09 сентября 2012
Z Непрошедшее время Все выпуски

Эрмитаж. Годы блокады


Время выхода в эфир: 09 сентября 2012, 08:35

818347
Елена Максимова(справа) с подружкой 22 июня 1941года. Петергоф.

818348
Анна Максимова, мать Елены и жена Михаила Максимова

818349
Елена Максимова, 1959г. выпускной класс

818352
Михаил Максимов, весна 1945г.

818351
Елена Петрова (Максимова) 1964 год, София

М. ПЕШКОВА: Вчера, 8 сентября, 71 год назад сомкнулось кольцо Ленинградской блокады. «Они не знают правды о нас, они говорят как о фильме « Светлый путь»,— так писала в дневнике Ольга Берггольц, когда по линии Союза писателей поехала в Москву рассказать о том, что было в Ленинграде в годы блокады. Именно о блокаде говорили с историком, ведущим научным сотрудником Эрмитажа, Юлией Кантор, во время недавней встречи в Эрмитаже, куда приходят множество писем, среди которых письмо из Болгарии от Ленинградской девочки. В самую лютую зиму, вместе с мамой пережившую бомбоубежище Эрмитажа. Рассказывает Юлия Кантор. Как случилось так, что эти материалы оказались в Эрмитаже? Что это было? Материалы, которые интересовали ту девочку, жительницу, которая была ребенком в подвалах Эрмитажа.

Ю. КАНТОР: В вопросе есть ответ. В огромном архиве Эрмитажа, где хранятся самые разнообразные материалы с момента его основания, еще как Императорского музея, потом как Государственного Эрмитажа. Хранится все, что связано с деятельностью Эрмитажа в разные эпохи, конечно, и в связи с блокадой. У Эрмитажа есть документальные материалы, связанные с бытованием бомбоубежища, которое в Эрмитаже существовало в течение всей войны. Главным образом, в течение блокады, т.е. с 41 по 44 год. Поскольку Эрмитаж самое знаменитое в культурном и искусствоведческом плане здание, но и в политическом тоже. Здание, которое имеет огромные подвалы с толстенными стенами, с тяжелыми сводами, пуленепробиваемыми. Это огромная подземная территория, то было решено, совершенно справедливо, что спасаться от бомбежек нужно под сводами этих залов, над которыми Эрмитаж. В этом здании в течение всех блокадных зим и лет блокады обитало огромное количество людей, отнюдь не только сотрудников Эрмитажа. Документы о тех, кто был в этом бомбоубежище Эрмитажа, естественно, сохранились в нашем архиве. Естественно, потому что это пропуска, списки, все, что связано с функционированием такого сложного института, как бомбоубежище. Елена Михайловна Петрова, написавшая нам. К нам на сайте и обычной почтой часто приходят самые разные письма с самыми разными вопросами. Елена Михайловна написала письмо с просьбой посмотреть документы, подтверждающие то, что она была со своей мамой в блокадном бомбоубежище Эрмитажа, соответственно, она была эвакуирована. Эвакуирована она была позже, как мы уже выяснили. Естественно, такие материалы нашлись, даже пропуск, номера карточек, которыми пользовались на территории музея. Наши архивисты, сотрудники, найдя документы по ее девичьей фамилии: не Петрова, а Максимова, что нас сначала никак не насторожило. Мы эти документы отослали в Софию. Поскольку она писала, что много лет, выйдя замуж в студенческие годы за болгарина, живет в Софии. В прошлом году пришло еще одно письмо от Елены Михайловны, во-первых, о том, что благодаря найденным документам она смогла получить знак жителя блокадного Ленинграда. Это памятный знак, который каждому ленинградцу дорог. В посольстве России, в Софии, ей этот знак был вручен. Относительно недавно Елена Михайловна была в Петербурге с группой соотечественников, живущих в Софии в поездке по памятным местам. Это Пискаревское кладбище, Царское село с Янтарной комнатой, ну, и т.д. Она написала, что она хотела бы побывать в Эрмитаже, но не только в Эрмитаже, но и в подвалах Эрмитажа, чтобы вспомнить свое военное детство. Разумеется, в такой просьбе мы не могли ей отказать. Вот, мы с Еленой Михайловной ходили по этим же сводами, сейчас имеющими абсолютно другой вид. Они покрашены. Там аппаратура, связанная с климат контролем, вентиляция и т.д. и с прочими техническими структурами, обслуживающими наш музей. Время оживало по мере того, как мы ходили под этими сводами. Елена Михайловна с фотографической точностью говорила, что под этими сводами жила такая-то семья. «Нам с мамой не хватило место в нише, наш топчан стоял в проходе». Она вспоминала и об академике Орбели, который был с эрмитажниками. Вспоминала, как он вбежал в бомбоубежище со словами: « Попала бомба. Срочно выходите», зажигательная бомба. Детское воспоминание о том, когда она с мамой вышла на миллионную улицу, шипел снег. Шипел он, т.к. в нем остывали горячие осколки, упавшие от знаменитых эрмитажных атлантов, которые небо держат на каменных руках. Эти раны на атлантах оставлены, как память о войне, так же как раны на колонах Исаакиевского собора. Оставлены так, чтоб было видно, как это происходило. Вот так мы познакомились с Еленой Михайловной, с совершенно чудесной женщиной, с молодыми ярко-голубыми глазами. Сразу понятно, что это была живая и непосредственная девочка. Поэтому воспоминания очень живые, очень молодые. В воспоминаниях нет, что меня поразило за несколько часов общения, нет никакого пафоса. Нет, с другой стороны, гербария — воспоминания. Это все в ней очень живо. Даже мне запали в память очень спокойные реплики. Буржуйка, ленинградская зима и любимые книги, которые в ней горят. Это мини зарисовка этого быта. И про саночки, в которых везут воду, через паузу она сказала, еще саночки – везут покойника. Это ленинградская картина, которая в детской памяти осталась навсегда. Собственно, мы много часов провели в бомбоубежище Эрмитажа, вернувшись в то время. Она вернулась, а я слушала и вспоминала, что когда-то рассказывали старшие мои. Я из блокадной семьи. Дедушка и бабушка были на фронте, а трехлетняя мама, в 42 году моей маме было 3 года, они остались в блокадном Ленинграде. Дедушка, естественно, ушел на фронт. Эти воспоминания с детства, мною впитанные. Мама мало что помнила, а бабушка очень подробно, потому что она и на оборонных работах работала и ранена была в Ленинграде. Для каждого петербуржца это своя история. Елена Михайловна рассказывала о своих родителях. С мамой и бабушкой она была в Ленинграде, папа был на фронте, как у всех тех, кто пережил войну. Ее отец, Михаил Максимов, автор стихов «Синенького скромного платочка». Тот самый вариант, благодаря Клавдии Шульженко он стал песней номер один на всех фронтах. В послевоенное время ассоциируется с Великой Отечественной. Это тот вариант, стихи написал Михаил Максимов

М. ПЕШКОВА: Где они встретили друг друга, Клавдия Ивановна и Максимов?

Ю. КАНТОР: Это такая военная, будничная история, потому что Максимов ушел на фронт добровольцем, хотя имел бронь в августе 41 года. Через некоторое время был прикомандирован к газете Волховского фронта. Он кроме репортажей из окопов имел задания и светского характера: репортажи с концертов, интервью и т.д. В связи с награждением одной из дивизии Волховского фронта, присвоением ей статуса гвардейской, Максимов был командирован на концерт, который в честь этого события давала Клавдия Ивановна Шульженко. Она исполняла « Синенький, скромный платочек», только в предыдущей редакции. Разговорившись с молодым военкором, узнав, что он играет на фортепьяно, Елена Михайловна рассказывала, что дома был такой аттракцион: отцу играли незнакомую мелодию, он садился к роялю и воспроизводил ее. Какая-то симпатия между ними пробежала. Шульженко сказала: « Не напишите ли вы, раз вы еще и стихи пишите, слова, которые были бы нужны и понятны всем». Максимов написал за ночь « Синенький, скромный платочек». Когда он отдал свои стихи, он предложил руководству своей газеты напечатать их в одном из ближайших номеров. Они сказали: « Бомбы, какие платочки?» Песня стала популярной мгновенно. Она была исполнена впервые70 лет назад, летом 42 года. Михаил Максимов писал жене, я просто просила Елену Михайловну привезти в Петербург фронтовую переписку. Он писал жене, что эту песню писал весь Сталинградский фронт, о чем ему сообщили друзья — коллеги, которые участвовали в Сталинградском сражении. Стихи публиковались на открытках. Он писал о том, что одну открытку с этими стихами ему подарили. Если он увидит где-то еще, он обязательно пришлет им в Ленинград или Череповец. Они были эвакуированы из Ленинграда в Череповец по дороге жизни. Елена Михайловна тоже об этом вспоминала, как известная Ленинградская полуторка шла по льду, и как градом обдавало брезент машины. Это осколки льда, взрываемые этими снарядами. Они эвакуировались еще по нормальному льду без этой каши, где машины тонули. Им относительно повезло, они добирались по крепкому льду. Максимов писал не только письма и репортажи в газету, но и стихи. Елена Михайловна, насколько я почувствовала, была папиной дочкой. Даже переписка в стихах шла и через газету. Одно из стихотворений, которое он написал дочке, той самой Лапуле, о которой он пишет своей жене в письме. Стихотворение называется « Дочке»

Получил сегодня папа по утру твое письмо,

И хоть дождик мелкий крапал, стало ясно и тепло

Много папам милых дочек пишут дети − цап царап,

Очень много славных дочек ждут своих хороших пап.

Папа твой к тебе вернется, расцелует, обоймет,

Помни, детка, тот дождется, кто как ты папулю ждет.

« Жди меня», только на детский лад. Кстати, в стихах Максимова есть ментальная перекличка с Симоновым. Например, есть одно стихотворение, которое перекликается. Это не творческий плагиат, но душевно очень перекликается со стихотворением Симонова, написанного в 41-м году. «И вот опять вокзал, перрон, где и обняться-то нет места, и летний клязьминский вагон, в котором ехать мне до Бреста», ну, и так далее. И абсолютно, мне кажется, с той же интонацией, может, чуть проще, но абсолютно та же интонация мужская звучит в стихотворении Максимова «Воспоминание». Стихотворение 1943 года:

Расставаясь, оба мы не знали: быть в разлуке месяц, иль года.

Одного лишь слова избегали, горестного слова − навсегда.

Мы с тобою в верности до гроба никогда друг другу не клялись,

Но без слов ей присягнули оба, в час, когда прощаясь, обнялись.

Помню все: и как стоял в вагоне паровоза тягостный гудок,

И твою фигурку на перроне, и слезами смоченный платок.

И тогда, на всех других похожий, я, себя вчерашнего кляня,

Понял ясно, что всего дороже, заново ты стала для меня.

М.ПЕШКОВА: Историк, научный сотрудник Эрмитажа, Юлия Кантор, одна из страниц Эрмитажа в годы войны в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Ю.КАНТОР: Ясно, что это была замечательная семья. Поэтому воспоминания у Елены Михайловны такие живые и об отце, и о матери, и вообще о том теплом Ленинградском детстве, несмотря на войну, воспоминания остались. Кстати, знаете, среди фотографий, которые Елена Михайловна мне привезла показать, есть такая замечательная, я бы сказала, почти постановочная фотография Михаила Максимова, сделанная весной 1945 года. Знаете, яблони в цвету и молодой элегантный военный в погонах, которые были введены в 1943 году. Все это смотрится, как адрес хорошего старого фильма. И сама она красавица, синеглазая брюнетка, очень похожая на отца и внешне тоже. И мамины фотографии. Но одно фото меня потрясло особенно, оно датировано 22 июня 1941 года. У Петербургского фонтана стоят две девочки, одна из которых Елена Михайловна, причем легко узнаваемая и по глазам, и по локонам. Только какие-то тревожные личики у них, хотя солнце сияет, фотография черно-белая, но видно, что солнечный яркий день, 22 июня было солнечным, прохладным, но солнечным. Елена Михайловна рассказала, что 22 июня, в воскресенье, как известно, семья поехала в Петергоф, куда ездят Ленинградцы, в Пушкино, Царское Село, Петергоф, на фонтаны. И вот, семья, и еще семья друзей, еще с подружкой Елены Михайловны, поехали погулять утром, и вдруг, через какое-то время, часов в 10 утра обнаружили, что люди стремительно направляются к выходам. Что, они не знали, потому что приехали достаточно рано, когда объявления по радио еще и не было. И как раз началась война. И Елена Михайловна вспоминает о том, что приехали домой, начали обсуждать, что, как. И она говорит: «Я повторила папину фразу, которую он сказал, когда начиналась финская война». Ведь ленинградцы еще живо помнили зимнюю войну, Советско-Финляндскую. Она повторила папину фразу: « Мы их шапками закидаем». А папа так серьезно посмотрел 22 июня и сказал, что война будет долгой. «Шапками мы никого не закидаем». «И мне стало страшно», — сказала Елена Михайловна. И когда они гуляли по Петергофу, как и сейчас это модно, фотографировались у Петергофских фотографов. И, естественно, в этой суматохе и забыли о том, что фотографию должны получать, что оставлен адрес, и так далее. Так эта фотография уже во время войны к ним все-таки пришла. И она сохранилась, и они увозили её с собой в эвакуацию, и вернулись обратно уже в конце войны, после снятия блокады, то есть, в 1944 году. Вот эта фотография жива до сих пор. Понимаете, фотография датирована 22 июня. Люди еще в мирной жизни фотографировались, то есть, последние секунды мирного времени.

М.ПЕШКОВА: Каков был быт до того, как попали в убежище и после убежища?

Ю.КАНТОР: Это такие три отдельные серии, я бы сказала. Когда Елена Михайловна с мамой и бабушкой, как раз после того, как бомба попала в бомбоубежище, вернулись на Никольскую улицу в свою квартиру, промороженную абсолютно, то надо было налаживать заново жизнь. Вот тогда стали гореть книги, потому что топить в Ленинграде было нечем. Если чудом удавалось найти какие-нибудь старые ящики, что хоть чуть-чуть хватило на растопку, то это считалось большим благом. А вообще, конечно, в топку шла и мебель, и книги, и все, что было, чтобы как-то обогреться. Для Ленинградцев это не новость, а ведь мало, кто сейчас помнит, что помимо 125 блокадных грамм «с огнем и кровью пополам», как писала Ольга Берггольц, кроме этого страшного голода и бомбежек, был еще и холод, и не работала канализация, ничего не было в Ленинграде. Никто ведь не делал запасов, война началась для людей внезапно абсолютно. И, вот, чудом найденные какие-то крошки или запасы, завалившиеся между шкафов, между полок, где хранилась крупа и прочее, вот такие подарки из мирной жизни, это было огромным счастьем. И, однажды, бабушка Елены Михайловны нашла две вещи, два предмета из мирной жизни. Во-первых, это флакончик с касторкой из домашней аптечки, а, значит, масло, значит, жиры. И маленький сверток с кофейной гущей, которую в начале июня 1941 года она приготовила в качестве естественного удобрения для дачного участка. Собирались выезжать на дачу. И, вот эту кофейную гущу, это было не настоящее, конечно, кофе, тогда в довоенном Ленинграде настоящего кофе не было. Вот эта обжаренная рожь или что-то, что имитировало кофе, оставалось, и эта гуща использовалась, как удобрение. И их этой самой кофейной ржаной гущи на касторовом масле были сделаны лепешки, и Елена Михайловна говорит, что до сих пор у неё ощущение, уже 70 лет прошло с тех пор, что ничего более вкусного, чем эти лепешки на касторке сделанные, она не ела в своей жизни. Вот, такое характерно блокадное воспоминание. А вообще, об этой семье говорит еще один эпизод, ситуация первых послевоенных месяцев. Ведь в Ленинграде с момента снятия Ленинграда с блокады, ну, и, соответственно в первые послевоенные годы, было очень много пленных немцев, которых, естественно, пригоняли на восстановительные работы. На строительство дорог, на восстановление домов, на разборку завалов. И Елена Михайловна вспоминает, что в её доме, работали немцы, и её учили музыке, как в нормальной Ленинградской семье, где ребенок должен окончить музыкальную школу, что и было. Кстати, у Елены Михайловны и дочка замечательная пианистка, то есть, и музыкальная жилка тоже передалась. Так вот, когда работали немцы в её дворе, в доме напротив, она старалась открыть окно летом, и играть именно Баха. Как она говорила, как бы назло, вот, вы хотели нас всех разбомбить, а я вам вашего Баха играть буду. Ну, и сама, улыбаясь, говорит, что зла надолго не хватало. «Я бежала в кухню, брала картошку». А всем ленинградцам после снятия блокады давали маленькие земельные участки, потому что говорили, что надо «отъедаться», в магазинах еще особо ничего и не было, но уже можно было выезжать в ближайшие пригороды, или на окраину города, имея огород, там что-то сажать. Картошку, морковку, и так далее. Елена Михайловна говорит, что она тайком, в карман фартучка или платья брала 1-2 картошины и давала этим оголодавшим немцам. Но тихонько, чтобы бабушка не заметила, ну, мама на работе, а бабушка дома. А потом она выяснила, что бабушка все прекрасно замечала, и просто не хотела спугнуть внучку с её этим состраданием. Люди, которые чудом выжили после такого страшного испытания, как блокада, тем не менее, сохранили в себе этот гуманизм.

М.ПЕШКОВА: И еще был случай, о котором вам рассказала Елена Михайловна, это в бомбоубежище. Что было за перегородкой, за простыней?

Ю.КАНТОР: Да, там не простыня, там была, видимо, какая-то занавеска. Но, опять же, стояли топчаны, как и в любом бомбоубежище, что-то в нишах, что-то, как раз, в проходах между этими нишами, ну, там анфиладная система этих подвалов. Конечно, тема голода, и тема еды для блокадника всегда доминирующая, естественно. Елена Михайловна вспоминала, что за занавеской, за которой находился другой топчан, где жила другая семья, девочка постоянно что-то жевала. То есть, ей что-то приносили, видимо, из спец. пойка или что-то такое. Раздавался какой-то хруст и жевание, что было очень тяжело для абсолютно голодного ребенка, находящегося рядом, но, по-своему понятная ситуация, никто не будет делиться, в буквальном смысле, последним куском, когда этот последний кусок принесен твоему ребенку. То есть, с чужим ребенком далеко не всегда будешь делиться, хотя, в Ленинграде такое тоже было. Когда кусок или довесок от этих 125 грамм, когда добавляли, там не хватало нескольких граммов, и тогда продавец булочной давала еще маленький кусочек, чтобы нарастить этот недостающий вес. И отдавали, отдавали чужим и умирающим. Это, кстати, описано и в дневниках ленинградцев, и документальных свидетельствах, и так далее. И такое тоже было.

М.ПЕШКОВА: Бабушка, видимо, была вообще фантастическим человеком, потому что истории, которые она рассказывала Елене Михайловне, одну вы воспроизводите. Вот эта та самая история, когда бабушка пошла отоваривать карточки, что это была за история?

Ю.КАНТОР: С карточками в Ленинграде − это отдельная история. Карточки − это жизнь в прямом смысле. Только по карточкам можно было получить те самые 125 грамм хлеба, которыми питались ленинградцы. Что это был за хлеб и из чего он состоял: из жмыха, целлюлозы. С него текла вода, потому что муки в городе не было, и доставлялась она с колоссальными трудностями, это совершенно вообще отдельная тема. Почему и как город остался в таком положении во время войны, после того, как началась блокада? Почему в городе вообще не было запасов? Елена Михайловна, как и любой блокадник, вспомнит, что огромные очереди за хлебом, многочасовые. С 4-5 утра в ожидании, пока подвезут хлеб то в одну булочную, то в другую. И в этих очередях умирали, а иногда этот хлеб не доносили до дома и до семьи, потому что люди, дошедшие до крайней стадии дистрофии, кто еще мог двигаться, получив хлеб на несколько человек, то есть, на семью, могли просто не совладать с собой и съесть это по пути. Тогда, семья оказывалась обреченной на голодную смерть. Самое страшное − это потерять карточки. Карточки и крали, чего греха таить, конечно, в городе было и воровство тоже. Так вот, Елена Михайловна вспоминает из ужасных случаев, к счастью, окончившихся счастливо. Бабушка ушла с карточками на всю семью отоваривать хлеб, и час, два, три — нету, четыре − нету. И, вдруг, приводят бабушку совершенно незнакомые люди под мышки, под руки. Она потеряла сознание на улице, а это случай распространенный, и дай Бог, если человек вообще приходил в себя после такого обморока на морозе, и выживал. При этом большая вероятность была, что у человека без сознания могли утащить карточки. Так вот, у неё не только не украли карточки, но и с этими карточками привели домой.

М.ПЕШКОВА: Ведущий научный сотрудник Эрмитажа, Юлия Кантор. Эрмитаж в годы блокады на эхо Москвы. До января 27 числа 1944 года продолжалась блокада города на Неве. От голода, холода и бомбежек погибло от 700 до 800 тысяч человек. 2 миллиона воинов полегли, защищая город Петра. Простите питерцы, что вчера я не приехала к вам. Наталья Квасова − звукорежиссер, я − Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».





Комментарии

2

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


yurrik 09 сентября 2012 | 21:15

Юлия Кантор много знает и всегда замечательно рассказывает. Спасибо.


chel_iz_kemerovo 12 сентября 2012 | 11:15

Удивительно что есть люди в нечеловеческих условиях остающиеся человечными. А есть те, которые все блага имеют, но сами добровольно в сволочей превращаются. кошка- всегда кошка. а собака- собака. А человек - такое разное существо... иногда даже в одном человеке столько разного уживается - удивительно просто. и не от воспитания одного это зависит, а от чего непонятно

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире