08 февраля 2009
Z Непрошедшее время Все выпуски

«Сама жизнь» — не только книга


Время выхода в эфир: 08 февраля 2009, 08:35

М. ПЕШКОВА: Наталья Леонидовна Трауберг – известный переводчик Честертона, «Кэрролла» Вудхауза, наверное, сильно возмутилась бы, если бы её книгу «Сама жизнь» назвали бы мемуарами. Как утверждает автор, цитирую – «мемуаров я побаиваюсь. Мне хотелось не столько поделиться воспоминаниями, сколько утешить и даже обрадовать читателей, напомнив о бытовых, будничных чудесах, показывающих, что мы не одни и не в бессмысленном мире. Продолжение рассказа Натальи Трауберг.

Н. ТРАУБЕРГ: В Питере не было общины. Они имели возможность приехать в Питер только приняв реформацию или другой вид протестантства. Он не был членом никакой общины. Но он был интеллигент, она – нет. Она была такая, Анна Маньяни, Эмилия Соломоновна, красивая, но менее одухотворённая. Он был настоящий интеллигент, самоучка, потому что вырос в семье, где была очень сильно развита тора. Это были торговцы, люди деловые. Ему не дали хорошего образования, он гимназию не кончал. Он самоучка, в Одессе они все такие. Он знал языки, поступил в типографию мальчиком, потом пошёл дальше. Но у него были замечательные данные, потому что у него была потрясающая память. Просто потрясающая!

И вообще, он был человек очень замечательный. Знаете, когда я его вспомнила? Когда я видела выставку Норштейна. Он рисовал таких. У него какие-то старые евреи сидят, с такими светлыми глазами. У дедушки Захара не было светлых глаз, какие-то жёлтенькие, зелёненькие… Но вот ощущение такое, что это древний народ с ясными глазами, вся эта подлянка, которой пришлось заразиться, уже нет её. Какие-то такие, норштейновские… При том, что он был и бабник, и баритоман, и делец.

М. ПЕШКОВА: Получается, что Вас воспитывали русская бабушка и русская няня?

Н. ТРАУБЕРГ: В основном няня, потому что у бабушки было своё жильё, а няня переехала к нам, ещё когда мама и папа, уехав от Траубергов, поселились к бабушкиной сестре, Анне Соломоновне. Тогда можно было самим подселять своих. У нас была одна комната. Комната, как у Бродского – полторы комнаты. Вот нянечка и переехала туда, просто некуда было раньше. Она же маму и тётю воспитала. И нянечка была со мной день и ночь всегда. Так что бабушка воспитывала в смысле Лескова или русской истории Карамзина очень раннего, а нянечка воспитывала во всём, в жизни, мы никогда не расставались.

Она к Захару Давыдовичу очень хорошо относилась, он, по видимому, был человек очень достойный. А к Эмили Соломоновне относилась с юмором, как и надо было, потому что она была очень смешная со своими этими вскриками и т.д. Например, была такая история. Я была у них, к ним приехали какие-то люди, мне не известные, видимо, друзья, но не из Питера. И они ели всё что мы, сделали сладкое мясо. И это сладкое мясо мне понравилось. Это какой-то Восток, «Тысяча и одна ночь»… Я пришла домой и сказала: «Нянечка, у бабушки Мили я ела такую вещь интересную, прямо из «Тысячи и одной ночи», сладкое мясо. Нянечка понятия не имела, как делается сладкое мясо, и посыпала сахаром мясо с картошкой, которые мне сделала. И даже скорее картошку, это ещё папа был очень бедным, он богатым стал, когда кино купили, в 1934 году, а до этого был полным голодранцем.

И вот я наелась этой картошки с сахаром. Воспитывали они меня так, что нельзя было сказать бабушке Мили, что мне не понравилась картошка с сахаром. Меня тренировали, нянечка тренировала и Мария Петровна тренировала, что если придёт Эмилия Соломоновна, то скажи, что очень понравилось, делали всё правильно, потому что самое страшное – это обидеть человека. И я чуть ли не на глазах у зрителей ела эту картошку, чтобы доказать, что мне она нравится, чтобы её не обидеть.

М. ПЕШКОВА: Я не могу не спросить о папе и его команде. Они тогда создали какое-то сообщество?

Н. ТРАУБЕРГ: Они мне очень все нравились. Вот я сейчас пишу так предательски, вот, они там отравляли сознание. А там их было четыре штуки тогда. Они у нас сидели всё время, потому что папа и Козинцев* первые получили квартиру. Шостакович, наверное, тоже, но он ходил к ним, потому что он был моложе. В Москве Шостакович, папа и Козинцев. Есть такая фотография – они сидят вчетвером. И я, просто вывалив язык, стояла и смотрела, как на героев английского романа. Но я ничего не понимала, что они говорят. Они какие-то остроты говорила. Я была очень от этого далека. Взрослая жизнь была совершенно отдельно. Но они мне очень нравились. Они были остроумные, лёгкие. Потом они были совсем не такие.

«Нормальные» были два – Шостакович и Москвин, потому что очень несоветские, очень страдавшие, очень твёрдо непродавшиеся. Козинцев очень слабый и несчастный человек, но очень умный, очень глубокий, робкий киевлянин. Отец, одессит, приспосабливался ко всему. Я потом очень плохо к нему относилась. Просто мне трудно себя простить, как я перед самым космополитизмом стала про папу очень много понимать и очень плохо к нему относиться.

М. ПЕШКОВА: Но ведь космополитизм так проехался по нему, так исковеркал его жизнь!

Н. ТРАУБЕРГ: Проехался, я так и относилась как леди Джейн к своему отцу. Там мамины подруги поработали. Они про него стали рассказывать. Там очень странная среда, там женщины очень злые, а мужчины приятные. Они ставили этот кошмар, всех этих «Лениных в Октябре». Ромм вообще замечательный человек, я его мало знала, но он был очень благородный. Они всё это ставили. Верили? Нет. Я слушала антисоветские анекдоты, сколько себя помню. Во что они там верили, я не знаю. Просто не знаю.

М. ПЕШКОВА: Как получилось так, что мама собралась уезжать в Турцию?

Н. ТРАУБЕРГ: Она влюбилась в турка. Приехала к Юткевичу**, там турок. А Юткевич почему-то с иностранцами был связан, он и с французами потом общался, он знал иностранные языки какие-то, он странный человек. Он стал космополитом по ошибке, он краим. Очень занятный. У него есть что-то от француза, может даже он из какого-то города, где краимы и французы жили. Он такой, какой-то другой был. Он мне тоже очень нравился. Мне вообще все нравились тогда. Меня учили всех любить, я их и любила. Они все были вежливые такие, чистенькие. Я их не боялась.

Я боялась беспризорников, хотя безумно жалела, боялась улицы, переполненных трамваев, людей в галифе. А дома была красота! Они меня, что Лесков, что Джозефина Бейкер***, это было всё что-то поэтичное, красивое. Ну, Лескова я читала, про Бейкер только знала, что она с голой попкой стоит на фотографии. Но всё это было что-то такое красивое, хорошее, чистое и вежливое. Все были вежливые. Совершенно девочку калечили, как только могли. Но очень хорошо получилось. Не в смысле что получилось хорошо, но получилась разно. Могла я и полным психом стать, не стала только благодаря Божьей милости. Но мне было хорошо. У меня было очень счастливое детство.

Так вот… Про кого мы говорили? Юткевич. Юткевич привёз этого турка, почему-то привёз его в Ленинград. Приятель Хикмета, коммунист, друг Триоле, Рагона, Хикмета. Этакий художник, у нас даже есть картины, я вам специально найду 2-3 картинки. Мне казалось, что это похоже на кишки. По-видимому, 10 лет было всё похоже на кишки. Но Эраст Гарин в него влюбился и взял его художником на гоголевскую «Женитьбу». И он эти кишки делала костюмы для гоголевских чиновников. Это нечто было! Эту картину запретили, но это уже последняя туча была сумасшествия, когда это левое искусство ещё немножко пыталось ворваться куда-то. И мама влюбилась в него. Ужасно!

М. ПЕШКОВА: Он был красив?

Н. ТРАУБЕРГ: Нет, он не был красив. Он был похож на орех. Мы называли тогда, нянечка, видимо, привезла откуда-то – воложский орех. Не грецкий, а воложский орех. Он был похож. Но он был очень изящный, модный, весь французский, чёрный, как свинья, чёрное, тёмное лицо, прямо такое коричневое. И немножко албанец. Турок с албанским. И у них начался бурный роман. Она, наконец, отдохнула, потому что киношные нравы жён радовали в редких случаях, только в тех, если они умели мужчин переплюнуть в этом отношении, что бывало. И это был очень серьёзный роман, я узнала лет через 10, уже студенткой. Мне рассказывала тётя, рассказывали мамины подруги. Она ужасно страдала, её не отпустили. Но почему её не посадили, Вы лучше скажите?

М. ПЕШКОВА: Кажется странным. Кто её не отпустил?

Н. ТРАУБЕРГ: Её не отпустило советское правительство. Тем не менее, она не была за ним замужем, что её отпускать? Её должны были посадить раньше, чем она с ним познакомилась. Её не посадили. Он у нас всё время сидел, они ходили в театр, куда-то ездили, куда-то она уходила. Но не совсем, она жила дома. Но папа согласился на это. И, в общем, папа себя очень благородно вёл. Папа знал, что она особенно не радует своим поведением. И, кроме того, тогда был свободный брак. Хочешь – уходи на здоровье. У неё, видимо, это было серьёзно. Потом, когда ставил «Отелло», в году 1954, то он устроил ему сюда приезд. Им было лет по 50, маме 53. И он приехал сюда, он давно был женат, у него были дети, кажется на француженке, не знаю. Он жил во Франции.

И они с мамой встретились, пошли в Националь. Он мне потом письма писал какое-то время. Но это всё рассосалось. Жена, наверное, сказала: «Тоже мне, письма ещё пишет», тем более, если она была турчанка. Но вот такая романтичная история, нетипичная совсем, тогда романы не так вели. Булгаковский роман не типичный, они вели очень распутно, очень несерьёзно, и подчёркнуто, я это уже всё узнала барышней, когда очень близко столкнулась, но считала, что серьёзно относиться к таким делам просто непристойно.

М. ПЕШКОВА: Известный переводчик и библеист Наталья Трауберг в программе «Непрошедшее время» на «Эхо Москвы».

Но Вы ещё хлебнули горя в своём ВУЗе. Вы были неугодной студенткой?

Н. ТРАУБЕРГ: Нет, нет. Вовсе я не хлебнула абсолютно ничего. Мне было 16 лет, я сбежала с физического факультета на филфак. Мама сказала, что надо на физический. Та же Ходасевич ей сказала, что наука будущего – это физика. Она дружила с Анной Алексеевной Капицей, и знала точно. Но мама хотела, чтобы я была самая блистательная и шикарная дама в мире, и ещё профессор, потому что, что такое кино, она знала. Она мне сказала: «Поступай на физический». Подготовили меня, наняли учителя, мы переезжали из Алма-Ата, этот учитель мотался со мной, несчастный, Москвин со мной занимался. И я сдала. Что мама сказала бы – то я и сделала бы. Кроме одного – не верить в Бога, одеваться шикарно, ездить на машине. То есть, наоборот – верила в Бога, не одевалась шикарно, не ездила на папиной машине. Во всяком случае там, где могли меня увидеть и огорчиться.

А так, что мама приказывала – пожалуйста. Если бы она сказала бы – на цирковое отделение, а я была очень неуклюжей девочкой, пожалуйста, была бы на цирковом. Я поступила на физический, но меня тянуло на филфак. Я пошла туда, договорилась, экзамены сданы, но надо языки сдавать. Тогда поступали на филфак, читая на языках. Я сдала французский и английский, и перешла на филфак. Боялась маме сказать, но потом призналась. И стала учиться на филфаке. Причём, думала, поскольку была исключительно дурацкой девицей, не прошла школу, была одна в основном, выдумывала, мечтала, читала заграничные книжки, то мне казалось, что меня все прямо обожают.

Ко мне очень хорошо относились Шишмарёв****, Смирнов, Жирмунский***** – меньше, я меньше у него училась, Гуковский. И мне казалось всё. А потом выяснилось, когда папу стали травить, девочки многие очень плохо ко мне относились, что я чужая, что надо мной смеются. Естественно, я страшно глупо себя вела, у меня не было социальной прививки, я не умела себя вести. Я им читала Гумилёва, Ахматову, Мандельштама. Мандельштама наизусть!

М. ПЕШКОВА: Это тогда, в конце 40-х?

Н. ТРАУБЕРГ: Да. Вот эти ребята – Эткин, Ливингстон, у них был Мандельштам, его в 30-х ещё заимели, и имели. И вот этот Блеймен, про которого я рассказывала, Михаил Юрьевич мне давал Мандельштама. Козинцев подарил мне книжечку 1928 года, я знала много Мандельштама. Я думала, что я живу как надо. А когда стали папу травить, оказалось, что это ужас какой-то. Но они правы были, потому что я была абсолютно безобразным существом. Но некоторые профессора относились ко мне хорошо. Тот же Макагоненко, когда я сказала, что первый писатель рисковый – Толстой, он понимал, что девочка выросла на Лескове и не знает, что Толстой больше. Он любил Лескова, он очень любил 18 век, читал, был очень талантливый человек.

И то, что я знаю наизусть Аввакума – ему это всё понравилось. Мы прямо на экзамене говорили: «Побредём далее, до самой смерти». Но любили меня такие, эксцентрические. А не эксцентрические терпеть не могли. Не любили меня девочки. Меня любила одна очень красивая девочка, которой нравилось, как моя мама одевается, и как можно с ней поговорить о синей туши. Она к нам любила ходить. Она была милая, симпатичная, она вышла за человека с фамилией Гиппиус, какой-то родственник Гиппиус, сама она была Городецкой. Она сама из каких-то этих, не совсем таких, других…

Была у меня такая приятельница – Фирка Сокол – страшно преданная, которая за мной ходила хвостом. И когда меня уже выгоняли… меня не выгоняли, я кончила хорошо, просто понятно было, что я не пойду ни в какую аспирантуру, меня послали в институт иностранных языков. Там меня встретили: «Вы у нас долго не засидитесь». Но там было очень хорошо, туда послали Эткинда, туда всякую шваль из университета послали. Так что мы вначале жили там замечательно. Эткинд рассказывал какие-то смешные рассказы Чуковского. Нет, не Чуковского, а кого-то про Лидию Корнеевну, с которой он дружил. «Когда б имел я двести тысяч, кого бы приказал я высечь? Тебя, божественную Лидию, я приказал бы высечь в хидию». И мы так сидели в учительской и трепались.

Я была счастлива, что это ровно тот же стиль, который ни нянечка, ни бабушка, ни наши мужчины, немыслимые. Он был необычайно талантливый, если бы не некоторые обстоятельства, он бы был супер-звезда тогда. Но пока всех сгоняли туда, к Смольному, и сидели мы там. Но его выгнали первого, зимой ещё. А меня не заметили, потому что Фима читал лекции, он был заметен, он идеологически отравлял всех. А я никого не отравляла, я преподавала историю языка и переводов. И пока догадались, что я тоже отравляю. Причём, Майечка, Вы подумайте! Дора Кагребельская, Фирка – хорошие девочки. Наивные, умненькие, учёные. Работали с нами. И хоть бы их кто тронул! Вот она, говорят антисимитизм. Они выгоняли тех, кто был им чужд по чему-то другому.

М. ПЕШКОВА: По духу.

Н. ТРАУБЕРГ: Да. Рядом преподавали какие-то дядечки. А вот Фима – потому что… Я слышала, Мандельштама читает? Так его и выгоняли. Я не говорю, что не было антисемитизма, но его через идеологию повели, а не через брюхо. Его повели через то, что это чужие и плохие. Народным антисемитизмом не пользовались. Может быть, где-нибудь и пользовались, например, у нас сел аспирант, он занимался советской наукой, «физики шутят» — это называется. Они снимали такие клипы, ну, не клипы, а тогда диафильмы, как они на лыжах катаются. Смешное что-то. И трёх физиков посадили. А его невеста, реально уже жена, потому что она родила, когда он был в лагере, дружила с нами. И мы ходили к ним, к его старшей сестре, которая его воспитала.

Коммуналка обожала эту Нинку, которая ждала от него ребёнка. Ждала его, помогала Любовь Ароновне, это был 1949 год. Не так всё просто, это не то, что в народе вдруг проснулся антисемитизм. У кого-то проснулся, у кого-то нет, добрые бабы ужасно жалели учительницу музыки, прелестную женщину, у которой посадили младшего брата. И когда он вернулся, они прямо там на бровях ходили от счастья, уже был ребёнок… Так что всё это было очень неоднозначно. Единственный роман, который я узнавала, какие-то интонации, костюмы, университетской травли… Вот угадайте. Не Солженицын, конечно, он не видел никогда в жизни этих людей, которых он описывал, как бомонд.

М. ПЕШКОВА: Дудинцев?

Н. ТРАУБЕРГ: Дудинцев. Это ощущается. Это был наш университет. Эта девушка, у которой роман… Особенно «Белые одежды». Один к одному. Вот это он поймал. Когда говорят, что он не писатель, это неправда, он писатель. И очень даже писатель. Я вот сейчас буду плакать, если я возьму Дудинцева. Количество благородных людей, количество совершенно неблагородных, тех, кто каялся, я помню, какой-то наш парторг повёл меня в Асторию, накормил, пил и чуть не плакал: «Ты не думай, Наташка, что мы тебя не хотим оставить в аспирантуре, ты хорошая девчонка». Молодой фронтовик. Что говорить, если Федя Абрамов был такой же, а Федя ещё и СМЕРШ, но он был приличным человеком. Они боялись. И висели Лотман и Аврамов на доске одно время, пока ещё не дошли, что Лотман не должен висеть, как лучший.

Но это всё вспоминать – не довспоминаешься, очень много оттенков. Вы на Дудинцева ориентируйтесь, похоже. Но я была даже не как эта девочка, у которой Вера Лукинична тётя, я же была ещё девочка богемная, так что совсем… одета не так, в заграничных беретиках, не шикарно, но хоть по какому-то как мама. Нашлось огромное количество девочек, которые меня не выносили. И та же Фирка вдруг, чуть ли не рыдая, хорошая такая девушка, дружила с Зарой Минц, с  очень порядочными людьми.

М. ПЕШКОВА: Мы напомним слушателям, Зара Минц – это жена Юрия Михайловича Лотмана.

Н. ТРАУБЕРГ: Да. Это были чудные люди, очень порядочные, дико верующие. Не Юра, Юрий Михайлович был совершенно вне. Но Зара, её подруга Люда Бокаева, Гайяна Шарова, наша Фирка, Дора, они были очень хорошие, они честные были девочки, но они меня не любили, они меня очень не любили. Зара мне потом рассказала, я приехала в Тарту, и она призналась, что они меня считали за какую-то психоватую. Правильно делали. Фирка мне вдруг стала каяться с каким-то надрывным лесковским, Достоевским: «Как я ненавижу твой берет! То, что собачку зовут Моли! То, что ты воспиталась на английских книжках!» Просто истерику мне закатила. Но вела себя очень прилично, не делала ничего плохого, но всё это мне наговорила.

М. ПЕШКОВА: Вы, оставшаяся без работы, спустя год после окончания института, переехала в Москву.

Н. ТРАУБЕРГ: Прямо сейчас я переехала! Кто бы нас переехал бы?! Нас не пускали, нам не давали, Пырьев, который антисемит, который папу не любил, а папа тоже был будь здоров! Козинцев был аккуратный человек, а папа был крикливый, они там все орали друг на друга, сорвали себе душу, коллективисты какие-то общественники, всё время занимали какие-то… То один худрук, то другой худрук. Пырьев предложил папе приехать на негритянскую работу. Полно негритянской работы, потому что всех повыгоняли. С 1949 года по весну 1953 года папе не давали разрешения на прописку. Уже было договорено всё, нашли квартиру, а его не пускали. А переехали мы в мае. Представляете, выпустили в начале апреля, в мае мы были уже в Москве.

А я ездила регулярно, жила у Гариных и нанималась на почасовую, потому что мама устраивала страшные кошмары, что я не работаю что я сяду, и что я ещё что-то. Она посылала меня в Москву, и я работала, Вы не поверите где. У меня два друга было очень хороших – Боря Вайсман и Валечка Столбов. И потом Валя Свистунов. Очень хорошие ребята. Это институт иностранных языков.

М. ПЕШКОВА: Обещала, что непременно приду в гости к Наталье Леонидовне Трауберг. О многом ещё хочу услышать именно из её уст. Звукорежиссёр Наталья Квасова и я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

* * * * * * * * * * *

* Григо́рий Миха́йлович Ко́зинцев (22 марта 1905 — 11 мая 1973), советский режиссёр кино и театра, сценарист, педагог, народный артист СССР (1964) лауреат Ленинской премии (1965).

** Серге́й Ио́сифович Ютке́вич (15 (28) декабря 1904, Санкт-Петербург — 1985, Москва) — режиссёр, художник, теоретик кино.

*** Жозефина Бейкер (англ. Josephine Baker, 3 июня 1906, Сент-Луис, Миссури, США — 12 апреля 1975, Париж), урождённая Фрида Джозефин МакДональд) — американская танцовщица, певица и актриса. В 1937 г. она получила французское гражданство.

**** Владимир Фёдорович Шишмарёв (13 (25) марта 1875, Санкт-Петербург — 21 ноября 1957, Ленинград) — российский филолог, профессор, действительный член АН СССР (1946), один из наиболее значительных российских романистов первой половины XX в. Труды по истории романских языков, эпосу и литературе романских народов.

***** Ви́ктор Макси́мович Жирму́нский (21 июля (2 августа) 1891, Петербург — 31 января 1971, Ленинград) — российский лингвист и литературовед, профессор, доктор филологических наук, академик АН СССР, почётный член Баварской, Британской, Саксонской и других академий, почётный доктор многих университетов. Труды по немецкой и общей диалектологии, истории германских языков, теории грамматики, тюркологии, истории немецкой и английской литературы, сравнительному литературоведению, теории эпоса, стиховедению; ряд работ написан по-немецки или опубликован в немецких переводах.


Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


mikhail 08 февраля 2009 | 13:01

Спасибо. Удивительно слушать на Эхе непредвзятого человека. Эховские люди обычно подтасовывают факты под свои идеологические установки. Видно, что над Трауберг идеология не довлеет совершенно. Все с позиций собственного Я. И это особенно ценно.
Хотелось бы еще послушать.


egor 08 февраля 2009 | 15:47

Интересно, конечно, но благо что есть расшифровка, некоторые слова и фразы просто невозможно понять, хорошо хоть прочитать можно.


nakony 08 февраля 2009 | 19:18

Спасибо! Приходите обязательно к ней ещё. Кстати, интересно, как давно записана передача? Я слышала, у Н.Л. серьёзные проблемы со здоровьем...


10 февраля 2009 | 07:53

Уважаемая Майя! Я прослушала две Ваши передачи с Натальей Леонидовной Трауберг и ностальгические воспоминания меня захлестнули. Дело в том,что родители Н.Л. и моего мужа(Сергея Айвазяна) приятельствовали.Я имела честь быть представленной Вере Николаевне, познакомилась с Машей и Петей.К сожалению,Натальи Леонидовны в то время в Москве не было.Согласитесь,когда имеешь хотя бы маленькую зацепочку с такими людьми, хочется ею воспользоваться. У меня телефон Н.Л.,судя по всему, старый - 201-70-23.У меня к Вам огромная просьба.Передайте,пожалуйста, Н.Л. наш телефон:4296639.А уж там,как она пожелает - позвонить нам или отправить его в помойку. Спасибо. Татьяна Айвазян.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире