18 января 2009
Z Непрошедшее время Все выпуски

«Сама жизнь» — не только книга


Время выхода в эфир: 18 января 2009, 08:35

МАЙЯ ПЕШКОВА: Шла к Наталье Леонидовне Трауберг, преисполненная трепета и волнения. Начиталась про Вудхауза, Честертона и Кэрролла – любимых Натальей Леонидовной авторов, переводами книг которых, сделанными Натальей Трауберг, восхищены и читатели, и исследователи.

Наш разговор сразу ушёл в русло далёкое от любимых писателей и их героев. Мы говорили о предках. И начали, конечно же, с бабушек-дедушек.

НАТАЛЬЯ ТРАУБЕРГ: Я была очень семейной девочкой. Они были фантастические или нет – я думаю, в моё время была масса фантастических, таких людей. Просто, дети бегали во дворе, они смотрели на своих бабушек и нянечек. А я была очень одинокой девочкой – общалась со взрослыми. Поэтому я их так хорошо всех помню. Я их очень любила, я очень запоминала про них всё. Я с детьми же почти не общалась.

У меня было двое друзей – Катя Мадаховская, в дальнейшем жена Коли Томашевского, и Митька Фредерикс, племянник Шостаковича. А больше я вообще никого не знала, и с четвёртого класса не училась в школе.

М. ПЕШКОВА: А почему Вы не учились?

Н. ТРАУБЕРГ: А я болела очень – я не могла вынести советской школы – я заболела всем, чем только может человек заболеть.

М. ПЕШКОВА: Но ведь папа Вас отвёл в первый класс и прочитал соответствующую нотацию.

Н. ТРАУБЕРГ: Да, отвёл в первый класс, прочитал нотацию, съехал на дачу и спел мне все песни Дунаевского. Я пугалась этих песен всех, потому что я жила среди церкви, оперы – Серова «Юдифь» — это бабушка Эмилия Соломоновна – церковь, нянечка и Марья Петровна. Чего у нас только не было. У нас не было «Полюшко-поле». «Полюшко-поле» мне как раз нравилось – она мелодична.

У нас советской культуры в семье не было. Она была у папы – он её творил и отравлял советский народ своими «Максимами». Но в доме – не было. Мама этого ничего не любила. Я этого ничего не знала.

Я всё время ходила со старушками за руку. Поэтому, я, когда попала в школу, я хотела быть хорошей — меня учили, что надо быть доброй, мне девочки нравились – у нас были хорошие девочки. Но у меня не было «прививки» — я уже восемь лет пропустила советских времён.

И потом – я учусь, учусь – и всё что-то «не то». Учусь хорошо, а всё больше как-то болею как «туберкулёзная барышня». И у меня – всё, у меня нашли там перке какое-то, ещё чего-то, ещё чего-то, ещё чего-то. В общем, ревмокардит. А тут маме сказали, что это «очень изыскано». А она, так, очень — под дворянку «секла» [притворялась дворянкой], хотя она не была дворянкой – она «под даму» «секла», под такую «петербургскую даму».

Дедушка был чиновник, такой, средней, довольно, руки, и лично дворянство бы получил, если бы не некоторое происшествие. Но реально она «аристократкой» не была никогда, но она так «секла под аристократку», что многие верили и говорили: «Ах, Вера Николаевна – такого происхождения…». А она была очень простого происхождения. То есть, инженеры, чиновники – типично средний класс.

М. ПЕШКОВА: То есть, «разночинцы».

Н. ТРАУБЕРГ: «Золотые разночинцы»… Она сумела себя ещё как-то так вот сделать – может быть, это ещё было её сопротивление советскому безвкусию, грубости, всему – она была тонкий человек, интересный, но какой-то, видимо, немножко больной нервно, потому что вот так кричала на меня, и так \далее. Но она замечательная была женщина, конечно.

Как она услышала от кого-то – от Мики Блеймена или от кого-то из интеллигентов киношных, что «Верочка – это же очень, там, не знаю – изыскано – Грибоедов, там, получил, домашнее воспитание, или кто-то там ещё, Лермонтов». Она воспользовалась моей болезнью и брала справку за справкой, и я больше не училась в школе никогда.

М. ПЕШКОВА: И однажды она Вас даже показала Вольфу Мессингу.

Н. ТРАУБЕРГ: Это когда мы переехали в Москву, мне было 25 лет – я кончила институт в 1949 – то есть, университет, филфак, его романо-германское отделение. Хотела быть медиевистом. А уже в 1949-м году медиевистов не было – нас выпустили просто преподавателями языка. Аспирантуры не было – и ни в какую [непонятно] не было.

Шишмарёв был, и кафедра была – теоретически – но уже не давали заниматься этим. В [то время] университет – настоящий университет – с Петровым, Веселовским, Шишмарёвым – у нас был Шишмарёв с Гуковским – Гуковский – его брат.

Я попала в заколдованный, совершенно, замок. Потому что это было совершенно «несоветское» заведение. Оно было вокруг, но я не замечала. Профессора божественные – Пропп, Жирмунский…

М. ПЕШКОВА: Эта та самая кафедра, которая по сей день смотрит окнами на Неву, и из окон виден Медный всадник. Как мне говорили на этой кафедре – а говорил профессор Игорь Сухих – «Это единственная в мире кафедра, где смотрят на литературного героя – на Медного всадника»

Н. ТРАУБЕРГ: Смотрели день и ночь. И поэтому, когда я бредила несколько лет тому назад после тяжёлой операции, я читала «Медный всадник» всё время. В нас как впечатан он уже был.

М. ПЕШКОВА: Гуковский не был Вашим любимым преподавателем?

Н. ТРАУБЕРГ: Он был, конечно, но я не была русистской – я могла только сбежать на его лекцию. Но у меня был свой «Гуковский» — медиевист и «возвращенец» Гуковский – его брат, Матвей Гуковский. У него я училась.

М. ПЕШКОВА: Который был заместителем Орбели в Эрмитаже?

Н. ТРАУБЕРГ: Да, который был заместителем Орбели. Мы из Эрмитажа не вылезали – он водил нас к импрессионистам, нам показывал, и так далее. Потом «сел».

М. ПЕШКОВА: Второй Гуковский, он погиб в лагере.

Н. ТРАУБЕРГ: Погиб. А Матвей Александрович вернулся, и в Москве позвонил нам, и я вышла – это, по-моему, был 1954-й год – он очень рано вернулся. Я надела мамино шикарное платье, чтобы его встретить – совершенно мне не идущее – оно было цвета персидской сирени, а с моей зелёной мордой это очень плохо получалось.

М. ПЕШКОВА: Но это Ваш любимый цвет?

Н. ТРАУБЕРГ: Цвет – да, но так вот так же, отдельно. А меня с сиренью – это не совсем то. И я вышла вниз, и мы целовались, обнимались, плакали.

М. ПЕШКОВА: Он что-то говорил о лагере?

Н. ТРАУБЕРГ: Нет. Они очень мало кто говорил. О лагере говорило другое поколение – те, с кем я сдружилась в Москве – Померанцев, Никитинский, Ира Муравьёва – но она была не в лагере, но она ездила к Милитинскому. Вот они много рассказывали. Они были на десять лет старше меня. А те, кто были как мои родители, они не говорили о лагере.

М. ПЕШКОВА: Но Ваши родители пострадали по другой статье, особенно отец – «космополитизм», да?

Н. ТРАУБЕРГ: Да… Я иногда думала – вот как раз Зоря Милитинский мне сказал: «Вот за этим столько мы сидели». И я говорю: «Зоря, как часто я думала, что судьба моего отца хуже, чем Ваша». – Солидный и прекрасный Елизар Моисеевич говорит: «И зря думали. Наша была хуже».

Но он был тоже не совсем прав. Дело в том, что – страх. Они были уже «на дне». Там было чего бояться, но они уже были «на дне» — не так, как Шаламов – они просто вели другую жизнь – и в конторах работали и прочее – у них были университеты собственные. Это не то… А мы каждый вечер ждали «посадки» — с 1949-го по 1953-й.

Я помню, муж моей тёти, тоже еврейской – это у них просто болезнь какая-то была – выходить за очень «южных» людей – и нянечка говорила: «Как с цепи сорвались — когда разрешили эти браки, то все переженились, все совершенно»… Типично такая очень «северная» барышня и очень «южный» — прямо как турок какой-то». И когда мама завела с турком [роман], нянечка сказала: «Что ж ты, Верочка? – Сперва поляк – полагалось, что из поляков – мамин первый муж. Потом – еврей. Теперь – турок. Так ты до негра дойдёшь».

Они действительно ужасно стремились – эти барышни все – к, вот таким, полным жизни и ума, памяти – тоже «выскочивших» на свободу – но они раньше «выскочили», когда Чуковский – вдруг пошли эти талантливые мальчики с юга. А тут они прямо грянули все туда. Ну, и жён себе нахватали.

Но это отдельная история. А вот эти барышни из среднего класса – они вдруг превратились в «аристократок» неизвестно почему в Петербурге. В Москве – нет. Они все стали выглядеть на советском фоне как «аристократки». Но дело в том, что этот «средний класс» уже жил почти как в Англии – у них были «бонны». Они жили довольно «высоко». Их учили языкам. Они, в общем…

Но перейдём лучше в Оргеев, это интереснее. Про Петербург слышали люди, а про Оргеев не слышал никто.

М. ПЕШКОВА: [Это] город в Бессарабии. Оттуда корни Ваших родных, да?

Н. ТРАУБЕРГ: Да.

М. ПЕШКОВА: Совсем неподалёку от Кишинёва. По-моему, километров тридцать?

Н. ТРАУБЕРГ: Да, совсем близко. Они всё время ездили в Кишинёв. А потом в Алма-Ате, в эвакуации, нас нашли Каганы – дядя Миха Каган – какое-то очень странное слово – имя как «Михаил», но не совсем… И они были там в эвакуации. И они, Каганы… Ну, Каганы – все, кроме нас, да?...

И они нашли, по фамилии Трауберг, нас. Они из Кишинёва. И они – родственники Виланда, из Оргеева. Это бабушка. А Трауберги и Виланды – тоже были родственники, дальние. Там ведь разрешались какие-то браки. Вот, скажем, Эмилии Соломоновны отец был…

М. ПЕШКОВА: Эмилия Соломоновна это Ваша бабушка?

Н. ТРАУБЕРГ: Бабушка, да. Она была чуть ли не двоюродной племянницей своего…отца… Как у французов. И мне это страшно всё казалось романтичным.

М. ПЕШКОВА: Наталья Леонидовна Трауберг, известный переводчик с английского, французского, испанского. Нынче не о теории перевода, а о близких, в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

РЕКЛАМА: Слушайте программу «Непрошедшее время» на нашем сайте http://www.echo.msk.ru

Н. ТРАУБЕРГ: Я читала французские книжки. И вот этот «юг», и плюш – у меня были какие-то статуэтки Наполеона бронзовые, плюш вишнёвый. И, Солженицын прав, их меньше «ободрали», это факт.

Дедушку сделали директором типографии. Он был совладелец издательства, а его сделали директором типографии – в Питере, куда он перебрался за несколько лет до этого, из Одессы. Он был какой-то издательский делец, не крупный, но хотел быть крупным. И у них была квартира – их не «уплотнили». Мне ужасно нравилось это всё. Мама меня презирала страшно, что мне нравится красный бархат, и Наполеон, и бабушкины камеи, и высокая грудь и крики «Готыню!» А мне всё это казалось ужасно романтичным – что это какой-то «юг», глубокий – и французский, и итальянский, я не знаю, какой…

М. ПЕШКОВА: Это почти Пушкин, да?

Н. ТРАУБЕРГ: Почти Пушкин. Именно Пушкин. Потому что я всегда Одессу множила на Пушкина. Сочетание Питера с Одессой дало то, что я … их перемножала – а это очень редко делалось, потому что Пушкин там [неразборчиво] был, не так долго.

И для меня, например… Я думала, что бабушка, наверно, похожа на Ризнич – она красивая была, но толстая как не знаю кто… — в молодости не очень. И вот я думала, «Что все Ризнич обожают?»… Воронцова – Воронцова, а он, наверно, очень любил Ризнич. В то время, что мы не знаем, очень ли он любил Ризнич – он, скорее, любил Воронцову. Но поскольку я жила одна, среди книг и бабушкиных рассказов – Марьи Петровны – других – Пушкиных – Лесков, Пушкин, и так далее… То у меня всё это перемешалось, и я состояла из книг, практически. Только из стихов, книг, выдумок, каких-то французов, а потом англичан – я «помешалась» на англичанах – читала английские книжки.

Но тут я никого не могла найти – никого, похожего на англичан у меня не было…

М. ПЕШКОВА: Кто был тогда Вашей любовью юношеской, из книг?

Н. ТРАУБЕРГ: Атос. Первая любовь была Атос. Рыцарь без страха и упрёка. И только уже старше я уже поняла, что я же – «гадюка греховная» — я же ещё верующая была – он же повесил свою жену! На меня это не производило ни малейшего впечатления, и я была в него года два влюблена.

М. ПЕШКОВА: Я подумала, что если Вас воспитывала бабушка, воспитывала нянюшка – конечно, Вы тогда, наверно, были очень преданной, и духовно-душевно любили героев религиозных – святых. Святые лица…

Н. ТРАУБЕРГ: Я не могла не влюбиться в них. Для меня… — я в 19 лет от Макагоненко узнала, сдавая ему экзамен, что Лесков – «меньше Толстого». В девятнадцать лет! — уже переходя на четвёртый курс (я в 16 поступила). А Макагон стал надо мной смеяться.

М. ПЕШКОВА: Вы разочаровались в нём?

Н. ТРАУБЕРГ: Я разочаровалась – он «повесил жену» Я не [неразборчиво] он повесил жену. Я только… что ему явился сын, только что умерший – что он был безупречно верен королю Карлу II – это мне всё очень нравилось – я очень любила историю, и всё это – ну, мне было 11 лет…

А потом… Смотрю… Я должна была… Я была очень [неразборчиво] – меня, видимо, бабушка и нянечка старались от «богемного» отвести, и я очень стеснялась всего. Так, что он прижил сына – там, связавшись с какой-то герцогиней – я это я ничего, а что повесил жену – это я обиделась.

М. ПЕШКОВА: У Вас заговорило «дамское начало» — женщины – «защита своего пола».

Н. ТРАУБЕРГ: Да… Но это у меня уже было, наверное — [когда мне] было больше двенадцати, тринадцати [лет]…

М. ПЕШКОВА: А с кем Вы дружили? Вы же жили в Доме кинематографистов.

Н. ТРАУБЕРГ: Там не было детей. Там была одна девочка – Анька Суворова – с ней и дружила – дочь художника Суворова. И дружила с Катькой, и дружила с Митькой – больше ни с кем. Я вообще очень мало виделась [с детьми].

Нет… Я дружила. Я дружила с двумя замечательными мальчиками. Один действительно очень хороший – пасынок Козинцева – Юра Барщевский, сын актрисы Магорил. Но он старше был меня на четыре года, поэтому подружились уже взрослыми, когда он вернулся с фронта. А так – ну что ему такая козявка?

Но он жил в нашем доме…

И меня пытались подружить с одним человеком, к которому ходила моя тётя играть в карты – мамина сестра, очень, такая, прелестная женщина, у которой собирались… — такая страннейшая была женщина, красивая очень такая, эксцентричная. И у неё играли в карты Герман, Шостакович, какие-то милиционеры, какие-то ГэБэшники – все всех «сажали». Она получала от сестры из Югославии – её сестра была замужем за югославским дипломатом, а её не «сажали». Такой был дом…

Вот эта женщина… — у неё был сын. И в страшных снах он мне снился ещё лет двадцать назад. Он был мальчик в гольфах, во всё иностранном, очень… ну, не такой [как все] – у нас таких мальчиков уже не было – уже успели перебить. Очень много знавший неприличного. И предполагалось, что я с Вовочкой должна очень дружить. Нас водили в театры, и так далее. Я боялась его так, что просто зеленела. А потом он стал известным писателем. Но я его не видела уже тогда.

М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить… Мне кажется несколько странным, что в доме, где жили кинематографисты – а в общем-то, это были люди молодые – не было детей. Это что – они побросали потом своих жён и родили с другими жёнами?

Н. ТРАУБЕРГ: Во-первых, например, Юткевич бросил Шатерникову и женился на Илющенко, у которой не было детей. А во-вторых, они и рожали очень мало – они же были очень «продвинутые». Они были как сейчас – что «дети – это обуза», «быт – это обуза».

М. ПЕШКОВА: Кто жил в Вашем доме?

Н. ТРАУБЕРГ: Ну, смотря в каком. Первый дом, который нам дали с отдельными квартирами – мне было пять лет… чуть больше – и который я очень люблю – вот, Пушкарская – там жили Гарина-Локшина, Юткевич, Арнштамм. Ну за Хейфиц, наверно, я не ручаюсь. Мы с Яниной Болеславовной [Жеймо, 1909 05 29-1987 12 29] много общались – она очень милая, хорошая – но мы уже в ЭТОМ доме вместе жили. Наши очень её любили – отец и Козинцев очень любили Жеймо. Поэтому я много видела, но жила я с ней тогда в том доме или нет?...

М. ПЕШКОВА: Какой она была, Жеймо? Она же стала легендой, ещё при жизни.

Н. ТРАУБЕРГ: Очень хорошей. Она – добрая, милая. Она из семьи циркачей, очень дружных и смешных поляков. Она наивная такая. Она совсем от наших дам отличалась. Наши дамы же «злыдни» были. Змеюки совершеннейшие… Ну, за некоторыми исключениями. А Жеймо была очень милая. Они смеялись над ней, что «каракатица». Она очень страдала, что Хейфиц её бросил. И тут же нашёлся поляк, Леон Жано, который из Львова был, молодой режиссёр, и уехал с Львовской студии – Львов же был русский – в Алма-Ату. Ну, он, оказывается, её любил. И он увёз её в Польшу, и она была очень счастлива.

М. ПЕШКОВА: А здесь, в России, ходили слухи, что якобы она умерла, молодой.

Н. ТРАУБЕРГ: Ничего не «молодой». Ну, может быть и «молодой», там – в семьдесят [78] – я её видела, ей было лет 60.

Н. ТРАУБЕРГ: У неё были взрослые дети, Янечка и Юрик. Когда Хейфиц её бросил, Янечка замуж вскоре вышла, года через два. Нет, нет…

М. ПЕШКОВА: Мне хотелось узнать, как поженились Ваши родители? Там же тоже какая-то фантастическая история случилась?

Н. ТРАУБЕРГ: Она более фантастическая – она сейчас Вас коснётся. Мама, разойдясь с первым мужем, решила жить «богемной» жизнью. Ей сказали, что самая «богемная» жизнь и самая интересная – это снять комнату в Мраморном дворце, где Горький поставил стеречь мебель – для комиссаров – Андрея Романовича Дидерикса, мужа художницы Ходасевич. Они сперва жили на Каменоостровском, потом он Андрея Романовича спасал, буквально, и сделал его смотрителем и знатоком этой мебели.

М. ПЕШКОВА: И попутно он изучал эту мебель?

Н. ТРАУБЕРГ: Он её изучал – он всю жизнь потом был большой специалист по этой мебели. Но он мог её и дома изучать, потому что он – «барон» и прочее. Он отнюдь не «средний класс», он самый настоящий Андрей Романович – чудный. У него было такое кольцо, ну, который в Коктебеле находят – сердолик замечательный, выделанный, и так далее.

И мама сняла у Ходасевич комнату. Совершенно «опупела» от счастья, потому что ей… — она к этому стремилась всю жизнь. Она-то думала, что она стремилась к аристократии, а оказалось, что она стремилась к «богеме». Но «богема» 1920-х была довольно интересной ещё очень.

Что их удержало, я не знаю. Ходасевич, например, поехала в Англию и вернулась. Но тем временем Ходасевич очень дружила с Горьким.

М. ПЕШКОВА: Она написала замечательный портрет Горького – с голубыми глазами, в голубой рубахе.

Н. ТРАУБЕРГ: Да, да… Очень хороший. Она его очень любила. И у них была такая «коммуна» там – они все жили вместе – её называли «Купчиха». Но потом она поселилась в Мраморном дворце – ну, прямо во Мраморном дворце – как К.Р. [Великий князь Константин Константинович].

И мама снимала какую-то комнатушку там у неё – ей выделили кусок. И однажды мама услышала дикий хохот, просто дикий. Она выглянула туда, где хохочут, и оказалось, что там стоят два молодых человека очень еврейского вида, в шикарных шарфах и кожаных куртках, и читают Вудхауза, которого только что привезла из Англии Валентина Михайловна.

И ей очень понравилось, что они такие смешные, живые, и хохочут – это [был] 1924-й год. Она подружилась с ними и завела с папой роман. Так что, Вудхаузу я обязана своей жизнью.

Но когда, вот, я появилась где-то, то она, видимо, боялась – тогда не любили детей – тогда же ужас что делали, в этом смысле – это считалось просто как насморк. И она боялась, по-видимому, лишиться ребёнка, и папе не сказала. И совершенно зря, потому что как только он услышал, что у него будет ребёнок, он перевёз её к Траубергам. Он, вообще, на голове стоял и ходил – она недооценила великое наследие Иакова.

И она испугалась – «что ей делать?», потому что с точки зрения своих родителей она была разведена с законным и венчанным мужем. Ну, они ей простили, и нянечка тем более. Но всё было как-то не по делу – «какой-то незаконный муж»…

И Валентина Михайловна предложила ей поехать к Горькому, потому что Надежда Алексеевна ждала Дарью, и что там они выходят вот это самое существо, и она родит.

И тут папа сказал, «Какой Горький?!? и какое Сорренто?!? Немедленно к маме!! Немедленно к папе!! На всю жизнь…». Он был бабник дикий, но тут он был так растроган, что у него будет ребёнок, что сразу забыли всех Сорренто, и уехали. А так вот, я могла там родиться. Представляете, номер…

М. ПЕШКОВА: А потом что было, когда он привёз в дом к родителям, в еврейскую семью, русскую девочку, русскую жену?

Н. ТРАУБЕРГ: Ну, вот эти… Уже шёл уже такой тарарам в 1928-м году, что уже никто не помнил, у кого какая жена. Бабушка вообще была женщиной легкомысленной – крутила романы с гинекологами и адвокатами, била дедушку по голове зонтиком [неразборчиво] он крутил. Это совсем была другая атмосфера, очень смешная, очень трогательная.

И она к маме отнеслась хорошо. Потому что мама была хорошенькая, и всё… Но мама к ней отнеслась очень плохо. Её безумно это всё раздражало – она считала, «Какая безвкусица, какое мещанство!»…[Невнятно] она очень полюбила, потому что он был очень хороший человек. У него начиналась болезнь Паркинсона. Он стал директором типографии, но он работал всё равно.

Ян был вообще человек во многом замечательный, лучше, чем папа, интересней гораздо. У него была потрясающая память. Совершенно потрясающая. Его отец был очень набожным. Сам он набожным не был, он принял реформаторство, чтоб переехать. Но в Бога верил, несомненно. Бабушка Миля – нет. Совсем.

М. ПЕШКОВА: Наталья Трауберг, член правления Российского библейского общества, Честерстоновского института Великобритании. Точку не ставим. Продолжение следует.

Вера Кузнецова – звукорежиссёр, и я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Комментарии

3

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


mashuka 18 января 2009 | 21:13

Большое спасибо за встречу с Натальей Леонидовной! Послушали с удовольствием!


nakony 19 января 2009 | 00:45

Присоединяюсь к благодарности: большое спасибо! Наталья Леонидовна как-то по-особенному... настоящая. Буду ждать продолжения.


27 января 2009 | 03:14

Спасибо Вам за возможность послушать-услышать Наталью Трауберг, в Литве не удалось.

Дай, Боже, Ей сил жить и радости всевозможной.
Господи, сохрани и укрепи!!!

Жду с надеждой и нетерпением 2-ую часть разговора.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире