a_ivanchik

Аскольд Иванчик

31 января 2014

F
В эти дни я, как и многие, постоянно думаю о блокаде Ленинграда — не только потому, что на днях отмечали юбилей ее снятия, но и потому, что неловкое высказывание телеканала «Дождь» на эту тему стало поводом для его травли.

Для меня и моей семьи блокада — очень важная личная тема. Моя мама, родившаяся в 1938 г. в Ленинграде, осталась в блокаде со своей семьей, и была там до конца. Там же остались и многочисленные родственники, которые умерли почти все; умер и мамин брат.

Почему выжили моя мама и бабушка, рассказывает семейная легенда; за точность деталей я не поручусь, но во всяком случае так эта история воспринималась и передавалась в семье. Мой дед прошел от начала до конца три войны: сначала финскую, потом Отечественную (с первого дня), а потом его еще и отправили воевать с японцами. При этом войну он как начал, так и закончил рядовым, хотя имел немало боевых наград, включая «Красную звезду» и медаль «За отвагу».

Ему сказочно повезло — из солдат его возраста выжили очень немногие. Во время блокады он оказался на Ленинградском фронте, на Пулковских высотах. Соответственно, добраться до города и семьи было вполне возможно — хотя, конечно, трамвай до самого фронта не ходил, вопреки известным стихам Веры Инбер. Разумеется, для такого посещения надо было иметь увольнительную, а они давались редко и за особые заслуги; одна из таких увольнительных, заслуженная настоящим подвигом, и спасла моих маму и бабушку.

В какой то момент на нейтральной полосе между немецкими и советскими окопами оказался подбитый легкий танк. Ходовая часть у него была разбита, но башня с пушкой осталась целой — ценная вещь, особенно в условиях нехватки оружия и боеприпасов на блокадном Ленинградском фронте. Командир предложил сформировать группу добровольцев, которая ночью должна была подползти к подбитому танку, демонтировать то ли пушку, то ли всю башню, и притащить ее к своим окопам. Группа должна была состоять из четырех человек, а в награду каждому полагалось три дня увольнения и килограмм хлеба. Понятно, что добровольцами вызывались стать те, у кого семьи были в городе, и недостатка в них не было.

Первые две группы погибли целиком, мой дед оказался в третьей, которой удалось выполнить поставленную задачу и получить награду.Появление деда с хлебом моя мама хорошо помнила, хотя в этом возрасте события редко удерживаются в памяти — принесенный хлеб в буквальном смысле спас их, уже начавших «доходить». Вероятно, деду выдавались и другие случаи подкормить семью из своего солдатского пайка. Уверен, что если бы его убили во время той вылазки, или позже, то не выжили бы и мои бабушка и мама.

Я думаю, из сказанного понятно, почему все, связанное с блокадой, для меня очень важно, и, конечно, опрос «Дождя» и последовавшая за ним полемика не прошли мимо моего внимания.

Формулировка самого заданного вопроса «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» кажется мне крайне неудачной и даже невежественной, поскольку строится на ложных презумпциях и подразумевает ложные альтернативы.

Такая формулировка имеет в виду, что во-первых, захват или незахват города немцами зависел прежде всего от решения советского командования, а не от соотношения сил на фронте, а также и от принятого самими немцами решения город не брать, экономя силы для более важных с военной точки зрения операций.

Во-вторых, она подразумевает, что сдача города привела бы к спасению его жителей, что совсем не очевидно. Но об этом уже написали многие, и не об этом я хочу сказать, а о том, откуда взялся сам вопрос в такой формулировке.

Мне кажется, что здесь не было стремления эпатировать, как показалось многим — наоборот, такая постановка вопроса вполне традиционна и прямо вытекает из обычной советской точки зрения на блокаду. Ее представляли как пример массового героизма советского народа: защитники города, включая все его гражданское население, сознательно жертвовали своими жизнями, чтобы не позволить Гитлеру захватить «колыбель трех революций», город Ленина, имеющий особое символическое значение для советской Родины, и тем одержали моральную победу над фашистами.

То есть человеческие жизни были здесь сознательно обменены на символ. Именно из такого понимания событий исходили и журналисты, придумавшие вопрос: они просто хорошо усвоили школьный курс истории.

В самом деле, если так понимать блокаду, тоих вопрос напрашивается: а стоила ли символическая ценность реальных человеческих жизней, гибели людей, умиравших медленно и мучительно? Неудивительно поэтому, что вопрос в близкой формулировке, как выяснилось, содержится и в официальном учебнике истории, настолько он очевиден для современного человека.

Конечно, такой вопрос возникали раньше, в первую очередь у тех, для кого блокада — часть биографии: насколько оправданы были те огромные жертвы, который принесли мы и наши семьи, тем более, что в действительности не мы жертвовали, а нами жертвовали (уж это-то блокадники знали всегда)?

Однако, на мой взгляд, этот вопрос, при всей его очевидности, ложный, потому что ложна и породившая его официальная интерпретация блокады, появившаяся к тому же далеко не сразу: во время и сразу после войны ленинградские ужасы предпочитали замалчивать. Для того, чтобы эту тему обсуждать содержательно,следовало бы отказаться от мифологизированной версии истории, подразумевающей массовое самопожертвование для защиты города Ленина, и задаваться совсем другими вопросами.

Например, были ли у советского командования военные и логистические возможности уменьшить потери гражданского населения или эвакуировать больше жителей, чем это было сделано? Насколько большое влияние на смертность от голода оказало бы более справедливое распределение продовольствия в осажденном городе (например, отсутствие специального снабжения партийной верхушки и ее обслуги) — даже отвлекаясь от моральной стороны дела? Была ли возможность не допустить блокады, и если да, почему этого не было сделано?

Действительно ли планы немецкого командования по отношению к Ленинграду отличались от планов по отношению к Киеву, Одессе и другим крупным оккупированным городам, и если да, то почему, и было ли об этом известно советскому командованию? Действительно ли немецкое командование рассматривало Ленинград как важную военную цель, или, наоборот, решило город не брать и не держать на этом фронте значительных сил, и в какой момент было принято это решение?

Была ли возможность снять блокаду раньше, что как раз наверняка спасло бы множество жизней, и если да, то почему это не было сделано? Диктовалась ли оборона Ленинграда идеологическими и символическими мотивами, или это интерпретация, появившаяся post factum?

Есть много и других вопросов — но на содержательные вопросы, разумеется, нельзя ответить в форме социологического опроса — так что по таким темам и не стоит организовывать опросы.

В любом случае, ни в этих вопросах, ни в тех, что задавались на «Дожде», нет никакого кощунства и оскорбления памяти погибших. Напротив, стремление разобраться в том, что происходило на самом деле 70 лет назад, пусть и не всегда умелое — свидетельство уважения погибших и их потомков, живого интереса к их судьбе, который не ограничивается повторением когда-то заученных готовых формул.

Кощунством является то, что эта тема используется для достижения совершенно посторонних политических целей — дискредитации, ущемления или закрытия неугодного телеканала. Непредвзятому наблюдателю очевидно, что вопрос «Дождя» — не причина его травли, а только повод для нее: в последнее время звучали и гораздо более скандальные высказывания об Отечественной войне, на которые никакой реакции не последовало.

Использование памяти погибших как дубины в политической борьбе — это и есть настоящее кощунство и цинизм. И вдвойне так, если блокаду используют для этих низких целей ленинградцы — для таких людей, похоже, нет ничего святого.
Получила продолжение скандальная история с проф. И.И. Абылгазиевым, полковником запаса, бывшим главным федеральным инспектором в г. Москве, который недавно стал и.о. директора ИСАА МГУ, а заодно является членом экспертного совета ВАК и председателем международного экспертного совета РГНФ.
Его докторская диссертация привлекла внимание Диссернета, о результатах анализа которого уже сообщали СМИ: «Оказалось, что основой его докторской диссертации стали скомпилированные куски из нескольких чужих диссертаций и других источников».

Реакция И.И. Абылгазиева на разоблачения прессы была нестандартной: он не стал отмалчиваться, а собрал ученый совет ИСАА и попросил проголосовать по вопросу о доверии ему.
Запись заседания ученого совета выложена в интернете.

Сначала прошло обсуждение, из которого слушатели узнали о важности изучения проблем советского интернационализма и солидарности, которыми занимается директор, о том, что близкие идеи бывают в разных диссертациях, о том, что совершенно неважно, насколько хороший ученый директор, если он хороший администратор, а также и о том, что «кампания в СМИ» — это интриги против В.А. Садовничего и на них не стоит обращать внимания.
Была также высказана смелая гипотеза о том, что отдельные части еще не опубликованной диссертации проф. Абылгазиева были выкрадены врагами и спешно опубликованы или защищены ими до того, как тот успел завершить свой труд. Так выступили, в частности, бывший директор ИСАА тюрколог М.С. Мейер и вьетнамист Д.В. Деопик, что несколько неожиданно: оба имеют репутацию приличных людей. Напротив, зав. кафедрой Китая К.М. Тертицкий и зав. кафедрой Южной Азии А.А. Вигасин заметили, что обcуждается не деятельность и.о. директора как администратора, и даже не научные проблемы, а его обвинения СМИ в том, что «нынче называется вежливо «некорректными заимствованиями», а прежде называлось грубо научным воровством. Не близость идей, а совпадение текстов». Поэтому, прежде чем голосовать о доверии, они предложили разобраться и официально установить, насколько обоснованы обвинения СМИ. Тем более, что в МГУ для этих целей существует специальное подразделение, в которое они уже, собственно, и обратились с соответствующим предложением. Примерно о том же говорил М.С. Гельфанд, выступавший в качестве руководителя именно этого подразделения – отдела научных экспертиз.

Увы, эти призывы не были услышаны, и вопрос о доверии был поставлен на тайное голосование.
Результаты: 21 член совета доверяет директору, 10 не доверяют, 7 бюллетеней недействительных.

Ну что же, на это позорище российские востоковеды шли с открытыми глазами.
Никто из них не может сказать, что не знал, за кого голосует. Более того, голосование было тайным, и можно считать, что директора себе ученый совет ИСАА выбрал свободно, никто не может ссылаться на то, что он был навязан сверху. То есть профессора ИСАА сами, прекрасно понимая, что делают, решили, что отставной чиновник со скомпилированной диссертацией (зато настоящий полковник) достоин руководить одним из двух главных российских центров, где учат будущих востоковедов. Такое вот самоуправление ученых.

Впрочем, история еще не кончилась.
Однако тем 17 членам совета, кто не голосовал тайно за доверие товарищу полковнику, и тем более тем двум (!), кто открыто предлагал разобраться с его диссертацией, теперь приходится надеяться не на коллег, объединенных общими представлениями о научной этике, что было бы естественно, а на здравый смысл начальства и его нелюбовь к скандалам. По крайней мере, вопреки ожиданиям, проф. Абылгазиев не избавился от обидной приставки и.о. до Нового года. Ректор пока отложил его утверждение – возможно, в ожидании того, не уляжется ли скандал.

О корпоративной репутации МГУ лучше помолчать.
Однако, при всей приверженности традиционному университету, неизбежно вспоминаешь в связи с этим о Высшей школе экономики, которая недавно вышла из подобной ситуации гораздо более достойно.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире