albatz

Евгения Альбац

05 сентября 2017

F

Дорогие друзья, десятого сентября в Москве выборы муниципальных депутатов.
Только от нас зависит, как будет управляться наш город, поэтому абсолютно необходимо прийти и проголосовать за своего депутата.

Потому что в противном случае вам останется только плакать и бесконечно лить слезы по поводу того, что вас никто не слышит.
Если вы проголосуете за депутатов, они будут обязаны слушать вас.

2761476

Дорогие наши читатели, Вы держите в руках последний бумажный журнал THE NEW TIMES/Новое Время — во всяком случае, на ближайшие месяцы. Деньги кончились, мы вынуждены приостановить выход журнала — до тех пор, пока не решим финансовые проблемы, либо — не закроемся вовсе.
Пока мы будем продолжать работать на сайте newtimes.ru — он будет в открытом доступе.

Мне горько писать эти слова: 10 лет The New Times работал для вас, стараясь предоставить вам информацию, аналитику, репортажи, расследования. 10 лет, несмотря на все сложности, проблемы, угрозы, мы оставались абсолютно независимым СМИ, независимым от любых интересов — государственных, олигархических, местных, от лоббизма самого разного рода.

Мы писали о политике, экономике, о закулисье власти и жизни оппозиции, для нас не было запретных тем и у нас не существовало внутренней цензуры. Главным нашим цензором был наш адвокат Вадим Прохоров, который пытался нас защитить от потенциальных исков и карающего меча госорганов.

Однако были случаи, когда не печатать материал было нельзя — как в случае с материалом «Из Калуги с джихадом»; не напечатать его было бы нарушением того, ради чего, собственно, и существуют СМИ, — реализовывать право сограждан на всю полноту информации, как гарантирует то наша Конституция; это был риск, мы на него сознательно шли и получили за это по полной — впереди суды и прочие удовольствия.

***

Последние 4 года у The New Times не было хозяина — журнал принадлежит НКО, The New Times Foundation, в уставе которого записано, что журнал является собственностью гражданского общества России, его читателей и подписчиков. В этом были и есть свои очевидные плюсы — посмотрите, что происходит с одним известным медиахолдингом и его замечательным журналистским коллективом, который уже второй год подряд передается из одних лояльных рук в другие, еще более лояльные; или с известным журналом, в котором фамилии близких к власти олигархов вычеркиваются из имеющих негативную коннотацию рейтингов; или с газетой, которая когда-то была символом новой журналистики, а стала эпитафией над ней…

СМИ растащены по государственным, квазигосударственным или окологосударственным квартирам, где у каждого свои «двойные сплошные», которые нельзя пересекать, фамилии, которые нельзя называть, госкорпорации, которые не следует задевать.

Мы этих проблем не знали.

Но у независимости была и обратная сторона. Журналистика стоит денег, хорошая журналистика стоит больших денег.

Заработать на рынке рекламы мы не могли: рекламодатели — от руководителей агентств (которые почти все были нашими читателями и подписчиками) до руководителей компаний и банков — объясняли нам, что дать нам рекламу — это «публично заявить, что ты поддерживаешь оппозицию Путину». Хотя я и не знаю человека, который пострадал бы за то, что давал нам рекламу, интервью или содействовал в какой-то другой форме.

«У тебя вражий журнал», — сказал мне один крупный государственный чиновник, объясняя, почему говорить со мной два часа с глазу на глаз — может, а сказать то же самое в интервью — нет. Но perception is reality — представление о реальности часто становится самой реальностью, перебить это предубеждение нам не удалось, убедить, что мы являемся просто независимым, неподцензурным СМИ, — не получилось, рекламодатели и те, кто за ними стоят, особенно на сегодняшнем падающем и скукоживающемся рынке, услышать не захотели.

2761516

В центре — обложка самого первого номера The New Times — 12 февраля 2007 года. Слева — обложка номера, который вышел накануне президентских выборов, 27 февраля 2012 года. Справа — тот самый номер от 13 марта 2017 года, за который нам прилетело «письмо счастья» от Роскомнадзоре

Тяжелый удар по нашему финансовому положению нанесла политика ликвидации или переформатирования киосков, включая киоски прессы в наиболее оживленных местах Москвы и ряда других городов: целые сети распространения либо обанкротились, либо закрылись, а те, что остались, перебиваются с хлеба на воду. А потому часто решают свои проблемы за счет нас, издателей. Распространительские конторы должны нам миллионы рублей, мы выигрываем суды, приставы приходят с исполнительными листами и — утыкаются в закрытые на замок железные двери. Мы подавали заявления в правоохранительные органы, следователи приезжали, задавали вопросы, понятливо кивали головой и — отказывали в возбуждении уголовного дела. К слову, эти проблемы известны и провластным печатным изданиям: кому-то из них наличие административного ресурса помогало справляться с недобросовестными контрагентами, кому-то — нет. Но их проблемы решает бюджет или назначенные в помощь банки и олигархи. Такой опции у нас по определению не было и быть не может.

Что касается регионов, то там попадание в киоски или на стенды магазинов находится в прямой зависимости от позиции губернатора и его администрации. Был в городе X губернатор либеральных взглядов — журнал был в киосках, сменился — не стало и журнала. Читатели между тем продолжали спрашивать, тогда киоскеры стали вывешивать объявления: «Нью Таймз» запрещен правительством» — так было, например, в Санкт-Петербурге.

«Это политика медленного удушения журнала», — написал мне один квалифицированный читатель и был абсолютно прав.

Ровно поэтому в январе 2017 года мы ушли из розницы — дорого, муторно, а на выходе — шиш.

Мы надеялись на вас, наших подписчиков.

Я честно писала в ноябре прошлого года, во время подписной кампании на 2017 год: «20 тыс. подписок практически обеспечили бы нам следующий год, 15 тыс. — заставят идти с протянутой рукой к спонсорам, но это терпимо. 10 тыс. — жизнь становится значительно сложнее. Меньше 10 тыс. — боюсь, мы не дотянем до конца 2017-го».

Мы набрали без малого 6 тыс. платных подписчиков, из них 3 тыс. — на бумажное издание, остальные — на электронную версию журнала плюс — сотни подписчиков на версию для планшетов и через различные электронные системы.

И это при том, что исследования показывают: каждый номер журнала читают более 100 тыс. человек, а наша группа в том же Фейсбуке составляет 118 тыс. человек. Но, к сожалению, существует масса вариантов, в том числе каналы в мессенджерах, которые позволяют распространять и читать журнал бесплатно.

Кто-то говорит, что «бумага умирает», однако вся качественная журналистика в мире продолжает выходить на бумажных носителях — от The New York Times в США до The Guardian в Великобритании (к слову, газета убыточна) от Le Monde во Франции до Süddeutsche Zeitung в Германии и т.д. Более того, в последние месяцы тиражи The New York Times и The Washington Post растут, и растут в том числе за счет подписок на бумажные версии.

Хотим мы этого или не хотим, но выход издания на бумаге — это своего рода знак качества: напечатано — подправить, «отфотошопить» уже нельзя. Не случайно возвращаются на бумажные носители и издания, которые пытались выходить исключительно в электронном виде, — например, Newsweek. Хотя, конечно, полноценное издание СМИ и на бумаге, и в интернете требует значительно больших журналистских и прочих ресурсов — отсюда тенденция устанавливать pay-wall на доступ к сайтам качественных изданий. Да, информация должна быть общедоступна, но кто-то должен платить зарплаты, финансировать командировки в горячие точки, оплачивать телефоны, интернет, серверы и прочее, прочее, что выливается в десятки миллионов рублей каждый год.

***

Кто?

Помимо рекламы (а ее нет — см. выше — и не будет), это либо хозяин, либо — подписчики и спонсоры.

Хозяин — тут все понятно. Хозяевами качественных СМИ сегодня являются: Алишер Усманов (ИД «КоммерсантЪ»), друг Путина Юрий Ковальчук (пакеты во многих телеканалах плюс газета «Известия»), нефтяник Григорий Березкин («Комсомольская правда» и скоро, судя по всему, холдинг РБК, включающий в себя кабельный телеканал, газету, журнал и, что очень важно, новостную ленту; за РБК, не исключено, последует и Forbes), а также те, кто предпочитают держаться в тени, но у кого есть свои медийные привязанности — от металлурга Дмитрия Босова до главы госкорпорации Сергея Чемезова. Есть, конечно, и исключительные случаи — Александр Винокуров и Наталья Синдеева («Дождь», Republic.ru), перед которыми только и остается что снять шляпу.

Что касается спонсоров… Мы очень благодарны тем, кто все последние четыре года помогал журналу, — прежде всего Дмитрию и Борису Зиминым. Однако у самых стойких сторонников свободы слова наступает усталость и разочарование, многие уезжают за границу, многие продают свои бизнесы и предпочитают менее стремную жизнь там, где налоги выше, норма прибыли ниже, но где нет страха, что завтра день начнется с обыска, а послезавтра окажешься в камере без горячей воды и лишней смены белья.

Жизнь за границей смещает интересы, информация о том, что сегодня пришли к Серебренникову, завтра решили проверить Учителя, там арестовали губернатора, тут взяли под стражу главу компании, и все это вкупе со скрепами, государственной религией и насмешкой над частной собственностью под именем «реновация», — такая информация начинает со временем утомлять. Особенно когда есть другая — о том, например, как журналисты отслеживают каждый шаг, каждое слово, каждый чих президента, и им за то не меняют владельца.

В конце концов, сколько можно ждать, когда наступит желаемое завтра.

В результате в России абсолютное большинство медийных проектов оказалось под контролем назначенных на Старой площади и в Кремле хозяев: во власти не дураки, они понимают, что в выборный год надо соблюсти некоторые приличия, не требовать от всех петь здравицу, тем более что у ресурсного пирога идет свалка, и сводить счеты игроки будут на просторах качественных, но зависимых СМИ.

Независимых остаются единицы, и круг их сужается.

Так сторонники либерального, демократического развития России шаг за шагом все эти 17 лет отдавали пространство свободы и пространство свободы слова в частности.

Мы держались, сколько могли. Но делать журнал без денег нельзя.

***

Пока мы будем продолжать работать в интернете — на сайте newtimes.ru.

Если удастся собрать средства — снова начнем выпускать журнал, хотя, не исключено, и в другом формате. Тогда подписка тех, кто уже заплатил до конца года, будет просто пролонгирована.

Кто захочет, чтобы мы вернули деньги сейчас, — пришлите нам письмо со словом «возврат» в поле «предмет письма».

В качестве компенсации мы готовы предложить нашим подписчикам и другие варианты: например, комплекты журнала за любой выбранный вами год, или электронный архив, или наши знаменитые обложки в рамке с автографами ваших любимых журналистов. Пишите нам на  newtimes2017@newtimes.ru

Простите, что не вытянули, — нам очень горько.

Будем живы — еще увидимся.

Искренне Ваша,

Главный редактор и генеральный директор The New Times

Оригинал

Дорогие друзья,

Я благодарна всем, кто уже подписался на The New Times/Новое Время.

И я — мы все — ждем новых подписчиков, потому что собранных пока денег нам не хватит даже до весны.

В целях снижения издержек, мы приняли решение: журнал больше не будет поступать в розницу.

После ликвидации киосков в самых людных местах, в том числе в переходах, в метро и у метро, сети распространения резко подняли цены за все: за доставить, за выложить, за продать. А мы, соответственно, несем убытки, которые в нынешней ситуации позволить себе больше не можем.

На некоторое время мы сохраним бумажный журнал в киосках на вокзалах и в аэропортах. Но это — временное решение.

С первого номера 2017 года, который выйдет 23 января, мы будем печатать ровно столько экземпляров бумажного журнала, сколько у нас будет подписок, плюс — несколько сот экземпляров для киосков на московских вокзалах.

Таким образом, подписка останется единственной возможностью читать тот журнал, к которому вы привыкли.

Мы по-прежнему будем выпускать электронную версию журнала, которая является полной копией бумажного журнала только в PDF — файле у вас на экране компьютера, телефона (сайт полностью адаптирован для смартфонов) или планшетника (мы постоянно обновляем версии для iPad и Androids). Но электронная версия доступна только для подписчиков.

В феврале 2017 года журналу The New Times/Новое Время исполняется 10 лет.

За эти 10 лет вокруг нас постепенно образовывалась пустыня, один за другим закрывались издания, «гребаная цепь» сметала главных редакторов.

Мы пока держимся — держимся благодаря вам, нашим подписчикам.

В будущем, 2017-м, году на вас вся наша надежда.

Есть вы — есть и мы, нет вас — нет и нас.

20 тысяч подписок практически обеспечили бы нам следующий год, 15 тысяч – заставят идти с протянутой рукой к спонсорам, но это терпимо. 10 тысяч – жизнь становится значительно сложнее. Меньше 10 тысяч – боюсь, нам не выжить.

Пожалуйста, подпишитесь, подарите подписку своим родственникам, перешлите это письмо своим друзьям.

Потому что The New Times/Новое Время — действительно, одно из последних независимых изданий России, которое не принадлежит ни власти, ни приближенным к власти корпорациям в погонах и без.

Мы в прямом смысле слова — ваши, журнал наших подписчиков.

Вот линк, нажмите;на него.


Искренне —

Евгения Альбац

Главный редактор & CEO

The New Times

Оригинал

На сайте «Эхо Москвы» появился блог Сергея Пархоменко: «8 декабря. Право выбирать самому».

Не могла не обратить внимание на следующий пассаж, оскорбляющий журнал The New Times:
«Ну и поскольку здесь сейчас появятся вопросы, заданные все теми же людьми все с той же целью, был ли на этих переговорах в мэрии Громов и виски, — отвечаю. Громова никакого не было и виски никакого не было.
Это клевета, вываленная на меня четыре года назад журналистами журнала «Нью Таймз», потому что им показалось, что так их «расследование» будет выглядеть поярче и поувлекательнее».

Слова Пархоменко относится к статье в журнале The New Times № 40 от 3 декабря 2012 года, написанной через год после декабрьских протестов 2011 года. Гнев г-на Пархоменко вызвала следующая фраза: «Сейчас я вам скажу ужасную вещь: когда уже все было решено и подписано, открылась дверь, и в кабинет вошел Громов».

Так вот, у г-на Пархоменко яркий случай амнезии: фраза эта принадлежит именно Сергею Пархоменко, и сказана она была во время интервью в редакции The New Times 28 ноября 2011 года. Интервью вместе со мной (в расшифровке А.Е.) брали тогдашние корреспонденты журнала Егор Сковорода и Юлия Чернухина (Ю.Ч.). Вопросы выделены черным.

Сохранилась расшифровка. Если г-н Пархоменко захочет, чтобы я выложила ее полностью – с радостью: интервью длилось два часа, события эти для истории российского протеста весьма важны, и фактологическая точность обязательна.

Здесь же выкладываю лишь тот отрывок, который касается непосредственно событий позднего вечера 8 декабря 2011 года, когда в кабинете заместителя мэра Москвы г-н Горбенко обсуждался вопрос о митинге на площади Революции и на Болотной.

Из этой расшифровки вы так же узнаете, что новость об участии в переговорах заместителя главы АП г-на Громова Пархоменко сообщил после того, как переговорил по телефону с Владимиром Рыжковым (выделено красным в расшифровке мною — Е.А). Мы так же потом связались с г-ном Рыжковым, и он подтвердил слова Пархоменко.

Что касается «вискаря», то эта история из интервью корреспондентов The New Times с главным редактором «Эхо Москвы» Алексеем Венедиктовым, который сообщил, что сам бутылку виски и принес.

Ну а теперь отрывок из расшифровки без единого изъятия (звук ищем – все-таки 5 лет прошло, найдем – выложим):

С СЕРГЕЕМ ПАРХОМЕНКО БЕСЕДУЮТ АЛЬБАЦ Е. М., ЕГОР СКОВОРОДА И ЮЛИЯ ЧЕРНУХИНА (от 28.11.2012)

/…/А. Е.: И вы пошли к Горбенко.

— Мы отправились вместе с Рыжковым к Горбенко. И к нам, по-моему, спустя минут двадцать, приехал большой Гудков. И состав был вот такой.

А. Е.: Где это было в мэрии? Это было на Тверской, 13?

— Это было на Тверской, 13, в кабинете у Горбенко.

А. Е.: Это какой этаж?

— Понятия не имею. Нас встречал какой-то тип и вез нас на лифте. Не помню, какой этаж.

А. Е.: На лифте вы ехали?

— На лифте.

А. Е.: На отдельном лифте или лифт, который для всех?

— Лифт себе и лифт.

А. Е.: В стеклянной части мэрии или в большой части мэрии?

— Мне кажется, что в какой-то обыкновенной части мэрии.

А. Е.: Вы прошли, и сразу в лифт? Или вы прошли по переходу во внутренний двор?

— Нет, никаких не было внутренних переходов, просто мы вошли в подъезд, поднялись на лифте, и там был кабинет вполне старорежимного вида. Нет, это никакая не стеклянная часть.
На той стороне, помимо Горбенко, был Олейник Василий Васильевич, какие-то еще помощники.

Ю. Ч.: Майоров. Не было такого?

— Мне кажется, что Майорова в тот момент еще не было, что он появился позже. В смысле, на следующие разы. По-моему, в тот первый раз не было Майорова. По-моему, его в то время еще вообще не было, он еще не был назначен. А был исполняющий его обязанности, его ныне заместитель Олейник. Была девица пресс-секретарь, красивого казахского вида. Не пишите это, что красивого казахского вида.

А. Е.: Поскольку это политически некорректно.

— Да, это политически некорректно. Гуля звали ее. Гульнара Пенькова.

Ю. Ч.: Пресс-секретарь Горбенко?

— Она, по-моему, пресс-секретарь мэрии целиком. Спустя какое-то время там же появился Колокольцев. И там довольно быстро мы произнесли то, что до сих пор произносили как-то через посредников: у вас большие проблемы, это ваша ответственность, сделайте так, чтобы не произошло ничего ужасного. Вы не сможете, так, как вы это собираетесь сейчас организовать, пребывание на этой площади 50 тысяч человек. Ну, ладно, перестаньте! Дальше тогда была занята та позиция, которой мы придерживались следующие несколько раз, когда велись переговоры: не пытайтесь с нами спорить, это бессмысленно, наведите сами справки. Вот мы вам сообщаем. Вы можете верить, не верить, соглашаться, не соглашаться, хитрить с нами, делать все, что угодно, но только это не избавит вас от этой проблемы. Наведите эти справки сами, выясните сами и поступите в соответствии с вашим пониманием этой ситуации.

Е. С.: Они думали, что как-то рассосется, что ли? Никто не придет?

— Во-первых, им казалось, что это преувеличено. Во-вторых, у них вообще не было ощущения, как это много. Пожалуй, это ощущение было только у Колокольцева, который понимает эти цифры, он умеет в уме эти цифры превратить в какие-то физические массы. И Колокольцев был настроен очень серьезно. И Колокольцев был тем, кто в сущности, сразу отнесся к нашей информации, я бы сказал, с чрезвычайным пониманием. Он, а также Олейник. А Горбенко дольше всех упирался и объяснял, что ничего страшного, справимся. А мы ему говорили, что вы плохо себе это представляете. Говорили мы вежливо.

В конечном итоге договоренность, вопреки тому, что об этом до сих пор говорят, заключалась в том, что нам разрешалось все. А их обязательства заключались в том, что они ни в каком случае не будут применять силу. Потому что мы им объяснили. Послушайте, сегодня четверг, мы не успеем всех оповестить, это точно. Поэтому, если вы хотите спросить у нас, даем ли мы вам гарантию, что люди не придут сюда, а придут туда, мы вам сразу отвечаем: нет, не даем. Никаких гарантий нет, потому что это очень много народу, и всегда существует очень значительная погрешность. Кто-то придет туда, кто-то придет сюда, кто-то придет сначала туда, а потом захочет туда. Кто-то будет ходить между двумя местами, и мы ничего вам не гарантируем и ни за кого не отвечаем, просто отдавайте себе в этом отчет.

Поэтому договоренность заключалась в следующем. Если кто-то хочет прийти на площадь Революции, он может туда прийти, эта заявка не отменяется, не аннулируется, ничего не изменится, все будет так, как предполагалось в соответствии с этой заявкой. Если кто-то хочет прийти на Болотную площадь, которую мы тогда согласовали в качестве альтернативы, он может туда прийти. И хотя никакой заявки нет, никто не будет этого сдерживать, никто не будет этого блокировать, никто не будет этому противодействовать. Там разрешат смонтировать сцену и так далее.

Более того, если мы захотим смонтировать две сцены, будет две сцены. Если кто-то захочет перейти с места на место, он может перейти с места на место, и никто не будет относиться к этому, как к несанкционированной демонстрации, никто никого не будет останавливать, никто никого не будет бить, никто никого не будет вязать, а все пойдут с одного места на другое. И таким образом были выполнены все наши требования. И так ровно и произошло: кто-то пришел туда, кто-то пришел сюда. Кт-то пришел сюда, а потом перешел туда. Вы это все хорошо помните, это ровно произошло в соответствии с этим прогнозом, потому что действительно невозможно было за один день всем сказать, что ситуация меняется. Хотя усилия предпринимались, и после того, как эта договоренность была достигнута, люди, которые работали в Фейсбуке, переименовали эвент, и со страшной нечеловеческой силой бросились постить, ксерить и ретвиттеть, что, послушайте, не туда, а сюда, и скажите всем.

Еще раз. Мотив заключался в одном, и только в одном, у нас уже было ощущение большой массы, а у них не было, и мы к этому относились, как к очень большой опасности.

Ю. Ч.: А они как согласились на такую договоренность, они предлагали какие-то другие варианты? На автобусах везти…

— Мне кажется, что да, были и такие варианты, но как-то довольно быстро объяснили, что… Опять, вы это можете предлагать, потому что, вы не представляете себе, что такое 50 тысяч человек, вы просто не знаете, как это выглядит. Какие автобусы? О чем вы?

Ю. Ч.: А сколько встреча у вас длилась?

— Довольно долго. Я думаю, что мы в общей сложности сидели, может быть, часа три. И после этого был подписан очень странный документ, потому что, потом вылез этот самый Олейник, когда, собственно, договоренность фактически состоялась, который сказал: «Минуточку, а это надо как-то оформить, а я не понимаю, как. Мы не можем сейчас от них принять новую заявку, потому что, заявку надо рассматривать две недели. Поэтому, не может быть такого, что они нам пишут просьбу, а мы на ней пишем «согласны». Так не бывает. «Давайте, мы сделаем наоборот, давайте, это мы вам предложим, а вы согласитесь». И так было сделано.

Если вы помните, этот документ выглядел чрезвычайно странно. Его можно найти, он висит у меня в фейсбуке. Он представляет из себя их предложение нам, за подписью, кажется, этого Олейника. И сделано это было от сугубой безысходности, потому что, нужна какая-то бумага, и мы сказали: «Мы хотим, чтобы на этой бумаге стояла какая-нибудь ваша подпись». — «Ну, хорошо, ну, давайте, мы вам предложим».

Е. С.: Перенести митинг с Революции на Болотную?

— Да. Дальше мы сказали: «А там будет написано, что разрешается и на Революции тоже?» На что они сказали: «А зачем вам это? Мы же не отменяем ту заявку, она и есть, она по-прежнему существует. Если кто-то хочет сцену там строить, пусть строит. Там все будет ровно так, как соответствует этой заявке». Так что, нас такая форма вполне устроила.

Е. С.: А как был оформлено шествие, проход с площади Революции до Болотной?

— По-моему, никак. Это надо посмотреть. У меня нет с собой айпеда, но можно зайти в мой фейсбук.

Ю. Ч.: А шествие вы как-то обговаривали с ними? Что будет, если такая масса людей пойдет?

— Колокольцев сказал следующее: «Есть единственное, против чего я буду протестовать, это проход через Красную площадь. Мы загородим вход на Красную площадь, и постараемся туда никого не пустить, это я вам сразу говорю. Что касается всех остальных маршрутов, можно идти через Лубянку (собственно, как и произошло), через Ильинку. Вот так, вот.

А. Е.: А с Колокольцевым вас тоже Веник свел?

— Никто меня не сводил. Он туда пришел, к Горбенке.

А. Е.: Он просто туда пришел?

— Он приехал, его Горбенко позвал.

А. Е.: Горбенко мог просто так позвать Колокольцева?

— Почему нет?

— А. Е.: Ну, начальник милиции. Кто такой был Горбенко, зам…

— Минуточку, он не просто зам мэра, как мы знаем, а он зам мэра, который посажен туда из вне. Мы знаем, откуда там взялся Горбенко и почему он там сидит, и каковы его амбиции. И Горбенко всеми силами пытается доказать, все свои годы, что он там находится, что он не имеет никакого отношения к Собянину, и Собянин ему не начальник. А начальником являются совсем другие люди, сидящие совсем в другом помещении. Это первое.

Второе, в чем собственно, проблема, это же не вызов на ковер к Колокольцеву. Он звонит Колокольцеву и говорит: «Э, у нас тут, это, проблемы, приезжай поучаствовать». Ну, он приехал поучаствовать, а что здесь такого.

А. Е.: Говорили, что участвовала Наташа Тимакова. Поскольку через нее передавали Медведеву, что может быть здесь кровища, что Наташа в этом деле участвовала?

— Не знаю. У меня нет никаких контактов с Наташей Тимаковой уж точно. Насколько я понимаю, их нет ни у кого из тех, кто участвовал в переговорах с нашей стороны. Кому звонил Горбенко, я не знаю, может быть, он звонил Наташе Тимаковой. Но это было бы странно, потому что, по моим представлениям, он является человеком, наоборот, Громова. Так что, странно его подозревать в сговоре с Наташей Тимаковой. Тут как-то…

— Ю. Ч.: Они приняли это решение, ни с кем больше не советуясь? Вот, вы сели в кабинете на три часа, и ни с кем больше не согласовывая?

— Ну, они же выходили оттуда. Я же не знаю, кто и куда звонил.

Е. С.: Одна встреча, в итоге, была, или несколько?

— По этому поводу, одна. Одна, но просто длинная.

Е. С.: То есть, сразу решили через несколько часов?
— Да.

— Ю. Ч.: Но, теоретически, могли кому-нибудь позвонить?

— Наверняка, кому-то звонили.

Е. С.: А бумага с согласованием, она появилась, как бы, на той же встрече у вас?

— Да.

Е. С.: Кто ее подписывал?

— Послушайте, я вот чего пытаюсь вспомнить… сейчас, подождите… есть один важный элемент, минуточку, давно было, я уже какие-то вещи забыл.
(ПАРХОМЕНКО ВЫШЕЛ)
ПРОДОЛЖЕНИЕ
— ...Сейчас я вам скажу ужасную вещь.

А. Е.: Что такое, ты говорил с Путиным?

— Нет, я говорил с Рыжковым, перепроверяя свое смутное воспоминание, которое во мне проскочило, и он подтвердил это воспоминание, что в какой-то момент, когда все уже было решено и подписано, открыла дверь и вошел Громов, и провел там, уже тогда, когда все это было сделано, провел там несколько минут. Это означает, что… Ну, да, ну, с какими-то словами, что он был у Собянина, шел мимо и так далее. Но, это означает, что, видимо, он и был тем самым человеком, с которым поддерживал отношения по ходу переговоров Горбенко.

А. Е.: А как Громов зашел? Вы был знакомы раньше?

— Разумеется, мы знакомы. Он меня ненавидит всей душой, просто страстно, терпеть меня не может.

А. Е.: А вот, я с ним ни разу не виделась.

— Ну, как, мы давно там живем. Ты в это время, как-то, была в других университетах, по другую сторону океана и так далее. А я в это время руководил «Итогами» и работал в империи Гусинского.

А. Е.: Расскажи, как это было. Во-первых, ты можешь мне нарисовать картинку Горбенковского кабинета, чтобы я могла это зрительно видеть?

— Очень просто, кабинет себе, как кабинет.

А. Е.: Большой? Сколько это метров? Больше, чем мой?

— Больше, конечно, гораздо больше.

— А. Е.: То есть, раза в два? Классический византийский стиль, длинный проход?

— Нет, никакого длинного прохода. (РИСУЕТ) Здесь имеется приемная, здесь коридор, сюда входишь, здесь приемная. Здесь стоят какие-то столы и сидят какие-то холуи. Здесь дверь, здесь вход в какие-то тайные комнаты, смысл которых мне неизвестен, куда он время от времени удаляется. Здесь стоит длинный стол. Здесь имеется стол начальника с телефонами. Мы сидим вот за этим столом.

А. Е.: Где сидит Горбенко?

— Здесь сидит Горбенко. Здесь сидим мы.

А. Е.: Ты не можешь написать, где кто сидит?

— Я не помню… ну, здесь сидит, предположим, Олейник, здесь сидит Колокольцев. Здесь еще какой-то столик. Здесь сидит Гульнара Пенькова, здесь никто не сидит. Я сидел где-то здесь. А здесь сидел Рыжков. А здесь стал сидеть Гудков, когда пришел.

А. Е.: Старший?

— Да.

А. Е.: А где сел Рыжков?

— Вот сюда.

А. Е.: А кто сидел здесь?

— Никто. Ну, может быть, кто-то и сидел. Я не помню.

А. Е.: Что пили? Что было на столе?

— Ну, какая-то была… Потом, когда все было кончено, принесли какие-то бутерброды, или какие-то пирожки с буфета.

А. Е.: То есть, выпивки не было?
— Ну, может быть, что-то и было, не знаю. Я-то не пил, потому что, я за рулем, в любом случае, поэтому я не пью.

А. Е.: Так, входит Громов, что происходит? Встают, не встают? Какая реакция?

— Никакой. Входит Громов: «Привет», «Привет». Ну, встают для того, чтобы пожать руку. Ну, как нормальные люди обычно встают, чтобы… не сидя пожимают руку, а стоя. Я, во всяком случае, предпочитаю это делать стоя.

А. Е.: Друзья целуются обычно.

— Нет, я с Громовым не целуюсь.

А. Е.: Нет, мне это интересно. Вот, он вошел, ты удивлен? Вот, он входит. Ваша с Рыжковым, Гудковым реакция?

— Да, никакой особенной реакции. Нет, моя реакция очень специфическая, потому что Громов человек, который много лет пытается как-нибудь испортить мне жизнь. Когда у меня появляется какой-нибудь работодатель вдруг, то он этому работодателю начинает звонить и его мучить, и требовать, чтобы тот как-нибудь остановил меня, удержал меня, объяснил мне, и вообще… А работодатели поступают в зависимости от степени их хитрости и мужественности. Они так или иначе как-то объясняют ему, что они не будут этого делать, что Пархоменко ненормальный, остановить его нельзя. Вот и все. Он меня остро не любит со времен Гусинского, «Медиа-Моста», и всего остального. Он же был, как бы, на той стороне. Он хорошо это помнит по-прежнему.

А. Е.: Ну, что, ты не был удивлен, что появился Громов? Ты не подумал, что сейчас какая-то подстава будет?

— Нет. Ну, во-первых, к этому моменту все уже согласовано, решено, и, по-моему, это было в тот момент, когда отправился Олейник писать эту странную бумагу. Он же должен был утром набрать это на компьютере, или он ее продиктовал какому-то секретарю. Ну, в общем, что-то такое происходило. Нет, у них там какая-то своя жизнь. Ровно я так же не удивился появлению Колокольцева. Ну, нормально, ходят люди, у них там мэрия, они ходят из кабинета в кабинет, общаются, чего-то обсуждают, приходят друг к другу, когда они друг другу нужны. Один ведет сложные переговоры, позвонил, сказал — зайди, поучаствуй, это тебя тоже касается, — он пришел. Это нормально. Нету до такой степени субординации, не должно быть. Также абсолютно история с Громовым. Ну, у них есть какие-то отношения, ну пришел Громов, для меня это теперь является объяснением…

А. Е.: Вот ты тогда удивился?

— Да, нет, не особенно. Ну, минуточку, ну я знаю исходные вещи. Я знаю, что Горбенко, человек из администрации Президента. Он пришел оттуда, у него, так сказать, у него его покровители. И он несомненно с ними и согласовывает свои действия. Ну, я не знаю этого, я как бы этого не слышал и не видел, но я совершенно не удивился бы, если бы я узнал, что он свои действия на этих переговорах согласовывал совершенно не с Собяниным, и Собянин вообще узнал об этом обо всем из газет. А согласовывал он это с кем-то в администрации Президента, например. С тем же самым Громовым. Ну, и согласовывал.

А. Е.: Итак, пришел Громов…

— Вот, нет, между нами каждый раз в тех редчайших случаях, когда мы где-то видимся с Громовым, где-то оказываемся на каких-то светских мероприятиях, там не знаю, на дне рождении «Эха Москвы», например, или вот в данном случае, понятно, что тут проскакивает какая-то такая странная, я бы сказал ироническая искра. Потому что я знаю, что он мне сделал много гадостей. Он знает, что я знаю, что он мне сделал много гадостей. Поэтому всякий, так сказать, обмен взглядами между нами, не мнениями, а именно взглядами, глазами, в нем содержится некоторая дополнительная информация. Я знаю, кто он такой, а он знает, кто я такой. Он знает, что мы совсем находимся как-то на разных концах этой шкалы этого спектра. Нас очень многое разделяет и почти ничего не объединяет.

А. Е.: Так что сказал Громов, он зачем пришел?

— Ты знаешь, я даже этого не помню, мне кажется, что может быть, он даже ничего не сказал. Мне кажется, что он как-то пришел убедиться, что, да, вот как-то, о чем-то договорились, и произошло то самое, про что ему там по телефону говорил Горбенко. Не знаю, я не помню никакого его участи в этом во всем. Я просто помню, что в какой-то момент он там, что называется, промелькнул, что он был где-то неподалеку. Ну, был и был, да, это как-то вполне встраивается в ту логику, которая у нас есть относительно того, на кого в точности работает Горбенко. Работает именно на администрацию.

Но позиция наша была абсолютно прозрачной. Она заключалась в том, что с нами не нужно вести никаких переговоров, не нужно нас ни в чем убеждать, не нужно с нами ни о чем договариваться, не нужно пытаться нас как-нибудь перехитрить, или что-нибудь такое. Нужно просто отдать себе отчет, что будет вот столько народу, и что вы несете, друзья, за это ответственность — не мы, а вы. А дальше поступайте с этим, как знаете… Вот эта тактика принесла то, на что, собственно, мы и рассчитывали, что было установлено, что ни в каком случае не будет применяться насилие — ни в случае, если люди приходят по старому адресу, ни в случае, если люди приходят по новому адресу, ни в случае, если люди ходят между этими двумя адресами. Вот это все, что нам было нужным.

И ровно так это и произошло. Люди пришли сначала сюда, потом какая-то часть, не знаю, порядка 2-3 может быть 10 тысяч человек пришли на Площадь Революции. Убедились, что адрес изменился, и перешли туда, не взирая на отчаянные вопли Лимонова, который как-то жалобно просил их остаться /…/

Друзья,
Если вы читаете это письмо, то значит для вас, как и для нас, тех, кто делает этот журнал, свобода слова – ценность, с который ни вы, ни мы не готовы расстаться.    

С 2014-го года наш с вами журнал входит в новый этап своей истории.

А именно: у журнала больше не будет владельцев, его нельзя будет продать или передать по наследству, нельзя будет выкинуть журналистов на улицу, а на их место взять пропагандистов или тех, кто предпочитает писать о цветочках и ягодках. 

Единственным владельцем журнала будет гражданское общество России, то есть вы, его подписчики и читатели. И в этом – уникальность The New Times: он станет первым общественным журналом в стране.

А миссией журнала будет – собственно, как это было и в предыдущие годы – информировать вас о том, что происходит в стране, в мире, в обществе, во властных структурах, давать качественный анализ, рассказывать о проблемах, о которых другие предпочитают молчать. Культурный дискурс, болевые точки истории, наука как альтернатива мракобесию, книги, которые помогают понять себя и мир – все это, как и раньше, останется в поле нашего внимания и вашего, надеюсь, интереса.    

Мы работаем для вас. Вы – финансируете наши расследования, командировки в горячие точки страны и мира, репортажи о событиях, которые остаются вне поля зрения других СМИ.

Все очень просто: вы – читаете, мы пишем. Вас нет, нет и нас. 

Поэтому для нас так важно, чтобы вы подписались на The New Times.
Наша цель – собрать 20 тысяч подписок. 
Здесь podpiska.newtimes.ru – варианты подписок, выберите, что вам подходит больше.

Если свобода слова для вас важна, то вероятно, она важна и для ваших близких, друзей, коллег, соседей. Было бы здорово, если бы вы убедили и их подписаться на журнал.

Что вы можете сделать?
Поделитесь страницей podpiska.newtimes.ru с друзьями в социальной сети или отправьте ссылку по электронной почте.

Мы сделали специальную листовку с квитанцией – сегодня она и на четвертой обложке журнала: вы ее можете распечатать, повесить на любую доску объявлений. Или можете разложить ее в почтовые ящики в подъезде.

Что это даст? Тех, кто верит в свободу слова, станет больше, а те, кто привык доверяться словесному потоку от госпропагандистов, возможно, задумаются над тем, что происходит в реальном мире вокруг них.
В конце концов все зависит только от нас.

Искренне – 
Евгения Альбац 
Главный редактор The New Times


Листовка в почтовый ящик

Листовка на стену

Оригинал
За что люблю господ интеллигентов, так за их страсть к общему хору.
«Ату его», — кричат, — ату, Навального!» Один ударил: «не-е, не лидер, нам не годится». Другой подбежал: «Навальный призывает своих либеральных сторонников ходить на марш для того, чтобы его облагородить», третий  — чуть благосклонно похлопал по плечу: «серьёзная ошибка», четвёртый, пятый, кто следующий? Главное успеть, главное быть в общем тренде!

Сообразить, что эти люди, которые ходят на  русские марши, живут среди нас и на Луну не отправишь – это уже сложно.

Понять, что с ними надо научиться разговаривать, снимать их страхи перед чужими, убеждать, что враг не  тот, кто с другим разрезом глаз или темным цветом волос, а те, кто обкрадывают – ежедневно и ежечасно – их будущее и будущее их детей – о, это не комильфо, пусть сидят в своих грязных углах. Почитать книжки и понять, что национализм объективен и неизбежен в политически неструктурированных обществах и что важно увести его от погромной волны к цивилизованной дискуссии  — это не про нас, мы про высокое.

Наконец: национализм плюс власть – вот, что по-настоящему страшно.
Не видите, как власть осёдлывает эту волну? Как окучивает лидеров националистического движения, как вводит это в федеральный дискурс на всех уровнях  — от федеральных каналов до  выступлений иерархов?

Национализм внизу, как бы не пугали лозунги и параша «Коловрата» — это больше поза, чем реальная угроза. Национализм, взятый на вооружения властью как инструмент управления и передела собственности плюс безграмотная толпа – вот это нацизм!

Вам не хочется работать с толпой отчаявшихся, необразованных, не так, как вы думающих?
Понимаю. Но кто-то – должен. Политик, если он политик – обязан!

Навальный – политик.
И платит, в отличие от вас, чистенькие вы мои, тяжёлую цену. Его, а не вас, сажают. У его родственников, а не у ваших – у всех до одного, включая тёть, дядей и бабушек, проводят обыски. Его заперли в пределах Московской области, в то время как вы пишите свои клеймящие его вирши из всяких сладких европейских стран. Как вы думаете, чего власть его так боится, а вас, золотые мои, в грош не ставит?

Ровно поэтому: он пытается говорить с людьми, а вы – друг с другом.
Ошибается? Конечно. Делает глупости? Да безусловно. Не хватает порой мудрости и есть пробелы в образовании? Да, да, да. И -? Он учится. Он идёт вперёд. Он борется. И это реальная, каждодневная борьба. Так не бросайте ему под ноги битое стекло, не подливайте водички на дорогу, чтобы ледок образовался, не набрасывайтесь скопом, если нога поехала. Не  кричите «ату его!». Плечо надо подставлять, а не в спину бить, господа интеллигенты.
Возвращаясь к напечатанному. Странным образом многие сфокусировались на фразе про работу в госмедиа. А, может, и правильно, что именно на этом. Хотя, справедливости ради, цензура сейчас иных частных издательских домах не меньше, чем в государственных СМИ.

Тема эта возникает в FB не первый раз. Позиция моя здесь проста: нельзя кусать ту же руку, с которой ешь. Для кого-то это выбор – ок, это их выбор. Ира Демченко, ты совершенно права: да, Светлана Миронюк создала супер информационный комплекс, и она большая молодец, и идёт на серьёзные личные риски, выпуская информацию, которая не нравится в Кремле. Но Света – менеджер, а я о журналистах, которые в ежедневном режиме идут на самоцензуру или подвергаются цензуре, и самой серьёзной. И опять же – для кого-то это выбор. И, наверное, кто-то не слишком заморачивется тем, что то же самое государство, что оплачивает их счета, хватает, сажает, дает сроки и отправляет по этапам. Такое уже было — читайте Аркадия Белинкова. Но тогда, в сталинские времена, выбора-то действительно практически не было, точнее был один: либо к стенке, либо игра по правилам людоедов. Сейчас ничего даже близко к этому нет.

Наш людоед пока еще вполне вегетарианский, он поступает так, как поступают во всех авторитарных режимах: покупает лояльность. И покупает за дорого – спасибо нефтяной ренте. Но покупая лояльность одних, он, этот людоед, развязывает себе руки в отношении других, нелояльных, действуz по принципу: «друзьям – все, врагам – закон». И вот это надо отчётливо понимать: за каждого лояльного расплачиваются нелояльные – это такой trade off: мы вас, молодые и талантливые не трогаем, коли вы питаетесь с нашей, государства, руки, но и вы нам, молодые и талантливые, не мешайте поедать нелояльных. Концепция эта у нас в Отечеств, между прочим, придумана Филиппом Денисовичем Бобковым – создателем и руководителем Пятого управления КГБ – идеологической контрразведки. Вознесенскому и Евтушенко печатали многотомные собрания сочинений, Максимова высылали, Аксенова отпускали в эмиграцию, а Зою Крахмальникову, Феликса Светова, Ирину Ратушинскую отправляли по этапам.

Чтобы не было никаких иллюзий: 6 лет Навальному, газовая камера аквариума для судимых по Болотному делу и скупка лояльных – это звенья одной цепи, сообщающиеся сосуды: сюда влили денег, там — засунули в камеру.

Вот это и мучает молодых и талантливых, таких как Катя Гордеева, которая, к слову, написала очень хорошую книгу о раке, которая меня – по личным причинам – совершенно перепахала. Они не могут не чувствовать этого эффекта сообщающихся сосудов, но ответом ему выбирают страх. А можно – телевиденье на коленке как Михаил Шац и Татьяна Лазарева http://lazareva-tatka.livejournal.com/156942.html. И у ребят, между прочим, тоже дети, и тоже есть привычка к комфортной жизни.

И, наконец, меня поразила совершенная какая-то человеческая глухота: слезы на белом песке в тот момент, когда идут два вышеупомянутых процесса – ну как-то… Можно было бы подождать. Или съездить в Киров. Или сходить на процесс в Замоскворецкий суд. Впрочем, ату меня, я посягаю на личный выбор – он у каждого свой.

P.S. Ира Демченко, ты пишешь, что независимых СМИ мало и они не объявляют вакансий. Это не так. И нам в The New Times и Эху очень нужны люди. Но работы у нас много, а зарплаты даже близко не могут конкурировать с теми, что в госмедиа или в приближенных к Кремлю изданиях. Приходят из разных закрывшихся изданий, спрашивают: «сколько?», и больше не приходят никогда. Или — уходят на большие зарплаты, и пишут в стол.

Оригинал на Facebook
05 июля 2013

Страх

Прочитала Catherina Gordeeva. Наверное так совпало, что прочитала после того, как слушала речи Алексея Навального и Петра Офицерова из зала суда. Но так уж получилось. Я понимаю, что у каждого человека своя жизнь и своя судьба. Из текста Гордеевой, как и многих подобных текстов, появляющихся то там, то сям слышно одно: страх. Они вышли на Болотную, они вышли на Сахарова, на 2-ую Болотную, где вязали, уже не пошли: не тем пахло. Потом других, не их, стали сажать, они пошли работать в госмедиа — потому что жить-то надо. И жить так, как привыкли в 2000-ые. То есть вкусно и сладко и летом на Сардинию. Простая мысль, что нельзя брать деньги у преступного государства как-то вовсе не приходила в голову.

А государство наблюдало и радовалось: как же легко этих хипстеров удалось купить и заткнуть. Но запах этих денег, как запах нефти, прилипает и преследует. И как-то не камильфо. И тогда рука сама тянется к перу: бежать, бежать, по теплому островному песку… Слезы текут по лицу, глаза застилают: себя жалко. А в это время 12 человек в газовой камере аквариума суда, и в это время Навальный и Офицеров готовятся идти по этапу. Об этом ни слова. Зековский запах — боже, как же он мешает парфюму ностальгических слез, белого песка и очарования острова. Где так сладко предаваться думам об Отечестве. И сколько же раз это уже было. И почему, спрашиваю я, не глупые мальчики и девочки не чувствуют диссонанса своих строк и реальности? И почему не приходит в голову, что это как раз тот случай, когда — коли так страшно, и ничего, кроме страха нет — лучше промолчать.

Оригинал на Facebook
08 марта 2012

Не дай Бог…

Оригинал – The New Times

В пропагандистском издании «Не дай Бог!», с перепечаткой на сайте «АиФ» и сайте «Комсомольской правды» появился пасквиль на журнал The New Times и главного редактора Евгению Альбац за подписью А.Сигиды.
Ни слова правды. Зато в конце заметки – трогательное обращение к «Владимиру Владимировичу»: «…я хочу, Владимир Владимирович, попросить у вас прощения. Мне стыдно работать в журнале, где полощут кандидата в президенты за то, что он якобы заставлял кого-то за себя голосовать».

Г-жа Сигида и тут передергивает: в журнале The New Times она не работала.
Написала материал под заголовком «Путин – двигатель фольклора», о качестве его читатели могу судить сами – см. ниже, редакции он не подошел. На том и расстались.

Само появление г-жи Сигиды в журнале следующее – далее скриншот с моей страницы в Facebook (комментарии других собеседников опускаю):

Yevgenia M. Albats Уже не помню, когда 3 часа смотрела ТВ. Хорош был Немцов в НТВешниках. Показали Рыжкова на Первом, но саму программу смотреть было невозможно – сплошной крик. Молодцы НТВешники, что сказали про Картозию. Но Центральное телевидение было никакое. Похоже, что до 4 марта дырочка будет приоткрыта. А вот что потом – вопрос.
Like January 30 at 1:00am

Аделаида Сигида 27 mutual friends
где вы дырочку-то увидели? журналист одного печатного сми, которое тоже было «с дырочкой», сказал мне на днях – спущено сверху указание до 4 марта про ВВП, как про покойника – или хорошо, или ничего!
January 30 at 4:54am Like 4

Аделаида Сигида 27 mutual friends
в вскр была также передача по НТВ про белых и машу гайдар: они, оказывается, положили в роддоме отравленные полы, и теперь все младенцы в области смертельно больны, а маша гайдар смылась учиться в америку (наверно, чтобы дальше там получать инструкции о том, как травить невинных христианских младенцев). вот такая дырочка…
January 30 at 4:55am Like 5

Yevgenia M. Albats Аделаида, но ведь журналист может отказаться от этих условий, разве нет? Только не говорите мне про семерых по лавкам: выбор есть у каждого.
January 30 at 11:11am Like

Аделаида Сигида 27 mutual friends
Евгения Марковна, меня, например, в оппозиционные СМИ (немногочисленные оставшиеся) никто не приглашал…
January 30 at 4:54pm Like

Yevgenia M. Albats А у Вас были тексты, которые Вы хотели, но не могли опубликовать?
January 30 at 9:09pm Like

Аделаида Сигида 27 mutual friends
Были, и сейчас еще бывают. Хотя, став поопытнее, подробнее обсуждаю с начальством суть вопроса, чтобы даром не писать. И если мне говорят: «Только чтобы не было, что Путин – г..!!!» Я так и пишу, как велено. Семеро по лавкам, правильно Вы сказали…
January 31 at 1:15am Like

Yevgenia M. Albats Пришлите мне текст, который не прошел
January 31 at 2:16am Like

Аделаида Сигида 27 mutual friends
они все событийные, и, наверно, устарели.
January 31 at 3:27am Like

В начале февраля г-жа Сигида предложила тему «Путин в анекдотах», 9 февраля сдала нижеследующий текст (большими буквами – вопросы и замечания к тексту главного редактора), печатать который было невозможно – качество не соответствовало требованиям журнала к текстам.

753674
753675
753676
753677
753749

Всем остальным будут заниматься наши юристы, которые в ближайшее время подадут соответствующие иски в суд ко всем причастным к этому вранью.
От себя лишь добавлю: нам всем надо становиться предельно осмотрительными: стукачи и засланные казачки вновь, как это было во времена советской власти, становятся частью жизни.


Оригинал
Алексей Кудрин сформулировал (или они вытекают из его письма на «Эхо») проблемы, каждая из которых отнюдь не тривиальны:

1) Нужны ли переговоры с властью?
2) Чего оппозиция хочет добиться в результате этих переговоров?
3) Какие шаги для реализации целей видит оппозиция?
4) Как сделать легитимным, т.е. признаваемым большинством мандат переговорщиков и кто конкретно будет представлять оппозицию на переговорах?

Пункт (4) мне представляется в данный момент наименее важным, а концентрация на нем в недели после митинга на проспекте Сахарова – свидетельством, насколько же оппозиция оказалась не готова к вызовам ситуации.
В результате, мяч вновь оказался на поле власти. Она диктует условия.

Очевидно, что оргкомитет митингов взвалил на себя непомерную ношу: ответы на эти вопросы должно дать общество, его активная часть.

Вопросы (1) и (4) могут (и должны, с моей точки зрения) решаться путем интернет-голосования: так, как это было сделано для определения выступающих на митинге на проспекте Сахарова.
Только правила голосования должны быть определены и зафиксированы заранее, а всякие «квоты» по умолчанию считать нарушением правил.

Значительно важнее вопросы (2) и (3), ответы на которые надо сформулировать путем формирования пошаговых действий и требований к власти.

Дело в том, что многие пункты резолюции митинга требуют пошаговой конкретизации.

– Например (это самое простое): требование свободы политических заключенных должно быть представлено поименным списком таких заключенных.

– Требование перевыборов – должно быть конкретизировано, ибо сам момент голосования – это финал, последняя точка целого процесса выборов, который предполагает возможность кандидатов представить избирателям пакеты своих программ, а избирателям – возможность сравнить и оценить разные программы.

Для этого нужен (а) доступ к федеральным телеканалам, на которых сейчас существует стоп-листы на конкретных политиков, гражданских активистов, журналистов и так далее.

Следовательно, требование отмены таких стоп-листов (а собрать их, я думаю, мы можем с указанием конкретных фамилий) – абсолютно важно.

(б) Телевизионные дебаты между представителями партии власти и системной и, что принципиально, представителями так называемой внесистемной оппозиции (хотя после декабря этот термин потерял смысл: вне системы оказались все депутаты ГосДумы, легитимность которой не признана обществом) – именно это позволяет избирателям сравнить программы , позиции политиков и партий.
Следовательно, это должно быть внесено в пакет требований.

(в) Суды: мы знаем, что суды не принимают видео— и аудио-свидетеств фальсификаций.
И власть это знает: ровно поэтому предлагает оснастить избирательные участки видеокамерами, истратив на это десятки миллионов рублей. Требование: внести немедленные поправки в законодательство, которые разрешали бы нынешнюю коллизию. Конкретные статьи, формулировки должны быть так же представлены профессиональной частью общества.

И подобных подпунктов к каждому пункту резолюции мы совместными усилиями можем и должны представить.

Площадка для предложений – нужны специальные страницы в фейсбуке и живом журнале.
Единственно, мне представляется, что предложения должны высказываться конкретными людьми, а не никами. В фейсбуке анонимов практически нет, а вот в ЖЖ и твиттере – сплошь. Как решить эту проблему – вопрос к знатокам.

Систематизация требований – важный процедурный момент.
Соображения всячески приветствуются.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире