Призна́юсь
вам, дорогие друзья, что ставший в последние годы привычным, как «черемуховое
похолодание», антизападнический патриотический победный зуд наконец не обошел и
меня, и, вставши ноне поутру (я полагаю, именно так в данных обстоятельствах и
потребно изъясняться) на предпраздничную идеологическую вахту, спешу принести в
общую копилку свою невеликую лепту.

Я хотел бы
обратить пристальное внимание соответствующих органов и особенно душеполезных
общественных организаций на Самого Главного Русофоба, коим кто-то полагает
Обаму, кто-то Бандеру, а наиболее образованные так и вовсе маркиза де Кюстина; а
зря. В деле попирания всего святого для сердца Истинно Русского Человека,
осмеяния оного и прочего дальнейшего подъелдыкивания все они, вместе взятые, не
сделали и малой доли того, на что сподвигся прикидывавшийся доселе
консервативным русским писателем гр-н Лесков Николай Семенович, 1831 г.р.,
уроженец с.Горохово Орловской губернии.

Поскольку
истинно тонкими наблюдателями давно подмечено, что самый изощренный и коварный
русофоб не может время от времени чем-нибудь себя да и не выдать, означенный
гражданин еще в XIX в. проговаривался:
«Ещё несколько лиц поддержали, что в моих рассказах действительно трудно
различать между добром и злом, и что даже порою будто совсем не разберешь, кто
вредит делу и кто ему помогает. Это относили к некоторому врождённому коварству
моей натуры». Истинно так!

Повесть «Левша»,
хвала Создателю, у нас сегодня читаема мало: «Муму» понятнее, «Руслан и Людмила»
— интереснее. За пределами же школы читать что-либо, включенное в программу,
нормальному ребенку в голову не придет, а нормальных у нас с каждым годом все
больше и больше, над этим профильные министерства и ведомства небезуспешно
работают. И все же, пока скрытый враг не выявлен и не предъявлен общественности,
опасность остается; не будем ее недооценивать и – вчитаемся.

В начале
повести сомнительных патриотических достоинств государю в хорошем смысле слова
противопоставлен правильный генерал Платов. Правильность его недвусмысленно
вытекает из того, что он а) казак; б) герой; в) переживает за Отечество даже
тогда, когда его (Отечество) никто не трогает; г) пьет много кизлярки и после
храпом мешает англичанам спать; д) постоянно отстаивает приоритеты
отечественной науки, даром что Попов еще не родился. И вот этот безупречный
персонаж самым иезуитским способом выставлен полнейшим идиотом:

Англичане всё государю показывают: какие у них разные первые сорта, а
Платов смотрел, смотрел да вдруг говорит:

   — А покажите-ка нам ваших заводов сахар молво?

   А англичане и не знают, что это такое молво. Перешептываются,
перемигиваются, твердят друг дружке: «Молво, молво», а понять не
могут, что это у нас такой сахар делается, и должны сознаться, что у них все
сахара есть, а «молва» нет.

   Платов говорит:

   — Ну, так и нечем хвастаться. Приезжайте к нам, мы вас напоим
чаем с настоящим молво Бобринского завода.

Ну при чем тут «молво»?
С какой стати требовать в Англии сахар русского производства, да к тому же еще
и не сорт, а просто торговую марку? Он бы еще на Кубе моршанской махоркой поинтересовался…
Тем более, что владелец помянутого завода Николай Яковлевич Моллво –
стопроцентный, беспримесный немец. Что автор хотел этим, собственно, сказать?

История Левши и
его товарищей с блохой печальна до невозможности. От каких причин автору просто
не изобразить трудовой подвиг по принципу «борьба хорошего с лучшим» (т.Гладков
«Цемент» и др. авторы), без этих всяких безобразных сцен с выдиранием волосьев
у Левши и облачением его перед загранкомандировкой в «парадный кафтан с придворного
певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный чин
есть». Самое же отвратительное заключается в гнусных намеках на то, что в
результате произведенных манипуляций блоха сломалась. Вот к чему это, равно как
и объяснение, данное Левшой:

— Об этом, — говорит, — спору нет,
что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные
.

Совсем
отвратительно выглядит объяснение героем несомненных преимуществ русской
духовности:

Евангелие, — отвечает левша, — действительно у всех одно, а только наши
книги против ваших толще, и вера у нас полнее.

   — Почему вы так это можете судить?

   — У нас тому, — отвечает, — есть все очевидные доказательства.

   — Какие?

   — А такие, — говорит; — что у нас есть и боготворные иконы и
гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья,
никаких экстренных праздников нет, а по второй причине — мне с англичанкою,
хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет
.

Финал и вовсе представляет собой непревзойденный образчик глумления. Судьбы
не просыхавших всю дорогу Левши и английского шкипера (ведь хорошо, ведь мог же
вывернуть на то, что, как учит нас министр всея культуры, народ наш трезвенник,
а если и выпьет, то исключительно под иностранным влиянием!) наводят на
грустные размышления:

Англичанина как привезли в посольский дом, сейчас сразу позвали к нему
лекаря и аптекаря. Лекарь велел его при себе в теплую ванну всадить, а аптекарь
сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба
вместе взялись и положили на перину и сверху шубой покрыли и оставили потеть, а
чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан, чтобы никто чихать не
смел. Дождались лекарь с аптекарем, пока полшкипер заснул, и тогда другую
гуттаперчевую пилюлю ему приготовили, возле его изголовья на столик положили и
ушли.

   А левшу свалили в квартале на пол и спрашивают:

   — Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой
тугамент?

   А он от болезни, от питья и от долгого колтыханья так ослабел,
что ни слова не отвечает, а только стонет.

   Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и часы
с трепетиром, и деньги обрали, а самого пристав велел на встречном извозчике
бесплатно в больницу отправить.

   Повел городовой левшу на санки сажать, да долго ни одного
встречника поймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А левша все
время на холодном парате лежал; потом поймал городовой извозчика, только без
теплой лисы, потому что они лису в санях в таком разе под себя прячут, чтобы у
полицейских скорей ноги стыли. Везли левшу так непокрытого, да как с одного
извозчика на другого станут пересаживать, всє роняют, а поднимать станут — ухи
рвут, чтобы в память пришел.

   Привезли в одну больницу — не принимают без тугамента,
привезли в другую — и там, не принимают, и так в третью, и в четвертую — до
самого утра его по всем отдаленным кривопуткам таскали и все пересаживали, так
что он весь избился. Тогда один подлекарь сказал городовому везти его в
простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия всех умирать
принимают.

   Тут велели расписку дать, а левшу до разборки на полу в
коридор посадить…

И никому умирающий
Левша оказался не нужен, окромя полюбившего его (ну вот! Да, гейропа ж! Развить
бы!) английского шкипера.

Скажете, не
враг писал? Враг.

Эту повесть,

о том, как все талантливое вынуждено существовать в
обстановке всепобеждающего самодурства;

и самодурство это неизменно прикрывается речами о
растленности запада и спасительной кротости народа, но от запада напряженно
ждет внимания и признания, а кроткий народ полагает за грязную скотину;

а когда приходит время платить за чищенные кирпичом ружья,
этот же народ погонят на убой;

но, возможно, по окончании убоя снисходительно поблагодарят в
тосте на банкете,

нарочито для отвода глаз и затруднения прочтения обильно
снабдив устаревшей лексикой и прибауточками, не мог написать человек, любящий
свое Отечество.

Кто не верит – убедитесь сами.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире