычные люди были услышаны. Чтобы они смогли добиться справедливости.

Оригинал

Даже Пеле не смог бы выиграть футбольный матч в одиночку. Для победы на поле нужна слаженная игра целой команды: нападающих и защитников, голкипера и тренера, поддержка игроков на скамейке запасных. В России, принимающей Чемпионат мира по футболу 2018 года, есть такая команда — и речь здесь совсем не о футболе.
Эта команда берёт на себя смелость защищать своих сограждан: её участники говорят о пытках и произволе в полицейских участках, борются за то, чтобы люди в России могли дышать чистым воздухом, поддерживают тех, кому так часто отказывают в помощи — жертв домашнего насилия, секс-работников и бывших заключённых.
Мы рассказываем истории одиннадцати из них. Десять живут и работают в регионах, которые готовятся принять матчи Чемпионата мира.

Cамара — это мой родной город, и я его очень люблю. Чего только нет в нём и его окрестностях — откосы с потрясающими видами на Волгу, старинные улицы и набережная, заповедник «Самарская Лука» и Жигулёвские горы, наполненные легендами. Как человек, работающий с людьми, я чувствую себя на природе особенно комфортно. Мне нравится побыть одной, побродить в горах, подумать или, наоборот, совершенно отключиться от работы. Но вдохновляют меня скорее не места, а люди. Их очень много — правозащитники России и коллеги из международных организаций, представители ЛГБТ и гетеросексуальные люди.

Я никогда не хотела и не хочу уезжать ни из Самары, ни из России в целом. Я — патриот, и я прикладываю все силы к тому, чтобы как-то улучшить жизнь в нашей стране. Однажды ко мне на улице подошла незнакомая молодая женщина. Она поблагодарила меня за мою работу и сказала, что скоро придет в наш центр. Осознание того, что даже незнакомые люди знают о моей работе и ценят ее, было очень важным.

Само общественное ЛГБТ-движение «Аверс» было основано в Самаре Михаилом Тумасовым в 2011 году, вскоре после печально известного закона Виталия Милонова о запрете «пропаганды гомосексуализма», принятого в Санкт-Петербурге. На тот момент я работала юристом и придерживалась позиции невмешательства. Я рассуждала так: «Если меня что-то не задевает лично, то я промолчу». Но когда я услышала негативные замечания об ЛГБТ-сообществе от своего отца, молчать стало невозможным. Я присоединилась к Мише, и вместе мы организовали различные акции — Неделю против гомофобии и День Молчания. Тогда мы пытались остановить проведение подобного закона о запрете «пропаганды гомосексуализма» на нашем региональном уровне. Конечно, нам это не удалось, и закон был принят. Но мы продолжили работать дальше. Со временем Миша переехал в Санкт-Петербург, а движение стала вести я.

Наше главное достижение — это создание центра, которое служит как безопасное пространство для представителей ЛГБТ, их близких и друзей. Наличие такого места чрезвычайно важно. Если раньше представители ЛГБТ не могли обсуждать многие темы у себя дома, то им оставалась либо улица, либо клуб. Теперь они могут приходить сюда, где им никто не будет затыкать рот, где они просто могут побыть самими собой.

Помимо этого в центре оказываются бесплатные юридические и психологические консультации, а адвокатская контора «Пульс Времени» готова представлять наши интересы в суде. Ещё у нас есть социальный театр, в котором ставятся постановки на актуальные темы. В прошлом году мы снимали помещение у школы квир-танго, и на нашу постановку пришло более 60 человек. Спектакль был о людях, которые ежедневно сталкиваются с гомофобией и тем не менее не отказываются от отношений с теми, кого они любят. Мы посвятили его погибшим в Чечне геям.

Ведь суть нашей правозащитный борьбы как раз в этом — чтобы люди могли безбоязненно быть с теми, кого они любят. Мне лично очень повезло. Моя семья замечательно относится к моей жене Вере, а она — к ним. Недавно мой отец сказал: «Мне все равно с кем ты вместе — с мужчиной или женщиной. Главное, чтобы ты была счастлива». Он понял суть моей работы и изменил свое отношение к ЛГБТ-сообществу. Я надеюсь, что однажды это произойдет и в других семьях.

Я не боюсь гулять по Самаре, не боюсь разговаривать с людьми. Но я боюсь гомофобной политики государства, а ещё давления со стороны государственных органов. Сегодня государство может посадить тебя лишь за то, что ты борешься за права человека, помогаешь людям. А ведь мы делаем очень нужную для того же государства работу. Я мечтаю о том дне, когда слово «правозащитник» перестанет быть ругательным, а функция самого государства — карательной.

Оригинал

Даже Пеле не смог бы выиграть футбольный матч в одиночку. Для победы на поле нужна слаженная игра целой команды: нападающих и защитников, голкипера и тренера, поддержка игроков на скамейке запасных. В России, принимающей Чемпионат мира по футболу 2018 года, есть такая команда — и речь здесь совсем не о футболе.
Эта команда берёт на себя смелость защищать своих сограждан: её участники говорят о пытках и произволе в полицейских участках, борются за то, чтобы люди в России могли дышать чистым воздухом, поддерживают тех, кому так часто отказывают в помощи — жертв домашнего насилия, секс-работников и бывших заключённых.
Мы рассказываем истории одиннадцати из них. Десять живут и работают в регионах, которые готовятся принять матчи Чемпионата мира.

Рассказывает исполняющий обязанности главного редактора «Новых колес» Юрий Грозмани.

Я знаю Игоря Рудникова с 1994 года. Он тогда служил на Балтийском флоте в звании капитана III ранга, был журналистом военной газеты «Страж Балтики». В формате газеты выходило приложение «Колёса». Я тогда тоже служил в Вооружённых силах, в войсках ПВО, и хотел заниматься журналистикой. Предложил одну статью для публикации Игорю. Так мы и познакомились. В мае 1995 года Игорь ушёл из флота и основал газету «Новые колёса». Начинали мы с околоавтомобильных тем: строительства дорог, коррупции чиновников, которые в этом участвовали. Потом Игорь решил включить в газету и общегородскую, и политическую тематику. Игорь очень много сделал для разоблачения коррупции. После расследований нашей газеты многих коррупционеров сняли с должностей, и они перестали приносить вред обществу. То есть «Новые колёса» — это своеобразный очиститель общества. Мне даже кажется, что у жителей Калининграда сложился другой менталитет благодаря нашей газете.

Неудивительно, что у многих был зуб на Игоря. Ему не раз угрожали. На него совершали покушения в 1998 и в 2016 годах. Против него несколько раз возбуждали уголовные дела. А в ноябре 2017 года его арестовали по обвинению в вымогательстве 50 тыс. долларов у начальника Следственного комитета Российской Федерации по Калининградской области Виктора Леденёва. В настоящее время Игорь Рудников находится в СИЗО «Лефортово» в Москве. Свою вину он не признаёт и уголовное дело против себя считает провокацией.

Мы продолжили выпускать газету без Игоря. Силовые структуры считали, что журналисты разбегутся и газета перестанет выходить, но просчитались. Газета стала ещё более жёсткой, ещё более актуальной, её тираж вырос. Атаки на газету шли со всех сторон: запугали нашего соучредителя, и она была вынуждена выехать за пределы России. В феврале 2018 года попытались изъять тираж газеты из торговых точек, а в начале мая начали оказывать давление на супермаркеты, где газета распространялась. Даже когда последний выпуск вышел тиражом всего две тысячи экземпляров, сотрудники ФСБ ездили по городу и изымали тираж. Последний номер газеты вышел 4 апреля 2018 года. Выпускали его в самых жёстких условиях: без финансовой поддержки, с главным редактором в тюрьме, работали на добровольных началах. Против каждого журналиста возбуждены уголовные дела по разным основаниям. Арест Игоря и расправа над газетой — грани одного целого.

2941974

Вообще, Игорь неуспокоенный, неравнодушный человек по жизни. Он очень энергичный с потрясающей силой воли. Эти его качества помогли сформировать такой замечательный коллектив. По сути дела, каждый в газете занимался своим любимым делом, тем, что у него получалось, что ему было интересно. Газета «Новые колеса» — это в общем-то любимое дитя Игоря Рудникова. Даже анекдоты для последней страницы Игорь отбирал сам. Очень мало найдется главных редакторов, которые бы сами тщательно отбирали каждое фото для публикации. У Игоря есть потрясающий архив фотоснимков, и каждая полоса была в своём роде произведением искусства. А ещё у Игоря есть великолепная коллекция старинных открыток Кёнигсберга и в течение 23 лет он писал о людях, которые когда-то населяли этот город, ходили по его улицам. Он восстанавливает историю Калининграда/Кёнигсберга для тех, кто в нем живёт.

Интересно, что Игорь вообще-то не в Калининграде родился, а в Украине, в семье военного лётчика. Так что город ему родным не был, но как-то он в него вжился. Есть у него огромная ностальгия по тому старому городу, который был здесь когда-то, и даже тем руинам, которые остались от города после бомбардировок Второй мировой. После войны город практически построили заново. Если всё-таки гостям Калиниграда захочется увидеть старый Кёнигсберг, прогуляйтесь до острова Кнайпхофф, в народе его называют «островом Канта». Именно там покоится великий философ Иммануил Кант — в «профессорской усыпальнице» при Кафедральном соборе — одном из немногих зданий, сохранившихся от старого города. Кстати, остров Канта находится рядом с тем островом, на котором будет проходить Чемпионат мира.

А ещё приходите полюбоваться на здание по улице Черняховского, дом 17, в котором находилась редакция нашей газеты. Это здание было построено в начале ХХ века и когда-то в нём жили офицеры старейшего в Восточной Пруссии кирасирского полка. Игорь долго боролся за то, чтобы его внесли в список памятников архитектуры, вложил немало средств для восстановления лепнины. Даже газовый фонарь перед входом установили. На здании до сих пор висит вывеска газеты «Новые колёса»...

Оригинал

Мой город — Новочеркасск — это моя жизнь. Раньше, когда я заканчивала школу, я мечтала уехать. Но потом один раз уехала — и поняла, что этот город меня не отпускает. Это мой дом. В этом городе есть места, которые имеют огромное символическое значение. Одно из них — это Дворцовая площадь, где в 1962 году войска расстреляли мирную демонстрацию рабочих. На площади установлен памятный камень, а история тех трагических событий рассказана в экспозиции музея в Атаманском дворце, расположенного неподалеку.

События 1962 года затронули буквально каждую семью, хотя в городе начали открыто говорить о них лишь 10-15 лет назад. Даже моя собственная мама только пять лет назад рассказала мне, что тоже пошла тогда на площадь вместе с группой переговорщиков и лишь по чистой случайности не  пострадала, а ведь у неё на тот момент уже было двое детей. Оказалось, что к тем событиям я тоже по-своему причастна, именно эти события вдохновили меня на защиту прав человека.

Организация «Женщины Дона» начиналась как социальная, для поддержки тех, кому было тяжело, во время распада страны в начале 1990-х, в период полного коллапса и невозможности тем, кто был слабее, как-то устоять. Мы видели, через что проходят многодетные семьи, семьи, где мамы-одиночки воспитывали детей, где дети-сироты воспитывались у бабушек, и начали им  помогать. Мы ещё не воспринимая это как защиту прав человека. Мы с самого начала решили быть организацией, которая помогает всем. Нам можно позвонить в любое время. К нам могут прийти бывшие заключённые, те, чьи права нарушены сотрудниками правоохранительных органов. В долгосрочную работу мы берем дела, связанные с защитой прав человека, с  урегулированием конфликтов и поддержкой людей в зонах вооружённых конфликтов.

На  меня очень сильно повлияли вооружённый конфликт и ситуация в Чечне. Это было первое, что навело меня на мысль, что так быть не должно, и мы начали проводить программы реабилитации. Помимо этого, мы  сфокусировались на поддержке и защите прав женщин, так как проблема насилия над ними обрела серьёзный масштаб в период чеченских войн и  сразу после них. Осенью прошлого года к нам пошёл новый вал обращений от  женщин. Я не могу утверждать, что это связано с законом о  декриминализации домашнего насилия. Но то, что увеличение обращений произошло — это факт.

Буквально недавно обратилась одна женщина. Муж непьющий, работает в системе высшего образования, но избил её так сильно, что потребовалась операция, у неё был разрыв внутренних органов. Она от него ушла. С ней долго работали психологи. А потом она к нему вернулась. Когда она пришла к нам опять, муж избил сына ремнём с пряжкой так, что у ребёнка остались шрамы. Она обратилась в полицию, но в возбуждении уголовного дела было отказано. Мы с ней начали разговаривать, и выяснилось, что, например, чтобы приучить младшего ребёнка ходить на горшок, муж его привязывал к  горшку скотчем. У старшего ребенка начались изменения в поведении. Он  стал замкнутым, прячется, над ним начали насмехаться в классе. А  когда-то был лидером по натуре.

На  мой взгляд, рост агрессивности в нашем обществе отразился на семье даже  сильнее, чем декриминализация домашнего насилия. Ситуация с Украиной катастрофически разделила наше общество на тех, для кого «Крым наш!» и  тех, кто тихо говорит «Нет!». И это тихое «нет» вызывает взрыв агрессии у  другой части. Но мы же должны найти какие-то слова, чтобы не  увеличивать агрессивность, но при этом показать обратную сторону медали? Это безумно тяжело и требует огромных усилий. Тем более в том регионе, где я живу. У нас в Ростове поставили памятник защитникам Донбасса, то  есть тем добровольцам, которые воевали на Донбассе. В этой ситуации ты  всегда будешь врагом. И мы с этим уже столкнулись.

Полтора года назад к нам приехали представители Совета по правам человека при президенте. Они хотели понять, что у нас тут происходит и провести очередное выездное заседание и обсудить проблемы местных некоммерческих организаций. О том, что они приезжают было известно всем — от  правительства Ростовской области до администрации Новочеркасска. Когда они к нам приехали, то рядом с офисом появилась группа протестующих — представители так называемого «Национально-освободительного движения». Потом подъехали казаки. Они стояли в нескольких метрах от нашего офиса, с  флагами, кричали, пытались привлечь внимание людей, проходивших мимо. Репортер издания «Славянские новости» Сергей Рулев, комментируя этот протест, называл меня «врагом народа». Это было записано на видео и  опубликовано в интернете.

Но  люди всегда нас поддерживали. Например, когда в нашем офисе били стекла, расписывали стены здания, то мимо проезжавший бизнесмен увидел это и зашёл спросить, что случилось. И когда мы ему рассказали, то уже через полчаса окна поменяли, и я смогла снова вернуться к работе в своем кабинете. Или когда приходят пожилые люди и бросают свои деньги в наш небольшой ящик для пожертвований. Там всегда есть то мелочь, то 100, то  500 рублей лежит. То, что эта помощь поступает, помогает нам прожить в  эти трудные времена.

В  июне-июле в России будет проходить Чемпионат мира по футболу. Я очень позитивно отношусь к тому, что игры пройдут в том числе и в Ростовской области. Я очень хочу, чтобы этот чемпионат мира состоялся, чтобы его не  бойкотировали. Я вижу, как сокращаются возможности международного общения. И чемпионат — надежда на то, что это окно не захлопнется. Для меня это очень важно. Я бы хотела сказать нашим гостям: «Поддержите тех, кому сегодня труднее, даже если речь идёт не о месте, где вы живёте». Сегодня нужно поддержать Оюба Титиева. Я бы очень хотела, чтобы болельщики помнили об этом, надели майки, взяли флажки с его именем, чтобы было понятно, что его свобода важна для нас всех.

Оригинал

Игорь Нагавкин был арестован в октябре 2016 года по сфабрикованным обвинениям в покушении на кражу. В настоящее время он содержится в Бутырском СИЗО Москвы.

Рассказывает сестра Игоря Нагавкина Наталья.

Дело было тринадцать лет назад. Как-то ночью приехала машина, там сидели мои братья Миша и Игорь. Миша стал спрашивать у мамы тёплую одежду, шапку, штаны, паспорт — холодно уже было. Сказал, что его взяли в охрану работать под Ростовом, колхозную технику охранять. Не переживайте, говорит. И уехали. Мы толком и не попрощались.

Всё как-то не ладилось, у меня были плохие предчувствия. Я подходила к Мишиным друзьям, а они убегали от меня — настолько боялись мне что-то рассказать. Но потом Миша позвонил. Он хотел с мамой поговорить, а случайно взяла трубку я. Слышу — эхо какое-то. «Миша, ты где? — спрашиваю. — Что с тобой? Ты в тюрьме?» Он начал отнекиваться, но голос его дрогнул, и я всё поняла.

Осенью 2005 года наш брат Михаил был арестован по подозрению в сбыте наркотических средств и помещён в СИЗО. 27 октября пришла телеграмма. Миши не стало. И только после этого мы начали потихоньку всё узнавать. Официально сказали, что он умер от перитонита и прободной язвы двенадцатиперстной кишки. Не могло у него быть такой болезни: он не курил, не пил, спортсмен был, кандидат в мастера по дзюдо — его тренером по борьбе приглашали стать. Я считаю, что его били во время допросов, а чтобы это скрыть, не пускали адвоката. Сокамерники в СИЗО пытались за него заступиться, били кружками в двери, звали на помощь, но их камеру разогнали, а Мишу посадили в карцер. Он даже вскрыл себе вены, чтобы как-то привлечь внимание, чтобы ему хоть кто-нибудь помог.

Игорь стал докапываться до правды, нанимал судмедэксперта, приглашал ещё какого-то доктора, хотел наказать виновных в смерти нашего брата. Кого-то сняли с должности, но никого не посадили, конечно. Люди про Игоря услышали, стали обращаться со стороны, чтобы он помог. И Игорь не отказывал. Он стал изучать законы, писать жалобы. Ну и через пару лет официально стал правозащитником — зарегистрировал свою организацию.

Таких как он, кто помогает заключённым, очень мало было. Он в составе Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) по тюрьмам ходил, помогал. Нам ничего не рассказывал. Только редко-редко расслабится за столом, о чём-то скажет, у нас волосы дыбом вставали от его рассказов — как людей пытали, как вымогали деньги, как убивали за решёткой. Как арматурой человека насквозь прошили.

Здесь в Калаче, Игорь боролся с наркомафией, со всеми незаконными делишками, что администрация и полиция творила. С мэром он воевал по поводу застройки в парковой зоне. Ставили ему палки в колёса постоянно, а он продолжал. Пляж хотел открыть, расчистил территорию, приходит утром — там всё в битом стекле. Кафе открыл с троюродной сестрой, когда однажды прилетел ОМОН, всех забрал проверять на наркотики на всю ночь. И несколько раз такие налёты были — кто в такое кафе пойдёт теперь? В итоге владелец Игорю объявил, что здание продаётся. В общем, закрыли кафе, трёх месяцев не прошло.

В 2011 году на него придумали первое уголовное дело. Якобы он пытался колесо с машины сотрудника ГИБДД открутить. Забрали его в прокуратуру, он смог как-то друзьям сообщить, те — адвокату. Им нужно было взять его за что-то, они и взяли.

Рассказывает адвокат Игоря Нагавкина Юрий Бенгардт

Мы с Игорем познакомились году в 2008 или 2009. Он тогда был активным членом Общественной наблюдательной комиссии, много помогал, потому что и убивали у нас тут, и проблемы были с полицией… В общем, он и меня стал привлекать с течением времени.

В 2011 году заканчивался его срок полномочий в ОНК, и его бы обязательно переизбрали. Но его активность привела к тому, что в том же году на него завели уголовное дело. Путём невероятных усилий у нас получилось его вытянуть под домашний арест, но, естественно, он потерял возможность быть членом ОНК — всё закончилось штрафом в десять, что ли, тысяч рублей, но судимость осталась.

Он, конечно, не бросил правозащиту — не из тех людей, чтобы отступать — и продолжил через свою организацию ездить по тюрьмам, помогать людям. Добился даже, чтобы сняли начальника колонии одной. И стал ездить по всей России, везде, где людей прессуют. Нагавкин вообще нестандартный правозащитник — всегда жёстко ставил проблему, жёстко её решал, поэтому его здесь ненавидели. И в своём районе, в Калаче-на-Дону, и в уголовно-исполнительной системе вообще. Я сам когда в СИЗО приходил, там везде его портреты висят, как ориентировки, и подпись крупным шрифтом «Нагавкина не пускать».

Его сотрудники силовых структур даже предупреждали, что, мол, Игорь, в отношении тебя готовится провокация. Он и меня предупредил, что ему может понадобится моя помощь. Это было ещё дней за десять до задержания.

Рассказывает сестра Игоря Нагавкина Наталья

В 2016 году за Игорем началась слежка, в машине прослушка стояла. По первому эпизоду, в котором его сейчас обвиняют, попытке ограбить ломбард, якобы есть свидетель, который неподалёку справлял малую нужду. Он-де видел, что кто-то пытался вскрыть ту дверь, но сам ломбард даже не был взломан, ничего там не было украдено. А потом уже и второй эпизод подцепили — о краже из ювелирного отдела в Быково. Хотя это за 230 километров от нас, а Игорь в тот день встречал друзей в Калаче.

Во время обыска у нас силовики на самом деле искали документы, телефоны, компьютеры, флэшки, симки — всё по профессиональной деятельности Игоря. Мы тогда спросили, почему Игоря нет на обыске, нам бросили, что лет через пятнадцать, может, мы его увидим…

Оригинал

Даже Пеле не смог бы выиграть футбольный матч в одиночку. Для победы на поле нужна слаженная игра целой команды: нападающих и защитников, голкипера и тренера, поддержка игроков на скамейке запасных. В России, принимающей Чемпионат мира по футболу 2018 года, есть такая команда — и речь здесь совсем не о футболе.

Эта команда берёт на себя смелость защищать своих сограждан: её участники говорят о пытках и произволе в полицейских участках, борются за то, чтобы люди в России могли дышать чистым воздухом, поддерживают тех, кому так часто отказывают в помощи — жертв домашнего насилия, секс-работников и бывших заключённых.

Мы рассказываем истории одиннадцати из них. Десять живут и работают в регионах, которые готовятся принять матчи Чемпионата мира.

Все нормальные люди уезжают из Санкт-Петербурга во время крупных мероприятий — всё перекрыто, всё мешает. А нас, секс-работников, выдворяют из города против нашего желания. С 25 мая начинается «усиление» работы всех силовых ведомств, иными словами, планируются зачистки. Они будут проходить в качестве актов устрашения, чтоб показать города, в которых проходит чемпионат, «в приличном виде». Большинство секс-работников понимают, что силы неравные, давление запредельное, и решают прекратить на время чемпионата работу.

Я перестаю быть гражданином и жителем своего собственного города, мне это не нравится. Я хорошо помню май 2003 года. Тогда как раз должно было начаться празднование 300-летие Санкт-Петербурга, а тем временем шли жёсткие зачистки — перед крупными мероприятиями власти всегда хотят показать, что в стране всё хорошо и замечательно. В Петербурге зачищаюли «нежелательные элементы» — как перед Олимпиадой 1980 года, когда всех «маргиналов» выселяли за «101 километр». Наша «Серебряная роза» родилась, когда мы поняли, что сотрудники полиции, которые призваны защищать граждан, не просто превышают должностные полномочия, а становятся агрессорами, на которых нет управы и закона. Родилась из внутреннего протеста, что с людьми государство и власть не обращается по-человечески. Сначала мы функционировали как маленькая группа самопомощи, а затем всё переросло в движение секс-работников по защите здоровья, достоинства и прав человека.

Тогда, в 2003, меня забрали в Петроградское отделение милиции и держали там 48 часов в одиночной камере. Когда везли в отделение, шёл дождь, когда я выходила, тоже шёл дождь. Я впервые на своей шкуре, прямо на коже, ощутила, что такое неволя. Это не про свободу, это про совершенно жуткий запах, который впитывается во все поры кожи, в одежду — её попросту пришлось выкинуть. И даже три часа в ванной не помогли — мне казалось, я содрала с себя кожу в кровь, чтобы её можно было полностью снять и обрасти новой.

Этот запах возвращается, когда ты слышишь истории или начинаешь вести какие-то дела о преступлениях против секс-работников и секс-работниц. Это страшный запах, но он рождает внутри тебя желание драться. Для меня теперь защита секс-работников не обычная работа, это дело моей жизни, миссия. Моя цель — чтобы полиция начала защищать граждан, чтобы была декриминализована секс-работа, чтобы была отменена административная статья 6.11 за «занятие проституцией» — основная вещь, которая наносит удар по достоинству, здоровью и правам трёх миллионов человек в России. Это не просто штраф, который выписывается секс-работникам, это то, на чём зиждется система насилия и коррупции.

Полицейские приходят к секс-работницам и секс-работникам делать «проверочную закупку», если говорить проще — провоцируют на совершение правонарушения, хотя любые провокации запрещены российскими законами. Эти провокации идут рука об руку вместе с запугиванием — психологическим, физическим, обещаниями рассказать близким, общественным осуждением, телевидением, которое показывает, как «берут проституток». А дальше начинается чистое насилие: «шмон», изъятие ценностей, денег, вещей, техники, косметики. Полицейские забирают с собой постельное бельё, еду из холодильника, туалетную бумагу, стиральный порошок. Это откровенный разбой и превышение должностных полномочий.

В отделе полиции девчонок должны держать не больше трёх часов, но на деле это может продолжаться до трёх суток. Всё это время их заставляют, принуждают писать на себя показания. До суда доходят треть, если даже не 10% этих протоколов — секс-работницы откупаются. Бывает, что штраф в десять раз меньше размера взятки ($25-30 и $80-250 соответственно), почему так? Потому что штраф — это всего лишь штраф, а вот потерянное время на сидение в отделе полиции не вернуть. Люди покупают себе свободу.

2940470

Помимо штрафа существует специальная общероссийская база данных МВД, из которой невозможно изъять чьи-либо данные, если они туда однажды попали. Получается, что путь в другую профессию для неё может быть закрыт, ведь большинство крупных компаний «пробивают» кандидата по таким базам. Это бьёт не только по секс-работникам, но и по их семьям. С «мамой-проституткой» дети не смогут попасть в институт МВД или, скажем, Кремлёвский полк. Это правонарушение ведёт к поражению в гражданских правах. И так уже 70 лет.

На протяжении многих лет в России три миллиона секс-работников и секс-работниц, а число их клиентов — тридцать миллионов. Кто-то приходит, кто-то уходит, но эта цифра не меняется. Четверть страны спит в одной постели, а государство не хочет признавать, что у нас эпидемия ВИЧ. Виной тому — отсутствие профилактических программ, высочайшая стоимость презервативов, отсутствие полового воспитания и насаждение его суррогатных форм.

Чемпионат мира закончится, и всё здесь рухнет в пропасть. Четырнадцать лет Глобальный фонд для борьбы со СПИДом финансировал российские ВИЧ-сервисные организации — после июля фонд уходит из страны, и неизвестно, когда вернётся. Россия сама платит деньги в фонд для остановки эпидемии, там подпись Путина стоит, как члена «большой восьмёрки», а теперь за получение этих денег вносят в список «иностранных агентов». У нас осталось всего 10 организаций, которые делали качественные и эффективные программы снижения вреда. Сейчас Россия вышла на третье место в мире по темпам роста заболеваемости ВИЧ после ЮАР и Нигерии, и я боюсь, когда все эти организации закроются, то мы займём первое место и достаточно быстро.

И все же, несмотря на все трудности, на зачистки полиции, я люблю свой город. Я бы посоветовала людям, которые первый раз в Петербурге, сходить на Малую Садовую. Там очень красивые дворики. Еще я люблю спуститься по набережной прямо к воде и погрузить туда ноги. Отключаешься и смотришь на воду. Особенно, если солнечный день. И неважно, где ты устроишься — в канале или Неве. Просто сидишь и болтаешь ногами в воде…

ИРИНА МАСЛОВА, руководитель движения секс-работников «Серебряная роза»

Оригинал

Даже Пеле не смог бы выиграть футбольный матч в одиночку. Для победы на поле нужна слаженная игра целой команды: нападающих и защитников, голкипера и тренера, поддержка игроков на скамейке запасных. В России, принимающей Чемпионат мира по футболу 2018 года, есть такая команда — и речь здесь совсем не о футболе.
Эта команда берёт на себя смелость защищать своих сограждан: её участники говорят о пытках и произволе в полицейских участках, борются за то, чтобы люди в России могли дышать чистым воздухом, поддерживают тех, кому так часто отказывают в помощи — жертв домашнего насилия, секс-работников и бывших заключённых.
Мы рассказываем истории одиннадцати из них. Десять живут и работают в регионах, которые готовятся принять матчи Чемпионата мира.

Я вырос в Северском районе Краснодарского края, в небольшом посёлке. Он находится на границе лесной и равнинной зоны. В детстве я полюбил ходить в лес и обошёл все леса в окрестностях посёлка. С тех пор та тесная связь с дикой природой сохранилась, и это стало одной из решающих причин, почему природоохранная деятельность стала делом моей жизни. Другой причиной стало моё участие в общественном движении против строительства атомной станции в Краснодарском крае. Это был 1987 год, через год после Чернобыльской катастрофы и в самом начале Перестройки. Нам тогда удалось добиться того, чтобы строительство отменили. С тех пор я участвую в деле защиты природы.

Краснодарский край — это уникальный регион. Большая его часть находится в горно-лесной зоне, часть — в приазовских плавнях, а на юго-востоке сохранились участки степей. При этом дикая природа уничтожается быстрыми темпами, потому что регион очень привлекателен для разных проектов. Вряд ли в каком-то регионе России такое количество опасных проектов реализовано за последние 20 лет: это и «Голубой поток» (газопровод между Россией и Турцией, проложенный по дну Черного моря — Amnesty), и порты на Тамани, а самое критическое, что здесь было — это Зимняя Олимпиада-2014.

Чемпионат мира по футболу будет проходить на объектах, оставленных в наследство Олимпиадой. Стадион «Фишт» построен в Имеритинской низменности, где раньше находился уникальный природный комплекс — Колхидские водно-болотные угодья. Это был единственный на территории России участок этой системы. Здесь останавливалось при перелётах огромное количество птиц. Многое было уничтожено ещё в советские времена, а те отдельные участки, которые оставались перед Олимпиадой, были уничтожены во время подготовки к ней. Экологический парк, созданный на месте природной экосистемы — это чистая фикция. Этот парк лёг тяжким бременем на краевой бюджет, при этом функции своей он не выполняет. Болельщикам, которые к нам приедут, важно помнить, что Чемпионат проводится на олимпийских объектах, которые были построены дорогой ценой, что у всего этого есть тёмная предыстория.

В целом, экологическая часть Олимпиады оказалась полностью провалена. Россия грубо нарушает свои постолимпийские обязательства, касающиеся восстановления реки Мзымта, создания новых охраняемых территорий. И в этом, на мой взгляд, виновата не только Россия, но и международные организации, такие как Международный олимпийский комитет и Программа ООН по окружающей среде, которые обязаны были это проконтролировать. Хотелось бы, чтобы этот Чемпионат принёс не только спортивные достижения, но и какие-то результаты в улучшении экологической ситуации в регионе.

Сейчас мы занимаемся одним крупным объектом, который строится для какого-то высокопоставленного лица в поселке Криница под Геленджиком. Это очередная черноморская резиденция с захватом лесного фонда, с массовой вырубкой деревьев. И это не просто резиденция, а виноградное шато: уже посажены виноградники, строится винный завод.

В декабре 2017 года, после того, как мы выехали проинспектировать урон, нанесенный этим строительством, произошло нападение на меня и моих коллег. Мы вернулись на квартиру одного из наших активистов, а нападающие уже ждали нас там. То есть, они знали, что мы туда поедем. Скорее всего, слежка шла уже от объекта в Кринице и, скорее всего, нападение было связано именно с этим объектом, потому что они не только напали на нас, но и старались отнять фотоаппараты — очевидно чтобы собранная нами информация не увидела свет.

Сначала расследование этого преступления велось на уровне Центрального района города Краснодара, а потом дело передали в Главное Следственное Управление по Краснодарскому краю. Как ни странно, после этого оно вообще остановилось. Меня даже не допросили ни разу. Уже два месяца никаких следственных действий не проводится. При этом преступление было совершено с массой улик: они оставили на машине отпечатки пальцев; их камеры наружного наблюдения зафиксировали, как во время нападения, так при передвижении в районе. Известна машина, на которой они приехали. Преступления с таким количеством улик обычно раскрываются «по горячим следам».

Это не первое нападение на активистов «Эковахты». Совсем недавно избили и моего коллегу Давида Канкию. Были и угрозы: мне и моему коллеге Дмитрию Шевченко «настоятельно советовали» уехать из России. Уже несколько моих коллег были вынуждены уехать из-за угроз. Мы тут многим сильно мешаем. То, чем мы занимаемся, — это достаточно опасное дело, поскольку мы затрагиваем интересы «больших людей». И в России, к сожалению, нет оснований надеяться на эффективное расследование. Но для меня то, что моя деятельность связана с риском является естественным.

Мы — экоцентристы, и когда есть возможность привлечь международные механизмы или сотрудничать с государственными органами, мы это всегда делаем. Была такая ситуация, когда в одной из наших кампаний нашим союзником стало Управление ФСБ по Республике Адыгея. Во главе этого управления тогда стоял приличный человек, государственник, мы встретились с ним, рассказали о том, как нарушаются государственные интересы, и он нас поддержал. Это сыграло большую роль в том, что проект был остановлен.

Я не верю в быстрые перемены, но я верю в возможность постепенных системных изменений. Мне кажется, что экологическое движение — это один из факторов изменения нашей страны к лучшему. Я считаю недопустимым какое-либо насилие и выступаю против каких-либо насильственных перемен в нашей стране. Лучший мир строится постепенно и ненасильственно, он взращивается из тех ростков, что есть в обществе.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире