02 ноября 2008
Z Непрошедшее время Все выпуски

Литературный экспресс: итоги и мнения


Время выхода в эфир: 02 ноября 2008, 08:35

М. ПЕШКОВА: По шестнадцати российским регионам промчался «Литературный экспресс». Это широкомасштабная просветительская акция с участием 40 писателей, поехавших с целью пропаганды и продвижения, в хорошем смысле слова, современной литературы.

Хабаровск потряс просторными улицами, невиданной их чистотой и конечно же Амуром. Город встретил писателей сильнейшим ветром – с балкона буквально сдувало.

Запомнится, конечно, «Круглый стол» в Дальневосточной государственной научной библиотеке – в здании, некогда построенном для реального училища в конце XIX-ого века. Город то молодой – полторы сотни лет всего…

Мы приехали в воскресенье. В городе избирали мэра, и приезд писателей совпал с 70-летием образования Хабаровского края. Яблоку негде было упасть – это про битком набитый библиотечный зал пришедших послушать «Круглый стол», название которого «Не хлебом единым, литература – хлеб наш насущный», модератором которого выступила главный редактор журнала «Октябрь» Ирина [Николаевна] Барметова, разработчик литературной программы «Экспресса».

Виктор Ерофеев, догнавший «Экспресс» на «Боинге», потрясён был Хабаровском.

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ: …Потому что он прекрасен совершенно как древний Киев – ну, некоторыми улицами. А может Киев переименовать в Хабаровск непременно? [шум в зале, говорят одновременно]

ЧЕЙ-ТО ЖЕНСКИЙ ГОЛОС [ИРИНА БАРМЕТОВА?]: Давайте так, лучше…

В. ЕРОФЕЕВ: В общем, я думаю, что к концу нашего «Круглого стола» мы решим куда, во что переименовать, тем более, что Хабаровск — это очень хорошее название для столицы Украины сегодняшней.

У меня возникло впечатление, что у вас здесь очень ветрено. Но «ветрено» не в политическом смысле – по-моему, тут ветер [политический] уже давно остановился. Сегодня нельзя говорить про политику… А завтра можно.

ЧЕЙ-ТО ЖЕНСКИЙ ГОЛОС [ИРИНА БАРМЕТОВА?] : Да, завтра и поговорим. У нас будет завтра встреча с писателями.

В. ЕРОФЕЕВ: Ну, понятно… Ну, хорошо… Но про то, что «ветрено», можно говорить?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Да… И солнечно тоже.

В. ЕРОФЕЕВ: Вы мне сразу скажите, чего нельзя и чего можно…

ЧЕЙ-ТО МУЖСКОЙ ГОЛОС: [Вопрос] с какой стороны…

В. ЕРОФЕЕВ: С какой?... С китайской, видимо, с китайской… Это нельзя. Это уже политика.

Так вот приедешь на Дальний Восток и, наконец-то, понимаешь, чего можно говорить и чего нельзя. У меня нет никаких рецептов относительно будущего нашей страны. Мне кажется, что наша страна имеет такое будущее как открытое окно – вот просто может любое просто совершенно – вот открыл. Может быть хорошее будущее, может быть так себе будущее, а может [не] быть вообще никакого будущего.

ЧЕЙ-ТО ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: А как литература может помочь частным, личным свободам?

В. ЕРОФЕЕВ: В России литература была частным делом. Литература в принципе никогда не лизала… — чего не лизала? – ну, например, пятки государству. То есть, если она «лизала», то это была уже не та литература, которая оказывалась исторически перспективной. Мне кажется, что российские писатели, если они хотят быть российскими писателями, они должны быть независимы в своих суждениях, они должны иметь право на самые разные ошибки и даже некоторое безумие.

Потому что ведь писатель отличается чем от журналиста? Он отличается тем, что если журналист является мастером слова, то писатель является рабом слова. «Поэта далеко заводит речь», — говорила одна поэтесса известная [Марина Цветаева].

Не «поэт заводит речь», а «поэта – речь», да?... То есть, в этом смысле, если слово – а если слово – вот тот действительно тот самый магический, таинственный элемент, состав – нашей жизни, то тогда, наверно, писатель может помочь стране только тем, что он будет талантливый и будет мало или не очень много пить – ну, средне…— и… — хотя… что за писатель, если он не пьёт?... – и заниматься глупостями…

Но писатель – не тот человек, который подсказывает, куда ему идти или не идти. Потому что писатель может написать очень своевременную книгу – как Ленин говорил о «Матери» Горького – то есть, не о матери Горького, а о книге [М.] Горького «Мать» — но надо сказать, что все современные книги очень быстро заканчиваются.

И, помните, как Гоголь в письме Жуковскому говорил о том, что такое его ненаписанная вещь? Он говорил, «Мои ненаписанные вещи это мои небесные гости» — они вот когда-то так и прилетят… Поэтому писатель – самый «ненужный» человек, но этот «ненужный» человек может принести пользу только тогда, когда он принесёт вот это вот слово, которое даёт людям свободу.

И книга – это прививка от скотства. Вот прочитал книгу… Но некоторые могут от этого заболеть серьёзно, потому что много всякой гадости в человеке. Но книга делает человека если, действительно, не таким уж свободным, но по крайней мере иммунитет приобретается от тупости, от скудоумия – вообще, разгоняет кровь.

То есть, в этом смысле, конечно, можно сказать, что книга – это как водка, и бывает даже похмелье. Но всё-таки, я думаю, что книга иногда сильнее водки.

М. ПЕШКОВА: Профессор МГУ и Литинститута Игорь Волгин в продолжении разговора.

ИГОРЬ ВОЛГИН: Я вот думаю, что если бы писатель садился за стол с целью «вот я сейчас напишу книгу, которая изменит состояние умов, которая изменит общество», я думаю, что у него бы ничего не получилось – это такая задача сознательно ставилась.

Я думаю, задача писателя – постараться, как он её формулирует при начале работы – постараться сказать правду – как он её понимает, и, уже в зависимости от этого, получается, влияет он или не влияет на общество. Потому что, Пушкин, когда он писал «Онегина», он что – как-то думал «изменить общество»? Но оно изменилось. Выработаны были критерии некоторые, которыми мы до сих пор пользуемся. Если бы вдруг Татьяна вышла бы замуж за Онегина, то мы бы уже давно примкнули к мировой цивилизации. Но мы этого не сделали. Она не вышла замуж, всё вышло по-другому. И в этом, может быть, состоит загадка русской души и загадка нашей истории – в этом состоит.

Когда мы ехали вот столько – такое пространство – я вспоминал слова Дмитрия Карамазова – «широкий человек». Я бы сузил. И вот подумал, что это осуществилось применительно к нашему государственному пространству. Его сузили, это пространство.

Вот вы посмотрите сейчас – карта России – она почти не изменилась, несмотря на отпадение громадных территорий. Что самое интересное, не изменилось совершенно конфигурация именно Дальнего Востока. На западе всё изменилось – там уже наши границы сейчас на уровне XVI-го века – то есть, граница проходит уже по границе Московского княжества. Западные границы.

Восточные границы пока, слава Богу, не изменились. И вот в этом есть некая стабильность. Ну, я имею в виду весь Дальний Восток, там… — я не говорю о каких-то мелких островах, которые тоже, там, пришлось как-то разменять, да?... Но тем не менее эта территория осталась – базовая территория России. Она становится базовой— такой – «хребтом», основой – государства.

И вот это сужение идёт всё время. Идёт сужение не только России, не только личного пространства, идёт сужение культурного поля.

Раньше, когда появлялся какой-то текст, он печатался, там, в «Новом мире» или в «Октябре» — как «Тяжёлый песок» [Анатолия Рыбакова], скажем, который вот сейчас экранизировали, да?... – или, там, [Ченгиза] Айтматова какая-то повесть… — то все читали этот текст. Причём это была русская традиция.

У меня есть одна книжка, посвящённая взаимоотношениям Достоевского и Царской семьи. Печатаются «Братья Карамазовы» — печатаются в толстом журнале, как все русские тексты великие XIX-го века – и «Война и мир», там, и «Отцы и дети». Они приходили к нам как – не в виде книг, первоначально, а в виде публикации в «толстом» журнале.

Вся Россия читает, причём сверху донизу – читает этот текст. Причём, «Братья Карамазовы» читают, там, и студенты, и в Царской семье читают – великие князья – читают, обсуждают, там… Идут споры, страстные…— среди великих князей. То есть, это те же русские мальчики, которые выведены в этом [романе], с соответствующими, конечно, оговорками. Те же русские мальчики читают эти тексты. То есть, текст объединял нацию. Интеллигентная, хотя бы, часть. Было некое культурное поле, объединяющее нацию.

Оно сейчас распалось. Его нет. Какой сейчас процент населения [России] читает «толстые» журналы? Я как раз спрашиваю своих студентов: «Назовите какие-нибудь существующие сейчас «толстые» журналы? – они мне говорят: «Плэйбой» — и другие «гламурные». Они их знают, да.

Когда я говорю, «Новый мир» — [они говорят]: «А разве он ещё выходит?» Мы помним, когда «Новый мир» выходил тиражом в миллион экземпляров.

ЧЕЙ-ТО ГОЛОС: Не могли бы Вы назвать тираж «Нового мира»?

И. ВОЛГИН: Могу назвать – пять-шесть тысяч экземпляров – так, колеблется. Это средний тираж всех «толстых» журналов. Плюс-минус [сколько-то].

ЧЕЙ-ТО МУЖСКОЙ ГОЛОС: В XIX-м веке больше.

И. ВОЛГИН: В XIX-м веке «Русский вестник» выходит [тиражом] восемь тысяч.

ЧЕЙ-ТО МУЖСКОЙ ГОЛОС: В стране ОДНА публичная библиотека.

И. ВОЛГИН: Да…

ЧЕЙ-ТО ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Понимаете, [неразборчиво] Герцен отправлял свои журналы, да?

И. ВОЛГИН: Вы имеете в виду зарубежные? Тоже был тираж. У «Колокола» был приличный тираж. «Колокол» шёл через границу. Ну, там, правда… один номер «Колокола» читало сто человек – тут надо ещё иметь в виду. Как и сейчас, да…

Вот идёт такой распад, идёт сегментация…

М. ПЕШКОВА: Профессор Хабаровского Института искусств и культуры Тамара Алексеевна (?Чивинюк) множество вопросов задавала столичным гостям.

Т. ЧИВИНЮК: Писателям сегодня абсолютно не интересно публиковаться в «толстых» журналах. Ну, такое [неразборчиво].

И. ВОЛГИН: До сих пор, вот если брать русский XIX-й век и советский XX-й век, книга приходила к читателю, преимущественно, через журнал. Сейчас, конечно, баланс нарушен. Сейчас это по-другому всё. Но эта русская традиция. Вопрос вообще – выживут ли «толстые» журналы? Выживут ли? Традиция была. Вопрос – возродится ли она.

Это вопрос большой. Потому что возможно, что ждёт гибель толстые журналы. Но тогда это уже будет другая страна, потому что Россия, всё-таки, страна литературоцентристская, где литература – худо-бедно – но она заменяла всё. Почему у нас, собственно говоря, такая литература? Потому что в стране, где не было парламента – никогда, кстати; не было политических партий никогда; не было свободной трибуны для философствования; ни университетской жизни, скажем, такой – всё шло через литературу.

Вообще, в России, если уж говорить так, было чрезвычайное, даже преувеличенное, отношение к печатному слову, к книге. Сейчас, конечно, может выйти любая халтура – и за счёт автора, и за счёт государства – это как угодно – любой автор, значит, может издать свою книжку. Поэтому сакрализация печатного слова, она потеряна, уравнена со всем остальным.

Вообще, история литературы – вещь непредсказуемая. Кто бы мог подумать, скажем, в середине XIX-го века, когда шёл прогресс, всё улучшалось, как бы, появлялось – знаете, как говорил Ильф «все думали, будет радио – и будет счастье». И вот – радио есть, а счастья всё нет. И Жуковский говорил, «Друг мой, на свете много прекрасных вещей, кроме счастья».

Все думали, что будет счастье. Всё шло поступательно. Девятнадцатый век – очень поступательный век.

Ну, и в заключение, что я хочу сказать? Вот смотрите, рубеж XIX-го века и XX-го, и [рубеж XX-го и] нашего века, XXI-го. Появляется огромное количество гениев – с 1885-го года по 1995-й: [Марина] Цветаева, [Владимир] Маяковский, [Сергей] Есенин, [Осип] Мандельштам – то есть такого урожая на гениев в России не было никогда. Это предвещает либо неслыханный расцвет культуры, либо её близкую гибель, возможно.

Что мы видим на рубеже этого века? Мы не видим крупных каких-то потрясений литературных – мы их не видим. Но мы не застрахованы от того, что завтра явится мальчик какой-нибудь и напишет такое, что все наши теоретические споры станут просто, как бы, не нужны. Потому что он скажет это Слово. Скажет он его или нет, я не знаю.

Судьба литературы, она не бывает автономная. Она зависит от судеб страны. Вот какая будет судьба у страны – у нас есть опасность в этом веке в «греков III-го тысячелетия», которые будут водить заезжих иностранцев по нашим «акрополям» бывшим – то есть, по Пушкину, по Толстому, по Достоевскому – показывать развалины нашей бывшей культуры, как сейчас греки нынешние показывают развалины своей античной культуры. Эта участь тоже нам, возможно, грозит. И мы должны делать всё, чтобы она не осуществилась, видимо.

Интерлюдия. Реклама

М. ПЕШКОВА: Ирина Барметова предоставила слово прозаику Андрею Дмитриеву.

ИРИНА БАРМЕТОВА: [Есть] мнение, что Россия теряет имидж страны высокой духовной литературы, что её литература приобретает очертания усреднённой европейской литературы невысокого пошиба, что от чего сейчас Запад отказывается, и, наоборот, лучшие образцы ведут к таким метафизическим исканиям, наши сейчас не делают. И мы опять не отвечаем на, такой, выпад Европы, и мы опять, как бы, вторые. Существует ли это? Это мнение, это не моё, это такое высказывается мнение критиков.

АНДРЕЙ ДМИТРИЕВ: Литература – дело тонкое – как любовь, как настроение, и так далее. Вот в чём себя убедишь, то и случится. Вот если значительная часть писателей, сколь угодно одарённых или сколько угодно неодарённых, но профессиональных, скажут себе, что мы что-то вроде Черногории в литературе, там, или Албании, то мы будем «Албанией» в литературе. Это вне всякого сомнения.

А в Албании, быть может, появится какой-нибудь потрясающий писатель, который утрёт нам всем нос.

Меня страшно смущает и расстраивает, и возмущает, и что со всем этим делать – совершенно непонятно. Две установки, которые возникли не знаю как и почему. То есть, можно примерно узнать как и почему, но это не однолинейно.

И первая установка – это такая… она не высказанная, но подразумевается – что «на нас всё заканчивается» и поэтому надо успеть. Ну, «после нас ничего не будет. Всё уже понятно». И поэтому надо успеть всё успеть срубить, слудить, получить, и подстроиться подо всё, и на этом успокоиться. Потому что всё равно же понятно, что после нас ничего не будет.

Но если «я такой талантливый, и после уже не будет таких талантливых», вторая установка [заключается в том,] что существует некая «Западная» — необязательно «Западная» — слово «Запад» стало таким чуть ли не нарицательным – некая ИНАЯ, скажем так – может быть, Восточная и [так далее], культура, которая имеет некоторое будущее, а мы должны как-то понять процесс и в него вписаться.

Что касается литературы – как мне представляется – если есть какой-то прагматизм, то есть, попросту говоря «а что я сделаю помимо того, что я пишу – вот тем, что я пишу?» — то, конечно, я думаю, только одна прагматика – как сделать так, чтобы у меня было не три читателя, а тридцать три, и чтобы это были достойные собеседники.

То есть, расширить круг людей, способных на человеческий глубокий и осмысленный диалог.

И. БАРМЕТОВА: За счёт чего Вы хотите, как…? Это и есть прагматизм – как Вы собираетесь расширить круг своих читателей?

А. ДМИТРИЕВ: Так, как Толстой, не получится уже, да? – Но Толстой очень любил две французские поговорки. Он их повторял до безумия, долго и постоянно. В русском варианте они звучат так: одна из «ожидая неожиданного» — это к разговору о судьбе страны и так далее: «Всегда жди неожиданного». А вторая – «Делай, что должен, и будь что будет». Я считаю, что у писателя есть единственный шанс что-то сделать – повлиять, это сделать то, в чём он убеждён. А планировать?... Ну, что тут я могу? Какая прагматика?...

М. ПЕШКОВА: Без споров дискуссии не бывает. Её продолжил профессор Дмитрий Бак.

ДМИТРИЙ БАК: Вот то, что я собирался сказать, если бы мне не задали вопросы, а просто получил слово – очень кратко: соглашаясь на 98 % и с любимым мною Виктором Ерофеевым, и, конечно, с уважаемым, любимым Игорем Волгиным, я всё-таки возражу, вот в каком смысле.

Давайте подумаем – современная литература – проза, прежде всего – вот она ещё не пережила тот перелом, который мы все пережили. Очень часто мы видим в прозе героя, которому за сорок лет – может быть, включая «Новую волну» — может, исключая Пелевина, Буцко, Новикова и так далее – это человек, который жил в двух государствах. Ни в одной другой стране невозможно собрать, вот как сейчас, сто человек, и чтобы все они родились в одном государстве, а сейчас жили в другом. Вот только у нас это, к сожалению. Да, это такой феномен России после 1991-го, 1993-го-и-так-далее годов.

Что я имею в виду? Мы часто говорим, что литературоцентризм это прекрасная вещь – когда писатель одновременно и пророк, и нравственный проповедник, и религиозный деятель, и экономист, и политик, и психолог…

ЧЕЙ-ТО МУЖСКОЙ ГОЛОС: … и эколог…

Д. БАК: … и гинеколог, и художник…

ЧЕЙ-ТО ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: … и лекарь…

Д. БАК: и душевный лекарь, и эстет… И понятно, что всё это, например, Толстой – без разговоров. И всё, что я перечислил – всё в Толстом, и в Гоголе или Достоевском есть. И в Чехове есть, хотя он редко говорит прямо… Но ведь это всё было на фоне несвободы, коллеги… Ведь это всё было как раз на фоне той несвободы, которая давала нам очень ясный шанс – «сидеть на кухне» — ну, многим, а кое-кому и бороться с режимом – кто был посмелее, и так далее, и так далее.

Свобода, как всегда, оказалась гораздо более трудной, чем несвобода. Если человек говорил мне двадцать лет назад, что он издал три книги стихов, я понимал, что это случай «а» или случай «б» — или он написал стихи о производственном, там, цикле в животноводстве, или он хороший поэт. Сейчас, если он мне говорит, что он написал пять книг стихов и опубликовал, как Игорь Волгин говорит – это не значит ничего.

Вот какую мысль хочу сформулировать – как раз подключившись к тому, что Игорь Волгин говорил. Конечно, общественная ситуация и состояние литературы связаны, но не обратной ли пропорциональностью они связаны?

Мы хотим, чтобы в стране было «худо, напряжённо и трагично»? И тогда будет великая литература? И тогда нам будет что писать, и тогда нам будет яснее что выбирать? Или мы хотим, чтобы в стране было СПОКОЙНО, СТАБИЛЬНО – и тогда, ну, как бы, и интеллигенция, которая, ну, только «вопреки»… И пусть литература будет профессией, конечно, не низкопробной, но, тем не менее, профессией спокойной, такой же, как профессия менеджера или журналиста, и так далее, и так далее.

Очень важно определиться с понятием – какой литературы мы хотим и что произошло в 1991-м году – это перемена со знаком «плюс» — у нас «свобода» — каждый может публиковать, в общем, пока – всё, что хочет, более или менее? Или, наоборот, это засилие «массовой литературы»? Или, наоборот, «зашкалило» количество?

Когда мне рекламируют новую модель мобильного телефона – я её не куплю, потому что я даже не доберусь до всех её функций.

Она может быть лучше, но она несопоставима больше со мною как с человеком. Как разобраться в том, что возникла в результате, ну вот, такой, вот, простите, «свободы», да? – когда все могут публиковать, всё-таки, по большей части, то, что хотят. Как об этом рассказать? Отвечу: наверно, в университетах.

М. ПЕШКОВА: Поэт Игорь Иртеньев. Продолжение встречи «за круглым столом».

ИГОРЬ ИРТЕНЬЕВ: Ну, я думаю, что это вообще не связано одно с другим совершенно, потому что способность человека к выражению своих мыслей и в постоянном продуцировании неких текстов, она, как бы, без прицелов на дальнейшую публикацию, а просто «ты писатель – ты пиши». Что там на дворе – Путин, Медведев, я не знаю – это не имеет никакого значения. Вот у тебя есть компьютер, вот перед тобой монитор, клавиатура, или, там, гусиное перо или бумага, и ты барабанишь по этому. И, собственно, и всё.

Период моей популярности счастливо совпал с моментом Перестройки. Получилось так: я начал писать, и началась Перестройка [смех в зале].

СЛЫШАН ГОЛОС: Или наоборот…

И. ИРТЕНЬЕВ: Она началась не потому, что я начал писать, а я начал писать не потому, что началась Перестройка. Мы просто счастливым образом совпали по времени.

Сейчас наступил период реакции, я вот продолжаю писать, собственно, и надеюсь, так сказать, по мере сил… — до следующей Перестройки, я, понятно, не доживу… Но, значит, писать буду всё равно.

М. ПЕШКОВА: Но народ просил у Игоря Иртеньева конечно же стихи.

[Аплодируют, аплодируют…]

И. ИРТЕНЬЕВ: Вы знаете, мне кажется, у нас с вами сегодня несколько другой формат, вообще, который не предусматривает, как бы, там, личных выступлений авторов. Я могу прочесть одно всего, короткое:

Чем характерно население Российской нашей Федерации? Тем, что легко в изготовлении, Но тяжело в эксплуатации.

[Смех в зале, аплодируют…]

М. ПЕШКОВА: Профессор МГУ, прозаик Алексей Варламов – о том, что его более всего нынче тревожит:

АЛЕКСЕЙ ВАРЛАМОВ: Если нет конкретного вопроса, я понимаю, что времени мало, и надо искать, что самое главное – что меня действительно волнует. Я бы вот что сказал.

Мне кажется, что у нас в государстве сейчас произошло преступление, на которое не решились даже большевики в XX-м веке. Я имею в виду то, что делается с преподавание литературы в школе. Потому что в конечном итоге… [аплодисменты] самое важное, что происходит именно там.

И вот то, что у нас сейчас сокращаются уроки литературы, что проходит совершенно бездумная, безответственная реформа школы, а мы все об этом молчим и говорим на какие-то темы, которые кажутся нам, может быть, более важными, а общественное мнение молчит. Молчит телевидение, молчит Государственная Дума. Молчат писатели – ну, говорят, но говорят меньше, чем заслуживает эта тема. Вот это меня глубоко волнует.

Я где возможно, об этом говорю. Но, к сожалению, мне кажется, наших усилий на сей счёт не хватает. Мы должны очень хорошо понимать, что мы живём в обществе, которое постоянно дегуманизируется. И, в конечном итоге, в XX-м веке нас вывела из этого коммунистического гнёта русская классическая литература. И то, что наши дети писали сочинения про Татьяну Ларину, про Евгения Онегина, про Наташу Ростову – как бы мы ни ухмылялись иногда на эти вещи, как бы мы ни говорили, что у нас, там, низкий уровень преподавания литературы в школе, кто бы там ни вспоминал, может быть, недобрым словом своих школьных учителей, и ни говорил, что, наоборот, школьные уроки литературы только отбивали вкус к литературе – я думаю, что все это – «лажа».

По большому счёту, русская классическая литература – тем она и сильна, что независимо от учителей школьных, она всё равно, вот, роняла те необходимые ростки, которые необходимы детской душе.

Сегодня мы сами себя этого лишаем.

Я не понимаю логику людей, которые это делают. Я не являюсь противником нашего государства, я не являюсь, там, каким-то оппозиционером, но вот этого конкретного действия понять не могу. Я считаю, что это абсолютно вещь безответственная. И я считаю, что если интеллигенция, если литераторы, писатели, работники культуры – могут сказать своё слово, то они непременно должны это сделать и всё это остановить. Потому что это поступки, которые являются необратимыми…

Более того, я уверен, что мы одумаемся, и может, лет через десять-пятнадцать вернёмся к какой-то прежней, более разумной, системе, но мы потеряем несколько поколений детей. Это ужасно – об этом, вот, на мой взгляд, надо говорить в первую очередь.

Я тоже понимаю, что эти люди тоже не дураки. Видимо, делают сознательно. На мой взгляд, это ужасно. Просто ужасно. Это какой-то [неразборчиво – «морок»?]

Повторяю, я не верю ни в какие «теории заговоров» и так далее. Но угар какого-то технократизма, который существует в головах нынешних чиновников или – у кого-то была плохая «училка» [учительница] по литературе в школе, они теперь решили отомстить всем подряд. Это то, что, на мой взгляд, требует какого-то очень серьёзного отношения и осмысления происходящего в стране. И это имеет прямое отношение к нашему будущему и в том числе, стало быть, к будущему нашей литературы, хотя, видимо, это не самая главная тема.

М. ПЕШКОВА: Андрей Дмитриев – папа первоклассника. Учёба в школе для него тоже больная тема.

АНДРЕЙ ДМИТРИЕВ: Мама школьника, который в четвёртом классе, показала мне учебник четвёртого класса. И там стихотворение, не буду говорить – какого поэта, чтобы не уводить в сторону – классического русского поэта, и задание школьнику, второкласснику – первое задание (все остальные читать не буду): ВЫДЕЛИТЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ ВЫСКАЗЫВАНИЕ поэта.

Я бы РАССТРЕЛЯЛ [автора] этого [задания]. Я честно скажу, что я гуманист. Да, противник смертной казни. Но я бы расстрелял без суда. Вы понимаете?... Никакой слезинки. Слёзы ребёнка меня здесь волнуют.

М. ПЕШКОВА: ВУЗовский профессор Игорь Волгин весьма озабочен проблемой преподавания литературы.

И. ВОЛГИН: До какого-то возраста – до шестнадцати-семнадцати лет надо жёстко навязывать некий минимум текста, как картошку при [Императрице] Екатерине [Второй], как говорил [Борис] Пастернак. Потом, после восемнадцати лет – пускай выбирает свободно что хочет. Пускай читает кого угодно из писателей. Но некие базовые ценности должны быть навязаны ему как некая отправная точка развития, для сознания.

Этого школа сейчас, к сожалению, не делает. Идёт некий распад. И это сказывается. Вот я со студентами имею несколько десятилетий дело. И вот то, что происходит в школе в последние годы, даёт себя знать. Потому что уровень студентов становится чудовищен. Они не вполне осознают, в какой стране они живут.

Когда они мне говорят, что [Лев Николаевич] Толстой, скажем, умер при Советской власти – я спрашиваю, как он принимал Советскую власть? — Он её принял, — говорят, школьники… [жизнерадостный смех в зале].

Или, когда они говорят, что Крымская война была между Россией и Украиной – КРЫМСКАЯ ВОЙНА, — я уже перестал этому удивляться, понимаете?...

Или, когда говорят, что Натуральная школа, писательская, — что это «натуралы» [без сексуальных отклонений], в отличие, там, от «ненатуралов» — это уровень современного студента, который конечно подготовлен школой. И вот это разрушение, на этом уровне, ведёт к будущему «Чернобылю» духовному, конечно. Эта угроза вполне реальная, мне кажется.

Интерлюдия

М. ПЕШКОВА: Вальс «Амурские волны» звучал в голове, когда я покидала Хабаровск. И вовсе не знала, что, отъезжая во Владивосток, что сочинил его служивший во Владивостоке капельмейстер [Василий Агапкин], влюблённый в жену своего командира.

Звукорежиссёр Алексей Нарышкин, и я, Майя Пешкова. «Литературный экспресс» «Непрошедшего времени».



Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире