albatz

Евгения Альбац

28 июня 2018

F

Оригинал

Не стало Алика Плутника — Альберта Ушеровича Плутника, как числит его официальная биография

Не стало последнего из той плеяды великих известинских журналистов, которые в условиях жесточайшей советской цензуры создали адвокатскую журналистику, когда почти каждый очерк становился событием и поступком.

Анатолий Аграновский, Анатолий Друзенко, Евгений Жбанов, Элла Максимова, Эдвин Поляновский, Алик Плутник — они именовались специальными корреспондентами того, что в той стране категорически не было — отдела «Права и морали» или отдела «Общество», писали о том, чего власти «первого в мире государства рабочих и крестьян», категорически не хотели замечать — о человеке, наследуя чеховской традиции сопереживания и помощи людям, которым ждать ни того, ни другого не приходилось. И еще была Ирина Григорьевна Овчинникова — в отделе «Школы и вузы», и Владимир Надеин, лучший фельетонист страны… Я пришла в воскресное приложение «Известий» в двадцать два года литературным секретарем отдела писем (большего фамилия и «пятый пункт» не позволяли) в конце 1980-го, когда и в стране, и в газете начинался очередной период заморозков — советские войска уже год как были в Афганистане. У власти был немощный Брежнев и прочие старики, выжившие в сталинском СССР и уже тогда от страха потерявшие здравый смысл, а во главе «Известий» встал П.Ф. Алексеев, партийный функционер, который двух слов ни на бумаге, ни в речи сам связать не мог — ну разве только «дорогой Леонид Ильич». С приход Алексеева замечательные известинские перья с полосы ушли — их просто не публиковали. Они по-прежнему читали письма, которые приходили в редакцию тысячами, ездили в командировки (это называлось «письмо позвало в дорогу»), разбирались с историями гонений на обычных людей, писали свои очерки, которые, перепечатанные машинистками, потом просто ложились в стол, хотя и Плутник, и все остальные обладали этим советским искусством «эзопова языка», журналистики между строк, когда все было нельзя. Нельзя было упомянуть фамилии Зощенко или Ахматовой, нельзя было написать, что у имярека были репрессированы родители — само слово «репрессированы» тоже было нельзя, обходились эвфемизмами вроде «и наступил 1937-й год со всеми его последствиями»… Тогда в «Известиях» на первой полосе публиковались фотографии — паспортного размера — передовиков производства, выполнявших «пятилетку в три года» и производящих то, что, по большей части, никому, кроме высасывающего все соки из страны ВПК, не было нужно. Фотографий было штук двадцать, а то и тридцать, первая полоса выглядела страшным мартирологом, но газета так выходила много лет, вплоть до 1983 года, когда началась «гонка на лафетах», генсеки приходили и умирали, а в недрах Лубянки рождались всякие планы реформ по югославскому или венгерскому образцу — впрочем, бороться с диссидентами это ничуть не мешало. «Известия» тогда стали — пусть еще и очень осторожным, но островком свежего воздуха: это было расцвет очерковой адвокатской журналистики. Тираж газеты был больше 9 млн, каждый очерк — Аграновского, Плутника, Поляновского — становился общественным событием. К сожалению, архива «Известий» в интернете нет, я не в Москве (дома у меня на полке стоит трехтомник очерков Альберта Плутника), а память не сохранила названий — только ощущения: очень аккуратно, так, чтобы не навредить, с крайнем уважением к слову и русскому языку журналист рассказывает о человеческой беде, обставляя свой рассказ всеми необходимыми подушками безопасности — иначе нет шанса попасть на полосу, но если «газета выступила», да еще вторая, после «Правды» газета страны (значилось: орган Верховного Совета СССР) — за этим следовало « что сделано»: у страдающего появлялся шанс.

Потом была осень девяносто первого года, эйфория свободы и реалии дикого рынка. К концу десятилетия Алик Плутник вместе с коллегами выпустит жесткую и  горькую книгу «С журналистикой покончено, забудьте!» — «Известия» тогда умирали, а сам Плутник ушел к Егору Яковлеву, легендарному главному редактору (и моему!) перестроечных «Московский новостей» — в яковлевскую «Общую газету». Но было уже поздно: метла нового президента вымела «Общую» одной из первых. Так для Плутника закончилась газетная журналистика. Он писал книги, радовался успехам сына, и — хоронил: один за другим уходили друзья-коллеги, ставшие часто врагами и примирявшиеся только у катафалка. Мы говорили по телефону, все собирались встретиться, и вот вчера, 27 июня, сообщение в мессенджере от сына: «Папа пошел купаться и утонул»…

Все. С уходом Плутника тех «Известий» и той очерковой журналистики окончательно не стало. Они были планкой, мерилом, напоминанием того, что даже в условиях самой жесткой цензуры можно не скурвиться, не фальшивить, не врать. Алик Плутник, Альберт Ушерович Плутник — захлопнулась и эта дверь.

Оригинал

14 июня 2018

Дело Собчака

The New Times, 14.06.2018

В фильме Веры Кричевской и Ксении Собчак два героя и одна жертва

Он мог стать российским Гавелом. Но не стал.

А его наследием,  так же как и наследием Бориса Ельцина,  стал человек, который уже больше 18 лет занимает главный кабинет в Кремле, и  никак не может его оставить.

Анатолий Собчак, профессор—юрист, звезда  знаменитого съезда народных депутатов СССР, первый мэр Ленинграда, вернувший северной столице ее  историческое название,  подследственный по делу о взятке , вынужденный эмигрант, доверенное лицо кандидата в президенты РФ Владимира Путина  , умерший пятью днями позже то ли сам, то ли помогли в возрасте 62 лет — герой фильма режиссера Веры Кричевской (она вместе с Михаилом Фишманом сняла фильм «Слишком свободный человек» памяти убитого Бориса Немцова) и  Ксении Собчак, дочери, чья известность, порой весьма противоречивая,  собственно и сохранила фамилию отца в сегодняшней российской реальности.

Трибун

Теперь Собчака — старшего его коллеги по эпохе кто называет лохом, кто — фанфароном: денег не сделал, выборы на второй мэрский срок проиграл, умер оболганным и ошельмованным, а тот, кого называл «мой Володя», перечеркнул все, за что Собчак когда-то боролся и что сделало его знаменитым на весь огромный тогда СССР.

С трибуны съезда Верховного Совета СССР, из зала, находящегося меньше чем в километре и от Лубянки, и от Старой площади, он говорил о  всевластии советской политической полиции, КГБ СССР (его Володя в это время еще трудился в советской резидентуре в Дрездене), о том, что страна, которая только и может, что гордится своим ракетами и прошлыми военными победами, обречена, о том, что верховенство права — это то, что лежит в основе цивилизованного мира, к которому Россия должна стремиться.

После трагедии в Тбилиси в 1989 году, когда мирная демонстрация была разогнана с помощью саперных лопаток (25 убитых) именно Собчак возглавил комиссию, расследовавшую эту трагедию. Его дружно ненавидели и военные, и чекисты, а он продолжал говорить, свято веря, что слова имеют значения.

И они, слова, имеют значение — словосочетание «верховенство закона» стало модным в том нищем, распадающемся СССР, где свобода ненадолго стала важнее колбасы. То, что потом модными стали совсем иные  слова — «капуста», «неприлично спрашивать как имярек сделал свой первый миллион», «котлета» и проч. — трагедия страны, у который был шанс и  которая этот шанс спустила в унитаз.

Триумфом, пиком политической карьеры Анатолия Собчака стали события августа 1991 года — хроника времени, собранная по кусочкам Верой Кричевской и ее командой, завораживает: неужели это все было с нами? Собчак выступает перед морем людей, собравшихся на Дворцовой — выйди сейчас и  туда  же люди вот так же,  по зову сердца, без бумажки из  мэрии, и  их бы разгоняли  омоновцы  одного из героев фильма, в прошлом телохранителя Собчака, а ныне главы Росгвардии Виктора Золотова. И где бы сейчас, в 2018-м, был бы Собчак ? — с этого вопроса начинается фильм и  остается и героями, и авторами не отвечен.

Главный герой штрих

Вся вторая часть фильма — это история трагедии. Собчак был трибуном, оратором, наверное был бы прекрасным спикером парламента — водопровод, канализация, люди, требующие зарплат и пенсий здесь и сейчас, — это было не его. Он уезжал говорить о высоком, о прекрасной России будущего, о  цивилизационных проблемах  на западные берега, оставляя на хозяйстве своего зама, Владимира Путина,  снабжая того, рассказывает в фильме вдова Собчака, Людмила Нарусова, пустыми  бланками,  скрепленными  подписью мэра. И вот тут авторы допускают непростительные изъятия — в  фильме нет ни слова ни о докладе Марины Салье, депутате горсовета Санкт-Петербурга, которая расследовала знаменитую аферу под название «нефть в обмен на продовольствие», ни об отмывочной конторке известной как корпорация «Двадцатый трест» и уголовном деле  № 144128, известном в Питере как «дело Путина», ни  о «бандитском Петербурге», в котором имя зама главы северной столицы  имело серьезный вес.  «Это фильм не о Путине, а о Собчаке», — возражают создатели фильма. Ну, это как посмотреть: Путин, конечно, не главный герой фильма, это правда, но и не герой второго плана тоже.

И дело не только в том, что действующий (уже 18 лет) президент РФ дает эксклюзивное интервью  авторам — по словам Веры Кричевской из 75  минут записи в картину вошло 6 минут, и не в том, что он присутствует на  многочисленных (и потрясающе интересных!) кадрах хроники, но в том, что он — единственный, на самом деле, положительный герой фильма, рыцарь на  белом коне, который спасает старшего товарища, Анатолия Собчака, когда на того обрушивается вся мощь правоохранительной машины РФ образца 1997 года (МВД, Генпрокуратура, ФСБ) и, рискуя карьерой, на самолете с  финскими номерами, зафрахтованным  членом кооператива «Озера»  Геннадием Тимченко и с разрешения погранслужбы РФ вывозит Собчака в Париж. Ну  разве не герой? Не защитник? Не опора? Не мужик, который ни страну, ни  отдельного Собчака не подведет? И тот, и другой, и третий — если забыть и  про доклад Салье, и про «Двадцатый трест» и про бандитский Петербург времен, когда мэром был Анатолий Собчак, а его правой рукой, прошедший путь от советника (в мае 1990 года) до первого зама (вплоть до конца июня 1996 года)  был Владимир Путин. И если забыть о всем том, что произошло со страной и с нами за последние 18 лет. Или авторы про какую-то другую страну?

Учебно

е пособие

Фильм «Дело Собчака» идет 1 час 57 мин, и не отпускает ни на секунду. В  нем есть завязка, триумф и трагедия, в нем  есть взлет — красивый, хорошо одетый, чуть надменный Собчак то танцует с Плисецкой, то беседует с президентом США Клинтоном, то встречает английскую королеву и  прохаживается с принцем Чарльзом. И есть падение — тот  же Собчак в  замызганных российских судах, защищающийся от клеветы (тогда это были еще суды!), и на больничной койке, скрывающийся от возможного ареста, В   нем есть раскаяние — Людмилы Нарусовой, рассказывающей как она решила улучшить семье жилплощадь («мы же много ездили и видели как на Западе живут люди»), что и послужило причиной уголовного дела о взятке (адвокат Генри Резник, ознакомившийся с томами дела, утверждает, что юридических оснований в этом деле нет). И есть  виноватые — первый президент России Борис Ельцин, который ревновал к популярности Собчака, размышлявшего о  кресле президента РФ, и все та же Людмила Нарусова, любимая женщина и  жена, которая, отодвинув всех , возглавила тогда штаб по переизбранию мэра Собчака, чтобы эти выборы проиграть, не добрав 15 тыс. голосов.

Есть в нем и жертва — реальная, живая, такая трудная и такая притягательная публичная политика, которая у нас была и которую мы  потеряли. «Уроки Собчака» — одно из не случившихся названий фильма, «Путин выучил уроки Собчака и сделал все наоборот»,— сказала Ксения Собчак. Нет, Путин просто оказался плохим учеником, но тем, кому предстоит вернуть публичную политику в «прекрасной России будущего» (тм Навальный) — ровно поэтому фильм must to see.  Чтобы еще раз не  наступить на те же грабли.

Оригинал

28 апреля 2018

Зимин

Основателю и почетному президенту «Вымпелкома» («Билайна»), главному благотворителю страны Дмитрию Борисовичу Зимину 28 апреля исполнилось 85

2922146
Фото: The New Times

Бывают такие времена, когда вполне взрослому и даже интеллектуально развитому человеку оказывается необходимо спросить: как жить?

Это времена, когда до подлости — один шаг.

Это времена, когда до желания зарыться под подушку, закрыть глаза и сделать вид, что реальности нет — одна дверь.

Это времена, когда из всех углов доноситься враги, беги, замри, замолчи, и от того, что не молчишь, не бежишь, не замираешь, не подличаешь и не зарываешься под подушку по плечу не хлопнут и спину не подопрут. Сохранение достоинства — это запрос на одиночество.

И тогда особенно важно знать, что есть человек, для которого белое и черное определены, подлость — это подлость, а достоинство не меряется категорией выгодно сегодня или нет. И ему можно задать вопрос: и как во всем этом жить?

И не только потому, что ему, Дмитрию Сергеевичу Зимину, 85. Вообще старики — это лучшие люди на земле. Дети — самые сладкие. Потом – не приведи господь: бесконечное соревнование амбиций, вожделения, корысти, жадности, тщеславия, борьбы за превосходство и обладание; человек ужасен — об этом вся политическая философия, и главная проблема — как выстроить такую систему красных флажков, чтобы то лучшее, что в человеке есть, его талант, бесстрашие, доброту, способность к сопереживанию и сочувствию, все то, что разбросано как мелкий жемчуг в котловане дерьма — чтобы это не утонуло в зловонной жиже, но работало на прогресс, двигало человечество вперед или, как минимум, не позволило самое себя убить.

Как сохранился Зимин — тайна, как собрал в себе эти жемчужины — еще одна.

Всю свою жизнь он, сын врага народа, инженера — механика, расстрелянного в 1935 году, работал на войну в страшно секретном Радиотехническом институте, важнейшей части советского ВПК, мыслящего в категориях борьбы систем и обмена ядерными ударами. Что разрабатывал по части убийства Дмитрий Зимин — о том он не говорит, может и ничего, хотя вряд ли, но точно известно, что главным достижением его секретной жизни стало создание наземной стреляющей радиолокационной системы «ДОН —2Н», которая была сердцем системы ПВО — защиты от ядерного удара по Центральному региону страны.

Подонки, в мае 2015-го включившие его благотворительный фонд «Династия» в список «иностранных агентов» — подонки, не сделавшие и тысячной доли того, что он, Зимин, сделал для страны, понимали, что бьют больно, но не понимали, что это было не просто больно — мерзко и жестоко по отношению к человеку, для которого «иностранный агент» — это и бессудное обвинение расстрелянного отца, и оскорбление той идеи защиты страны, которой Зимин посвятил свою жизнь.

Он кричал — в прямом смысле кричал. Мой телефон разрывался от звонков, а я в этот момент вела передачу на «Эхо Москвы» — был вечер понедельника, и я не могла понять, что случилось, почему экран снова и снова высвечивал: «Дмитрий Борисович Зимин». Когда я перезвонила, он кричал в трубку : «Они! Меня! Меня! Объявили иностранным агентом! Меня!». И я подумала: какое счастье, что мой отец, тоже всю жизнь проживший в страшно секретной оборонке, не дожил до нынешних времен. Для Зимина, как и для моего отца, которые пережили одну войну и жизнь прожили в ожидание другой, еще более чудовищной, быть объявленными «иностранными агентами» — оскорбление почти не переносимое, невозможное, чудовищно несправедливое, ножом по тому, что никогда не зажило — пуля в затылок отцу, ни похорон, ни могилы, ни прощального письма.

К 2015 году, когда фонд «Династия»  объявили «иностранным агентом», фонд тратил ежегодно, в России, $ 12 млн. Это — ежемесячные стипендии (5400 руб. в месяц) и гранты (10 800 руб./месяц) ученым — физикам, поддержка талантов (19 тыс — кандидатам наук и 26 тыс — докторам наук), это гранты математикам, биологам, химикам. Это спонсирование учителей точных наук: только в 2014-м 500 учителей получили от «Династии» по 38 тыс руб. Это полумиллионные гранты научным кружкам, школам и конкурсам по всей стране. Это сотни переведенных научно-популярных книг и десятки — написанные российскими авторами. Это не Константиновский дворец и не яйца Фаберже, и не то, на открытие чего приезжает президент и другие высокие чиновники, это была ежегодная борьба за просветление, выстраивание барьеров мракобесию, слабая попытка защитить умы от ежедневной пропаганды во славу ненависти и войны. «Династия» была реинкарнацией его системы ПВО для мирного времени и в мирных целях. Зимин тогда просто не понял, что ему уже объявили войну, а «самострялюющей системы», в отличие от «Дона 2Н», у его «Династии» просто не было.

Мы познакомились, когда «Билайн» уже перестал быть компанией Зимина — защищаясь от наезда очередного «питерского», министра связи Реймана, которому нужны были частоты «Билайна» для создаваемого питерскими «Мегафона», он продал свое детище «Альфа—групп». Зимин совершенно не был похож на человека, у которого на счету несколько сот миллионов долларов: черная курточка, какую испокон веков носили старшие научные сотрудники, под стать ей черный портфельчик из тех, что дают бесплатно на всяких конференциях, речь много читающего человека, настороженный взгляд: уже тогда к нему выстраивалась очередь из просителей, мне же от него ничего, кроме интервью, не было нужно. Я задавала свои вопросы — в том числе и те, что сегодня никогда бы не задала, он раздражался, становился жестким, выстраивал стенку, но отвечал. Разговоры за обедом скоро вошли в привычку. Я не помню, чтобы он когда— либо говорил о крысячих бегах во власти, или о том, кто и что продал или, кто и на чем сделал деньги. Деньги вообще были каким-то странным приложением к Зимину. В его классической ученой голове — лысина в обрамлении волос  — деньги точно не находятся в том отделении, где живут нейроны, ответственные за их приумножение. Откровенно говоря, совершенно не понятно, как ему удалось создать успешный бизнес, вывести компанию — первую российскую компанию и вторую в истории России (если учитывать царские времена) — на нью-йоркскую биржу, выдержать конкуренцию в 1990-х и рэкет в 2000-х , не сесть, продать бизнес и сохранить хорошее имя — такое, что все только и произносят с придыхание — «ну это же Зимин!».

Я  не знаю, вкладывает ли он во что-то свои миллионы кроме как в бесконечные просветительские проекты. Я пишу «просветительские» — потому что так он сам всегда свои проекты определяет, категорически отказываясь даже думать, что деньги идут на что-то связанное с политикой. Ну, да, он как бы вне политики. Например, он хотел, чтобы была написана книга о всех тех судьях, кто принимали неправедные решения — будь то приговор Михаилу Ходорковскому, которого Зимин, один из немногих людей его круга и состояния, всегда защищал, или дело Магнитского, или Болотное дело. Или спонсировал проект по истории ГУЛАГа. Или придумывал — придумывает — варианты музея советской катастрофы ХХ века.

Впрочем, есть у Зимина и совершенно невинные проекты, осуществляемые его фондом « Московское время», который собирает и приводит в порядок старые фотографии (Зимин сам увлекается фотографией и всю жизнь собирает старые фотоаппараты) — например, сейчас на Крымском валу, в зале № 10 открылась сделанная фондом изумительная выставка «Династии московских меценатов», где есть стенд о династии Гучковых — родственников Зимина, как и династии самих Зиминых — Сергея Иванович Зимин, например, сын купца—старообрядца Ивана Зимина, был организатором и спонсором Оперного театра, в котором пел Шаляпин.

Политика —скорее прерогатива его сына, Бориса: когда в 2013-м году журнал The New Times оказался без владельца и денег, Борис Зимин был первым, к кому я пришла.

Зимин —старший политику не любит, была бы его воля, он и вовсе бы ее не касался. Впрочем, редко какой оппозиционный митинг обходится без Зимина: он никогда не выступает, но почти всегда приходит — вне зависимости, разрешена акция или нет.  Ощущение края жизни позволяет ему отсекать наносное, неважное — не потому, что ему плевать на житейские реалии, но потому, что в этом возрасте люди уже знают и умеют выстраивать иерархию важного. При этом он начисто лишен страсти к проповедничеству, сомневается в себе и своих выводах, переживает нынешнюю эволюцию России — не только  политическую, но еще больще — погружение ее в трясину мракобесия, пытается понять, какую слегу надо ему изобрести, чтобы нормальным людям было за что ухватиться и не утонуть.

Мне в жизни невероятно повезло: мне приходилось разговаривать, брать интервью, даже дружить с великими физиками и гуманитариями. Они были обременены потрясающими идеями и масштабными проектами, в центре которых, как правило, были они сами.

Дмитрий Борисович Зимин и в этом смысле уникален: его целью является не он сам, и не все человечество — общее благо в одной отдельно взятой стране.

Еще о Дмитрии Зимине:

«Дмитрий Зимин и философский пароход»

«О патриотизме и рабстве»

«Дмитрий Зимин: человек-династия»

«Династия» прерывается…»

Оригинал

Они, все-таки, больные. Больные конспирологией, которую сами и создают. «Альбац дружит с Володиным», читаю я в телеграмм-канале друга моего Ильи Барабанова. Дружит? Правда? Оказывается так была воспринята в некоем телеграмм-канале «Методичка» ( что это?) моя колонка «Это вы серьезно?». Дескать, Альбац в этой колонке выступила против бойкота и поддержала Слуцкого. Эй, конспирологи, голову совсем снесло? И друг мой Барабанов, что с Вами? Лишь сознание, совсем не дружащее с логикой, могло сделать такой вывод.

У The New Times нет корреспондентов в Думе, отзывать нам некого, но идея указывать везде, где упоминается Государственная дума, что это место, где оправдывают сексуальные домогательства, мне кажется очень хорошей. И если таким образом удастся заставить положить мандат хотя бы одного парашного товарища из числа тех, кто называет себя «избранниками народа» — я буду счастлива. Но ведь это — только один случай. А все остальные действия власти — исполнительной, законодательной, тоже отныне будет вызывать такой же дружный протест? Или бойкот — бойкотом, а темники по-прежнему будут исполнять?

Оригинал

13 марта 2018

Случай в Англии

Оригинал

Отравление экс-сотрудника ГРУ Сергея Скрипаля — это послание  российской элите: достанем любого 

2901018

Фото: youtube.com

История с отравлением в Лондоне экс-сотрудника ГРУ Сергея Скрипаля и его дочери многих заставила вздрогнуть. И не только потому, что история эта напоминает трагедию полковника ФСБ Александра Литвиненко, отравленного полонием-210 в том же Лондоне 12 лет назад, осенью 2016 года. И не потому, что подобных расправ за историю советского КГБ было немало — почерк, что называется, угадывается. Вот здесь о том вполне подробно: «Литерное дело».

Да, конечно, убивая Литвиненко, «чистильщики» с Лубянки тоже предельно наследили, но, как показывают материалы расследования, сделали это от непонимания, с каким веществом имеют дело, сам же способ убийства предполагал, что он, способ, уйдет в могилу вместе с полковником КГБ. Полоний, как известно, определили в самый последний момент: не догадайся врачи взять анализ мочи в последние 24 часа перед смертью Литвиненко, так и гадали бы, чем он был отравлен. Как только способ устранения был определен, английские спецслужбы тут же пошли по следу: определили кто, где, как, когда и откуда. Так след и привел в специальный закрытый институт в Москве, где и наработали этот самый полоний. А уж оттуда след повел на самый вверх — к тогдашнему главе ФСБ Николаю Патрушеву и его непосредственному начальнику, Владимиру Путину, утверждает в своем заключении английский судья Роберт Оуэн; тогдашний премьер-министр Кэмерон сообщил тогда же, что в заключении Оуэна нет ничего, что бы «не было бы уже известно правительству Великобритании», читай — спецслужбам Соединенного Королевства.

В случае со Скрипалем способ покушения долго искать не пришлось: нервно-паралитическое вещество — «novichok».

250 сотрудников британского отдела по борьбе с терроризмом уже идентифицировали 240 свидетелей и обнаружили 240 различных следов, сообщила в минувшую субботу, 10 марта, английская The Guardian. В тот же день российское посольство, как пишет та же газета, опубликовало претендующий на сарказм твит: «Какое совпадение! Оба, и Литвиненко, и Скрипаль работали на MI6. Березовский и Перепеличный были связаны с английскими спецслужбами. Детали расследования засекречены на основании того, что (относятся к вопросам) национальной безопасности». Что те, кому это адресовано — вероятно, английские полицейские и спецслужбы, — должны извлечь из этого твита российского посольства? Что покушение на Скрипаля было совершенно по тем же причинам, по каким был убит Литвиненко, — «предателя достанем из-под земли»? Или хотели подчеркнуть, что оба продолжали работать на противника, а потому против обоих действовали законы войны? Но тогда причем тут Борис Березовский,  или бизнесмен Александр Перепеличный ? Или как раз причем именно потому, что оба были бизнесменами? Или — коли твит, как пишет The Guardian, носит откровенно саркастический характер и выпущен в день заседания чрезвычайного комитета Соединенного Королевства — Cobra,  который собирается в экстренных случаях, когда речь идет о вопросах национальной безопасности, — то  понимать его надо обратно тому, что в нем написано? Однако, Литвиненко — да, работал на спецслужбы ряда стран Запада ( в частности, давал информацию по делу «питерской мафии» в Испании, разбирательство которого сейчас идет в Мадриде),  и Скрипаль  — да, был арестован в России как английский шпион. Тогда, что хотело сказать российское посольство? Или же мы должны признать, что там работают идиоты, которые, начав потреблять вискарь в пятницу, к субботе уже совсем плохи? А если потребляют, то чего бояться — высылки? А если ждут самого плохо — то есть, что отправят на Родину, то значит, понимают, что в деле Скрипаля есть российский след? Понятно, что Москва — если это была Москва — вряд ли предупреждала по кабелю посла: «Тук-тук, приготовьтесь, тук-тук, мы направляем чистильщиков ,тук-тук,  одного предателя убрать».

Но: 240 свидетелей и 240 следов, тут же определяемое нервно-паралитическое вещество — разве это не свидетельства того, что убийство (или покушение на него) хотели сделать максимально заметным?

Для кого — заметным? Для перебежчиков? Но в той же Англии уже много лет спокойно живет бывший полковник внешней разведки КГБ СССР Олег Гордиевский, который с 1974 года и вплоть до 1985-го, когда был вывезен англичанами из Москвы буквально за часы до ареста, работал на ту самую MI6 и заочно был приговорен трибуналом за государственную измену к расстрелу. А в США живет генерал Олег Калугин, которого многие в КГБ считали американским шпионом, — живет, консультирует Музей шпионажа в Вашингтоне, иногда читает лекции и во множестве раздает интервью, очевидно, не слишком опасаясь себя обнаружить. Да, действительно, в советское время КГБ считал необходимым достать любого и каждого, кто посмел уйти на другую сторону, — чтобы другим было неповадно. Потом, при Горбачеве и Ельцине, эта средневековая практика была прекращена, да и устранять пришлось бы многие десятки человек: только из одной резидентуры в Брюсселе после развала СССР ушли на Запад , как писали тогда СМИ, 23 человека.

Очевидно, что причиной страшного убийства полковника Литвиненко было не только то, что он был перебежчиком, — важнее, что он поставлял информацию на питерское окружение Владимира Путина и крайне резко высказывался непосредственно о президенте РФ.

Какую информацию поставлял MI6 66-летний Скрипаль, мы не знаем, но очевидно, что никакими военными секретами (ГРУ — военная разведка) он обладать уже не мог по определению — его раскрыли в 2004 году, а вывезли в Европу и обменяли на Анну Чапман и других девятерых российских шпионов в 2010-м.

Нет, в тихом парке английского городка Солсбери не просто убивали предателя — посылали сообщение всем тем, кто вздумает мазать грязью белые одежды отца нации, раскрывать информацию о деталях его личной, в том числе и материальной жизни — его и ближайшего окружения.

Задумайтесь: после объявления войны Западу, после предупреждения, что без России мира нет, Путин перепугал насмерть многие десятки очень, фантастически богатых россиян, которые зримо увидели, как их активы и собственность будут арестовывать западные спецслужбы, их счета, счета их детей и внуков — замораживать финансовые власти США и Европы, их компании, с таким трудом в последнее десятилетие отстроенные по (почти) западным лекалам начнут хиреть и чахнуть, лишенные кредитов, контрактов и западных технологий. Представили себе картинку? В день обнародования послания и объявления новой гонки вооружений Путин поставил большой и жирный крест на том, что санкции будут сняты, что жизнь вернется опять туда, в те времена, когда можно было делать деньги в России, а жить на Западе. И, главное, оказалось поставлено под удар самое важное: спрятанные там, на Западе, от глаз ФСБ и СК,  в сложных схемах, разработанных самыми дорогими западными адвокатами, состояния, которые должны перейти детям и внукам и тем обещать их владельцам практически бессмертие. Вот всем им посредством экс-сотрудника ГРУ Скрипаля и его несчастной дочери Юлии и послана весточка: шаг вправо, шаг влево — ничего конкретного, догадайтесь сами, но помните: мы у вас за спиной. И за спиной ваших детей — тоже.



Оригинал
08 января 2018

#Metoo а-ля рус

Оригинал — newtimes.ru

«Придет время, и никто больше не скажет «me too» (и меня тоже)», — сказала знаменитая телеведущая Опра Уинфри (Oprah Winfrey), принимая «Золотой глобус» за выдающиеся заслуги в кинематографе.

#Metoo — движение женщин США за свое достоинство и против права мужчин рассматривать их исключительно как средство удовлетворения своих сексуальных желаний здесь и сейчас — появилось в Сети в октябре 2017 года и с невероятной скоростью разошлось по англоязычному миру (впрочем, не только: если верить Wikipedia, истории под этим хештегом появились в 86 странах мира, включая Россию), отправив в отставку десятки известных людей — от киноолигарха Харви Вайнштейна и актера Кевина Спейси до сенатора-демократа Эла Франклина.

Триггером стали два расследования о сексуальных домогательствах в Голливуде, опубликованных в двух ведущих политических изданиях мира — The New York Times (3,5 млн подписчиков) и в еженедельнике The New Yorker, который у нас традиционно считается изданием для яйцеголовых — тем не менее у него 1,2 млн подписчиков.

Кстати, «Нью Йоркер» тоже пострадал: за насилие в отношении женщины был уволен главный политический журналист издания, Райн Лизза (Ryan Lizza) (он категорически отрицает все обвинения), чьи расследования о закулисье вашингтонской политики принесли Нью Йоркеру тысячи — если не сотни тысяч — подписчиков.

Впрочем, реальным триггером стало, конечно же, избрание президентом США человека, который хвастался, что может залезть в трусы любой приглянувшейся ему женщине и о котором известно, что для него особый спорт — завалить жену друга.

У нас к этой истории принято относиться в диапазоне от снисходительного похлопывания по известно чему — «бедные бабы, теперь их и за попку ущипнуть нельзя» — до любопытствующего: «и кто же следующий за Вайнштейном?» В качестве гарнира прилагаются рассуждения о презумпции невиновности («Людей увольняют без всяких доказательств»), забывая (или не зная?), что это презумпция уголовного, а не административного права, или о политической подоплеке — де тяготеющей к демократам Голливуд таким образом отыгрывается на победивших республиканцах (абсолютное большинство уволенных мужчин скорее тяготели к демократам).

Между тем стоило посмотреть любую из рождественских видеотрансляций, чтобы понять масштаб этой проблемы для России: это мир мужской власти, не допускающий ни йоты зловредного влияния западного мира с его женщинами — священниками, пасторами, раввинами, лидерами конгрегаций. Важнейшая сфера жизни — а в России (как, к слову, и в мусульманском мире) это контроль над умами (вспомните километровые очереди к мощам, как, в свое время, такие же — к мавзолею) — находится под тотально мужским администрированием: женщинам в этом видеоряде отведена одна и только одна роль — роль смирения, молчаливого признания своего подчиненного положения. Присутствие в правительстве вице-премьера Ольги Голодец или министра здравоохранения Вероники Скворцовой никого не должно обманывать, как и женские лица руководства Центрального банка или главы ЦИК — женская эмоциональность Эллы Александровны Памфиловой, когда она отказывала в регистрации кандидатом в президенты Навальному, лишь подчеркивала всю меру ее зависимости от решений, принимаемых не ею, но в том главном и исключительно мужском мире, столь блистательно (и пророчески) описанном в «Дне опричника» Сорокина. Кстати, и Навальный — в том, что называется body language, — не обошелся без сексизма, очевидно, это в подкорке, на уровне инстинкта: принять отказ от женщины? Невозможно!

Причины очевидны — четко, без эвфемизмов и экивоков они были изложены в работе знаменитого теолога и феминистки Мери Дели (Mary Daly) Beyon God The Father (смысловой перевод титула — «Отвергая концепцию Бога-Отца»). А именно: мужская доминанта в политической и общественной жизни базируется на представлении, что Всевышний непременно имеет мужское лицо, хотя каково оно — не знает никто. Я ни в коем случае не хочу влезать в теологические споры («все апостолы Иисуса были мужчины» vs «Петр в Послании к Римлянам (16:1) упоминает женщину — дьякона»), хотя и не могу не заметить, что ни в одном из священных для авраамических религий текстов, кажется, нет указаний на божественный примат мужского над женским (ну не считать же за таковой признание, что первый человек, Адам, был гермафродитом); это дань политической и социальной традиции, которая институализировалось отнюдь не на сакральном, но на вполне животном представлении — праве сильного, хищника, подминать (поедать) все вокруг.

Опра Уинфри, принимая «Золотой глобус», рассказала историю афро-американки, Реси Тейлор, которая умерла 10 дней назад. В 1944 году она была похищена и изнасилована белыми мужчинами. Преступники угрожали убить ее, если бы она рассказала о случившемся правоохранителям, но Тейлор, несмотря на все страхи, подала заявление в полицию, однако закончилось это пшиком — те, кто ее изнасиловал не были привлечены к ответственности. Опра оптимистично заключила, что теперь, в том числе и благодаря движению #Metoo,  это больше не может случится. В США — возможно. А в России?

Сколько женщин в России могут рассказать про изнасилование на работе и дома? Миллионы. Сколько вспомнят, как наваливается на тебя эта мерзкая туша, закрывающая рукой рот и вползающая в тебя желеобразной плотью? Сколькие из моих коллег, работавших на войне в Чечне, припомнят ужас от необходимости пройти через блок-пост федеральных войск или негаданность оказаться один на один с местным мачо в гостинице, скажем, в Назрани — спасибо тогда депутату Государственной думы Алику Осовцову, который снял с меня там одного такого кавказского воина, убежденного, что женщина-журналист из Москвы мечтает отдаться вайнаху. Впрочем, что — мусульманский Кавказ: когда в двадцать один год я пришла работать в здание газеты «Известия», мужики, золотой фонд советской журналистики, делали там ставки: кому первому удастся меня затащить в постель (никому), а отказ выслушивать комплименты главного редактора про мою шею и грудь стоили мне немалых проблем в другой, не худшей советской газете. С тех времен мало что изменилось (не для меня — мои проблемы успешно решают мои 59 лет): разговоры про то, как та или иная женщина «делает карьеру передком», — общее место. Потому что убеждение, что половые признаки у женщин работают лучше, чем мозги, — почти универсально даже среди самых либеральных и интеллектуально развитых представителей российского мужского сообщества.

Оригинал

Оригинал — на сайте Newtimes.ru

Надо признать: за многие последние месяцы это редкий для нынешней власти умный ход.

И действительно: 10 месяцев подряд Кремль был вынужден пассивно наблюдать, как Навальный набрасывает политическую сетку от Москвы до самых до окраин, мобилизует молчащие ранее регионы, выводит на несанкционированные митинги молодняк, который всегда и везде является мотором перемен, и — ничего не мог с этим поделать, несмотря на аресты, сроки и Росгвардию. А тут еще оказалось, что народонаселение моложе пенсионного возраста перестало смотреть пропагандистские передачи, переключилось на YouTube, и, следовательно, те инструменты, которые так отлично работали еще три года назад, сейчас работать перестали.

И вот тут-то в воспаленном мозгу прагматиков — Кириенко ли это был, или Песков — авторство нам не известно, родилась эта идея: Собчак!

Умная, талантливая, молодая, с миллионными аудиториями в социальных сетях, при этом — выброшенная как рыба на песок с федеральных каналов после выступления на Сахарова и шествий в Астрахани в 2012-м, амбиций и энергии — город запитать. Что надо сделать? Правильно: перекинуть провода, точнее — перевести вектор интереса тех, кто сейчас следит за тем, дожмет Навальный Кремль или нет, зарегистрируют его как кандидата или нет, посадят или нет, в другую сторону, туда, где «я, Ксения Собчак, ваш кандидат против всех».

А что? Свежо, смело, неожиданно. Самым разным людям — от пресс-секретаря президента до Познера и Ходорковского — понравилось. В затхлом мире российской политики, где все пространство сузилось от Тверской (или Марсового поля в Питере) — до камеры изолятора временного содержания, действительно появился интересный объект для наблюдения.

Полностью мнение Евгении Альбац — на сайте Newtimes.ru

Дорогие друзья, десятого сентября в Москве выборы муниципальных депутатов.
Только от нас зависит, как будет управляться наш город, поэтому абсолютно необходимо прийти и проголосовать за своего депутата.

Потому что в противном случае вам останется только плакать и бесконечно лить слезы по поводу того, что вас никто не слышит.
Если вы проголосуете за депутатов, они будут обязаны слушать вас.

2761476

Дорогие наши читатели, Вы держите в руках последний бумажный журнал THE NEW TIMES/Новое Время — во всяком случае, на ближайшие месяцы. Деньги кончились, мы вынуждены приостановить выход журнала — до тех пор, пока не решим финансовые проблемы, либо — не закроемся вовсе.
Пока мы будем продолжать работать на сайте newtimes.ru — он будет в открытом доступе.

Мне горько писать эти слова: 10 лет The New Times работал для вас, стараясь предоставить вам информацию, аналитику, репортажи, расследования. 10 лет, несмотря на все сложности, проблемы, угрозы, мы оставались абсолютно независимым СМИ, независимым от любых интересов — государственных, олигархических, местных, от лоббизма самого разного рода.

Мы писали о политике, экономике, о закулисье власти и жизни оппозиции, для нас не было запретных тем и у нас не существовало внутренней цензуры. Главным нашим цензором был наш адвокат Вадим Прохоров, который пытался нас защитить от потенциальных исков и карающего меча госорганов.

Однако были случаи, когда не печатать материал было нельзя — как в случае с материалом «Из Калуги с джихадом»; не напечатать его было бы нарушением того, ради чего, собственно, и существуют СМИ, — реализовывать право сограждан на всю полноту информации, как гарантирует то наша Конституция; это был риск, мы на него сознательно шли и получили за это по полной — впереди суды и прочие удовольствия.

***

Последние 4 года у The New Times не было хозяина — журнал принадлежит НКО, The New Times Foundation, в уставе которого записано, что журнал является собственностью гражданского общества России, его читателей и подписчиков. В этом были и есть свои очевидные плюсы — посмотрите, что происходит с одним известным медиахолдингом и его замечательным журналистским коллективом, который уже второй год подряд передается из одних лояльных рук в другие, еще более лояльные; или с известным журналом, в котором фамилии близких к власти олигархов вычеркиваются из имеющих негативную коннотацию рейтингов; или с газетой, которая когда-то была символом новой журналистики, а стала эпитафией над ней…

СМИ растащены по государственным, квазигосударственным или окологосударственным квартирам, где у каждого свои «двойные сплошные», которые нельзя пересекать, фамилии, которые нельзя называть, госкорпорации, которые не следует задевать.

Мы этих проблем не знали.

Но у независимости была и обратная сторона. Журналистика стоит денег, хорошая журналистика стоит больших денег.

Заработать на рынке рекламы мы не могли: рекламодатели — от руководителей агентств (которые почти все были нашими читателями и подписчиками) до руководителей компаний и банков — объясняли нам, что дать нам рекламу — это «публично заявить, что ты поддерживаешь оппозицию Путину». Хотя я и не знаю человека, который пострадал бы за то, что давал нам рекламу, интервью или содействовал в какой-то другой форме.

«У тебя вражий журнал», — сказал мне один крупный государственный чиновник, объясняя, почему говорить со мной два часа с глазу на глаз — может, а сказать то же самое в интервью — нет. Но perception is reality — представление о реальности часто становится самой реальностью, перебить это предубеждение нам не удалось, убедить, что мы являемся просто независимым, неподцензурным СМИ, — не получилось, рекламодатели и те, кто за ними стоят, особенно на сегодняшнем падающем и скукоживающемся рынке, услышать не захотели.

2761516

В центре — обложка самого первого номера The New Times — 12 февраля 2007 года. Слева — обложка номера, который вышел накануне президентских выборов, 27 февраля 2012 года. Справа — тот самый номер от 13 марта 2017 года, за который нам прилетело «письмо счастья» от Роскомнадзоре

Тяжелый удар по нашему финансовому положению нанесла политика ликвидации или переформатирования киосков, включая киоски прессы в наиболее оживленных местах Москвы и ряда других городов: целые сети распространения либо обанкротились, либо закрылись, а те, что остались, перебиваются с хлеба на воду. А потому часто решают свои проблемы за счет нас, издателей. Распространительские конторы должны нам миллионы рублей, мы выигрываем суды, приставы приходят с исполнительными листами и — утыкаются в закрытые на замок железные двери. Мы подавали заявления в правоохранительные органы, следователи приезжали, задавали вопросы, понятливо кивали головой и — отказывали в возбуждении уголовного дела. К слову, эти проблемы известны и провластным печатным изданиям: кому-то из них наличие административного ресурса помогало справляться с недобросовестными контрагентами, кому-то — нет. Но их проблемы решает бюджет или назначенные в помощь банки и олигархи. Такой опции у нас по определению не было и быть не может.

Что касается регионов, то там попадание в киоски или на стенды магазинов находится в прямой зависимости от позиции губернатора и его администрации. Был в городе X губернатор либеральных взглядов — журнал был в киосках, сменился — не стало и журнала. Читатели между тем продолжали спрашивать, тогда киоскеры стали вывешивать объявления: «Нью Таймз» запрещен правительством» — так было, например, в Санкт-Петербурге.

«Это политика медленного удушения журнала», — написал мне один квалифицированный читатель и был абсолютно прав.

Ровно поэтому в январе 2017 года мы ушли из розницы — дорого, муторно, а на выходе — шиш.

Мы надеялись на вас, наших подписчиков.

Я честно писала в ноябре прошлого года, во время подписной кампании на 2017 год: «20 тыс. подписок практически обеспечили бы нам следующий год, 15 тыс. — заставят идти с протянутой рукой к спонсорам, но это терпимо. 10 тыс. — жизнь становится значительно сложнее. Меньше 10 тыс. — боюсь, мы не дотянем до конца 2017-го».

Мы набрали без малого 6 тыс. платных подписчиков, из них 3 тыс. — на бумажное издание, остальные — на электронную версию журнала плюс — сотни подписчиков на версию для планшетов и через различные электронные системы.

И это при том, что исследования показывают: каждый номер журнала читают более 100 тыс. человек, а наша группа в том же Фейсбуке составляет 118 тыс. человек. Но, к сожалению, существует масса вариантов, в том числе каналы в мессенджерах, которые позволяют распространять и читать журнал бесплатно.

Кто-то говорит, что «бумага умирает», однако вся качественная журналистика в мире продолжает выходить на бумажных носителях — от The New York Times в США до The Guardian в Великобритании (к слову, газета убыточна) от Le Monde во Франции до Süddeutsche Zeitung в Германии и т.д. Более того, в последние месяцы тиражи The New York Times и The Washington Post растут, и растут в том числе за счет подписок на бумажные версии.

Хотим мы этого или не хотим, но выход издания на бумаге — это своего рода знак качества: напечатано — подправить, «отфотошопить» уже нельзя. Не случайно возвращаются на бумажные носители и издания, которые пытались выходить исключительно в электронном виде, — например, Newsweek. Хотя, конечно, полноценное издание СМИ и на бумаге, и в интернете требует значительно больших журналистских и прочих ресурсов — отсюда тенденция устанавливать pay-wall на доступ к сайтам качественных изданий. Да, информация должна быть общедоступна, но кто-то должен платить зарплаты, финансировать командировки в горячие точки, оплачивать телефоны, интернет, серверы и прочее, прочее, что выливается в десятки миллионов рублей каждый год.

***

Кто?

Помимо рекламы (а ее нет — см. выше — и не будет), это либо хозяин, либо — подписчики и спонсоры.

Хозяин — тут все понятно. Хозяевами качественных СМИ сегодня являются: Алишер Усманов (ИД «КоммерсантЪ»), друг Путина Юрий Ковальчук (пакеты во многих телеканалах плюс газета «Известия»), нефтяник Григорий Березкин («Комсомольская правда» и скоро, судя по всему, холдинг РБК, включающий в себя кабельный телеканал, газету, журнал и, что очень важно, новостную ленту; за РБК, не исключено, последует и Forbes), а также те, кто предпочитают держаться в тени, но у кого есть свои медийные привязанности — от металлурга Дмитрия Босова до главы госкорпорации Сергея Чемезова. Есть, конечно, и исключительные случаи — Александр Винокуров и Наталья Синдеева («Дождь», Republic.ru), перед которыми только и остается что снять шляпу.

Что касается спонсоров… Мы очень благодарны тем, кто все последние четыре года помогал журналу, — прежде всего Дмитрию и Борису Зиминым. Однако у самых стойких сторонников свободы слова наступает усталость и разочарование, многие уезжают за границу, многие продают свои бизнесы и предпочитают менее стремную жизнь там, где налоги выше, норма прибыли ниже, но где нет страха, что завтра день начнется с обыска, а послезавтра окажешься в камере без горячей воды и лишней смены белья.

Жизнь за границей смещает интересы, информация о том, что сегодня пришли к Серебренникову, завтра решили проверить Учителя, там арестовали губернатора, тут взяли под стражу главу компании, и все это вкупе со скрепами, государственной религией и насмешкой над частной собственностью под именем «реновация», — такая информация начинает со временем утомлять. Особенно когда есть другая — о том, например, как журналисты отслеживают каждый шаг, каждое слово, каждый чих президента, и им за то не меняют владельца.

В конце концов, сколько можно ждать, когда наступит желаемое завтра.

В результате в России абсолютное большинство медийных проектов оказалось под контролем назначенных на Старой площади и в Кремле хозяев: во власти не дураки, они понимают, что в выборный год надо соблюсти некоторые приличия, не требовать от всех петь здравицу, тем более что у ресурсного пирога идет свалка, и сводить счеты игроки будут на просторах качественных, но зависимых СМИ.

Независимых остаются единицы, и круг их сужается.

Так сторонники либерального, демократического развития России шаг за шагом все эти 17 лет отдавали пространство свободы и пространство свободы слова в частности.

Мы держались, сколько могли. Но делать журнал без денег нельзя.

***

Пока мы будем продолжать работать в интернете — на сайте newtimes.ru.

Если удастся собрать средства — снова начнем выпускать журнал, хотя, не исключено, и в другом формате. Тогда подписка тех, кто уже заплатил до конца года, будет просто пролонгирована.

Кто захочет, чтобы мы вернули деньги сейчас, — пришлите нам письмо со словом «возврат» в поле «предмет письма».

В качестве компенсации мы готовы предложить нашим подписчикам и другие варианты: например, комплекты журнала за любой выбранный вами год, или электронный архив, или наши знаменитые обложки в рамке с автографами ваших любимых журналистов. Пишите нам на  newtimes2017@newtimes.ru

Простите, что не вытянули, — нам очень горько.

Будем живы — еще увидимся.

Искренне Ваша,

Главный редактор и генеральный директор The New Times

Оригинал

Дорогие друзья,

Я благодарна всем, кто уже подписался на The New Times/Новое Время.

И я — мы все — ждем новых подписчиков, потому что собранных пока денег нам не хватит даже до весны.

В целях снижения издержек, мы приняли решение: журнал больше не будет поступать в розницу.

После ликвидации киосков в самых людных местах, в том числе в переходах, в метро и у метро, сети распространения резко подняли цены за все: за доставить, за выложить, за продать. А мы, соответственно, несем убытки, которые в нынешней ситуации позволить себе больше не можем.

На некоторое время мы сохраним бумажный журнал в киосках на вокзалах и в аэропортах. Но это — временное решение.

С первого номера 2017 года, который выйдет 23 января, мы будем печатать ровно столько экземпляров бумажного журнала, сколько у нас будет подписок, плюс — несколько сот экземпляров для киосков на московских вокзалах.

Таким образом, подписка останется единственной возможностью читать тот журнал, к которому вы привыкли.

Мы по-прежнему будем выпускать электронную версию журнала, которая является полной копией бумажного журнала только в PDF — файле у вас на экране компьютера, телефона (сайт полностью адаптирован для смартфонов) или планшетника (мы постоянно обновляем версии для iPad и Androids). Но электронная версия доступна только для подписчиков.

В феврале 2017 года журналу The New Times/Новое Время исполняется 10 лет.

За эти 10 лет вокруг нас постепенно образовывалась пустыня, один за другим закрывались издания, «гребаная цепь» сметала главных редакторов.

Мы пока держимся — держимся благодаря вам, нашим подписчикам.

В будущем, 2017-м, году на вас вся наша надежда.

Есть вы — есть и мы, нет вас — нет и нас.

20 тысяч подписок практически обеспечили бы нам следующий год, 15 тысяч – заставят идти с протянутой рукой к спонсорам, но это терпимо. 10 тысяч – жизнь становится значительно сложнее. Меньше 10 тысяч – боюсь, нам не выжить.

Пожалуйста, подпишитесь, подарите подписку своим родственникам, перешлите это письмо своим друзьям.

Потому что The New Times/Новое Время — действительно, одно из последних независимых изданий России, которое не принадлежит ни власти, ни приближенным к власти корпорациям в погонах и без.

Мы в прямом смысле слова — ваши, журнал наших подписчиков.

Вот линк, нажмите;на него.


Искренне —

Евгения Альбац

Главный редактор & CEO

The New Times

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире