zoya_svetova

Зоя Светова

22 мая 2017

F

Подброшенная экстремистская книга, семь постановлений за две минуты, молчание следователя в суде

В Мещанском районном суде Москвы подходит к концу судебный процесс по делу Натальи Шариной, экс-директора Библиотеки украинской литературы. Ее обвиняют по второй части 282 статьи УК РФ. Ей инкриминируют «действия, направленные на возбуждение ненависти и вражды по признаку национальности, которые она совершила в связи со своим должностным положением», будучи директором библиотеки.
По мнению прокуратуры, экстремизм Шариной выразился в том, что она расставляла по стеллажам книги, входящие в федеральный список экстремистских материалов Минюста РФ.
Во время обыска в библиотеке было изъято более 200 изданий: среди них только одна книга Дмитро Корчинского «Война в толпе» входит в Федеральный список экстремистских материалов.
В ходе расследования проводилась экспертиза изъятых книг, но эксперты ограничились изучением всего 25 «материалов», в которых нашли «призывы к экстремизму» и эти книги, буклеты, диски, детские журналы вошли в обвинительное заключение в качестве вещественных доказательств. Экспертиза была проведена уже год назад, но прокуратура так и не обратилась в суд с иском о признании этих материалов экстремистскими.

То есть, по сути, Наталью Шарину обвиняют в распространении книги Дмитро Корчинского «Война в толпе». Через несколько месяцев после возбуждения дела об экстремизме, было возбуждено второе дело: Шарину обвинили в растрате государственных денег. Следствие посчитало, что она оплачивала работу юристов, и эта работа не подтверждается никакими отчетами или иными документами.
Экс-директор Библиотеки украинской библиотеки уже более полутора лет находится под домашним арестом.
Суд начался 2 ноября 2016 года и заседания проходили неспешно: раз в две недели. И вот наконец, стороны закончили представление своих доказательств, и обвиняемая дала показания суду.

Обвинение без обвинения

Наталья Шарина— в белой свободной блузке и черной юбке. Перед ней — текст ее показаний, но она их не читает, она говорит, обращаясь к судье и к гособвинителю. Чувствуется, что она взволнована и ей с трудом удается скрыть это волнение и возмущение тем, что уже более полутора лет она вынуждена доказывать свою невиновность , хотя ей непонятно в чем ее обвиняют.

«Я работала в должности директора Библиотеки украинской литературы с 13 марта 2006 года. Обвинение по второй части 282-ой статьи УК РФ мне до сих пор непонятно. В обвинительном заключении написано, что я «в неустановленное время используя служебное положение, разместила в открытом доступе и организовала возможность получения, ознакомление с информацией для неопределенного широкого круга лиц , читателей библиотеки определенных материалов». Из такой формулировки мне непонятно, на каком этапе мои повседневные действия, которые я совершала, как директор библиотеки стали криминальными и какие именно действия, что конкретно я сделала не так. Гособвинитель в начале судебного следствия обмолвилась, что я расставила книги на стеллажи в залах библиотеки. Если уж на то пошло, то я книги на полки не расставляла, это не входило в мои должностные обязанности. Я как директор учреждения занималась управленческой и административной, организационной деятельностью и непосредственно с книгами и читателями я не работала.

Обязанности по расстановках книг на стеллажи зала библиотек лежат на других сотрудниках библиотеки . Обязанности по закупке книг и включении их в фонд библиотеки также не входят в мою компетенцию. Все эти обязанности обеспечиваются сотрудниками, которые работают в отделах комплектования и обработки библиотечного фонда и делают это в строгом соответствии с нормативно правовыми документами и законом о библиотечном деле. Кроме того, хочу подтвердить показания допрошенных судом свидетелей, что я не владею украинским языком , однако это не мешало мне выполнять административно-организационные функции, занимая должность директора библиотеки, поскольку знание украинского языка не было необходимо для исполнения моих должностных обязанностей. /.../

2746656
Наталья Шарина. Фото: Петр Кассин / Коммерсантъ

Хочу сказать, что директор Большого театра также вряд ли умеет танцевать, также и для директора библиотеки нужны совершенно другие качества и важно, чтобы в библиотеке работали супер специалисты, владеющие украинским языком, каковые у нас и были.
В связи с тем, что я не понимаю суть обвинения по 282 статье УК, я не вижу смысла давать показания».
Затем Шарина подробно объяснила, почему она также не признает обвинения в растрате. После того, как в 2010 году в библиотеке был проведен обыск в рамках уголовного дела, возбужденного по экстремизму (так называемое «первое дело Шариной». — Открытая Россия), директор библиотеки, посоветовавшись с департаментом культуры Москвы заключила договор с адвокатом, который защищал интересы библиотеки. А денежные средства другим двум юристам, из-за которых и прозвучало обвинение в растрате, по словам Шариной выплачивались законно — в штатном расписании библиотеки была ставка юриста.

Подброшенная книга
У прокурора оказалось много вопросов к Шариной. Но главным был вопрос о книге Дмитро Корчинского «Война в толпе». Гособвинитель спросила, известно ли подсудимой, что книга Корчинского была внесена в реестр экстремистских материалов.
«Да, известно. Она была изъята при обыске по первому делу в 2010 году. И как только она была признана экстремистской, в библиотеке были составлены акты об ее уничтожении. Но у нас ее уже не было в библиотеке на тот момент. Нас удивило , что аналогичная книга была изъята при обыске в 2015 году», — ответила Шарина.

— Известно ли вам, что УНА-УНСО запрещена в России? Почему в библиотеке были найдены диски с песнями этой организации?
— Эти диски не принадлежали библиотеке. Они были изъяты из шкафов с газетами, где не могли храниться. Кроме журнала «Барвинок», ничего из того, что было перечислено в протоколе обыска, в абонементе библиотеки на момент обыска не хранилось.
О том, что при обыске 28 октября 2015 года кем-то из его участников были подброшены книги, которые потом стали фигурировать в деле, как «подозрительные» и, возможно, содержащие признаки или призывы к экстремизму, говорила на суде и сотрудница библиотеки Татьяна Мунтян, присутствовавшая на обыске.

А 4 мая на очередном судебном заседании во время осмотра вещественных доказательств, присутствующие на процессе смогли воочию убедиться в правдивости этих заявлений.

В тот день судья Гудошникова принесла из своего кабинета картонную коробку, из которой одну за другой доставала книги, брошюры, журналы, упомянутые в обвинительном заключении. Были среди них издания, на которых, как отмечали адвокаты, не было заметно никаких примет их обработки сотрудниками библиотеки. Две других книги были взяты в библиотеке несколько лет назад , но согласно формуляру, так и не были возвращены читателями. Откуда они взялись на обыске? Не потому ли, что, как утверждает Наталья Шарина, один из понятых, ранее был читателем библиотеки?

Когда все книги были осмотрены участниками процесса, адвокат Павлов обратил внимание судьи , что в обвинительном заключении значится еще одна книга, а судья ее не показала.

О том, что произошло дальше рассказывает переводчица Наталья Мавлевич, член ассоциации «Свободное слово», которая присутствовала на этом заседании. Ассоциация «Свободное слово» мониторит судебный процесс по делу Натальи Шариной и активно выступает в ее защиту.
«Итак, про главную интригу дня, а, возможно, и всего процесса — историю с книгой Дмитро Корчинского «Война в толпе». Сначала судья Гудошникова вообще собиралась ее, грубо говоря, заныкать. Присутствовавшие в зале сотрудники библиотеки следили за ее руками и увидели, как она достала эту книгу, заглянула в материалы следствия, пошушукалась с секретарем и тихонько отложила в сторону. Однако адвокат Павлов напомнил, что в описи указана еще одна книга: «И где же она?» — «Есть такая книга», -—неохотно согласилась судья и передала приставу довольно объемистый том.

На нем также не оказалось никаких библиотечных признаков, но на этот раз адвокат почему-то попросил зафиксировать количество страниц, год издания, точный текст на обложке и даже точное ее описание».
На том же заседании участники процесса посмотрели запись передачи РЕН-ТВ, в которую вошли оперативные съемки, сделанные во время обыска. На записи видна книга Корчинского, которую изымали на обыске. Но это совсем другая книга. Не та, которую судья Гудошникова вынула из коробки с вещественными доказательствами. У нее другая обложка, другое, чуть измененное название, она почти в два раза тоньше.

«Как же могло получиться, что в опечатанной коробке с вещественными доказательствами обнаружилась не та книга, которая была в нее положена во время обыска?» — спросила Шарина судью и прокурора.
Ответа на свой вопрос она не получила.

Адвокат Иван Павлов объясняет, почему на следствии и на суде подменили книгу: «Книга, которую они изымали в ходе второго обыска, уже была изъята в ходе первого обыска и должна была находиться в распоряжении органов следствия. Поняв это, они где то раздобыли такую же книгу, но уже без штампов библиотеки. Но это другое издание и у него немного другое название. Это говорит о том, что с обыском происходило что-то не так, там были подмены, подбросы книг».

Молчание следователя
После допроса подсудимой прокурор заявила, что в суд пришел следователь Дмитрий Лопаев, который проводил обыск и она просит его допросить.
В зал вошел человек в мундире, с маленькой бутылочкой воды.
Он довольно быстро отвечал на вопросы прокурора, но подолгу молчал, прежде чем ответить на вопросы адвокатов. А те буквально бомбардировали его неудобными вопросами.
— По каким критериям вы изымали книги?
Молчание. Минут через пять, ответ: «Изымали те, на которые указывал специалист, в которых содержались позывы».
— Какой специалист?

Молчание. Минут через пять, ответ: «Специалист по литературе».
Когда следователя спросили, помнит ли он о том, что сотрудники библиотеки обращали его внимание на вброс книг во время обыска, он заявил, что не помнит. В зале суда находилась свидетель Татьяна Мунтян. Она то и напомнила Лопаеву, что просила его обратить внимание на то, что на обыске находятся книги, не принадлежащие библиотеке. Следователь узнал Мунтян, но не смог вспомнить, чтобы на обыске она что-либо ему сообщала. Было видно, что ему как-то неловко: стоя на свидетельской трибуне, он положил на нее руки и слушая вопросы , то и дело нервно сжимал пальцы. Но, собравшись с духом заявил, что «исключает возможность подброса».
7 документов за две минуты

Адвокат Иван Павлов буквально атаковал следователя, заставляя его вспомнить события 28 октября 2015 года.
— Помните ли вы процедуру возбуждения уголовного дела в отношении Шариной?
Следователь молчал.
— Правильно ли в постановлении указано время возбуждения уголовного дела? 23 часа 58 минут 28 октября 2015 года? — настаивал Павлов.
— Да, — подтвердил следователь.

Тогда адвокат попросил судью разрешить огласить несколько процессуальных документов, свидетельствующих о том, как возбуждалось дело, как направлялись бумаги руководителю Лопаева в Следственное управление, потом в ГСУ (Главное следственное управление), потом из ГСУ обратно Лопаеву. Попросил адвокат огласить и постановление Лопаева о принятии уголовного дела к своему производству и другие документы . Все эти бумаги датированы 28 октября 2015 года, следовательно все они были составлены и приняты за две минуты, поскольку на постановлении о возбуждении уголовного дела указано время 23.58.

— Как вы объясните, что за две минуты были приняты 7 процессуальных документов? — не отставал адвокат Павлов.
Лопаев что-то тихо пробормотал. Вообще он говорил так тихо, что его ответы приходилось, скорее, угадывать.
— Мы считаем, что эти документы свидетельствуют о фабрикации дела, — сказал адвокат Павлов, обращаясь к судье.
Та никак не отреагировала на его заявление, лишь поинтересовалась у прокурора и защиты, есть ли у них еще вопросы к свидетелю.
Вопросов больше не было, и следователь быстрым строевым шагом покинул зал заседания.
Судебный процесс длился уже более пяти часов, чувствовалось , что дело движется к развязке: судья вот-вот закроет заседание и назначит дату судебных прений.

Прокурор интересовалась, нет ли у подсудимой хронических заболеваний, которые стоило бы учитывать при назначении наказания. Защита представила целый ворох благодарностей, которые в разное время вручали Наталье Шариной — от мэрии Москвы еще при Лужкове, лично от мэра Собянина, от поликлиники ФСБ, от УФСИН Москвы.

Судья предложила подсудимой сделать копии этих грамот и не приобщать к материалам уголовного дела оригиналы. Шарина настаивала, что готова отдать оригиналы. Впервые участники процесса, казалось довольные близкой развязкой, почти улыбались друг другу.
И вдруг адвокат Павлов заявил, что у него есть ходатайство о возвращении дела прокурору для пересоставленная обвинительного заключения.

Судья спросила мнение гособвинителя. Та попросила время для изучения ходатайства защиты.
Следующее заседание судья назначила на 25 мая.Тогда она и решит, отправить ли дело прокурору или все-таки назначить судебные прения и дойти до приговора.

Адвокат Павлов объяснил «Открытой России» свое неожиданное ходатайство: «Обвинение Шариной по 282-ой статье непонятно для защиты. По этому обвинению никакой приговор не может быть вынесен: ни обвинительный, ни оправдательный, потому что обвиняемый имеет право знать, в чем его обвиняют. Обвинение должно было конкретизировать, какие конкретные ее действия являются криминальными. Прошло более полутора лет, но мы как изначально говорили, что нам обвинение непонятно, так же говорим это и сейчас. Сегодня мы остановили суд, чтобы он еще раз подумал, может ли он по этому обвинению вынести хоть какой-то приговор или должен вернуть дело прокурору, чтобы прокурор исправил ошибки в формулировке обвинения, чтобы обвиняемый мог наконец понять, в чем его обвиняют по 282 статье.
С обвинением в растрате все ясно, Шарина давала показания и объяснила, что все выплаты, которые проводились, были законными, никто ничего не скрывал. Обвинение согласно с тем, что сама Шарина не получала этих денег, она их заплатила юристам. Следствие не приводит никакого убедительного мотива, по которому была совершена это растрата.

Кроме того, в обвинении не указано по какой редакции статьи 282-ой предъявлено обвинение. В эту статью несколько раз вносились изменения, менялись ее формулировки. Есть еще первое дело, по которому обвиняется Шарина, оно то прекращается, то возобновляется . Такое впечатление, что его специально держат и ждут результаты этого суда. Хотя это одно и тоже дело, о той же библиотеке. В ходе двух обысков были найдены книги и одна из них, (книга Корчинского. — Открытая Россия) уж точно совпадает. Мы показали что два дела связаны друг с другом и закон предписывает их объединить. И это — еще одно основание для возвращения дела прокурору».
В ходе судебных процессов защита часто предлагает возвратить дело прокурору, когда есть проблемы с обвинением, и дело разваливается в суде. Судьи соглашаются с защитой, если понимают, что им не стоит позориться и выносить обвинительные приговоры по явно сфабрикованным делам или по делам со слабой доказательной базой.
Что предпочтет судья Гудошникова, узнаем в ближайшее время.

Оригинал

Судья Верх-Исетского суда Екатерина Шопоняк читала приговор Соколовскому два часа. Она иногда спотыкалась на сложных словах, но в принципе голос ее был певуч, и интонация напоминала интонацию священника, но не того, который произносит проповедь от души, от сердца, а того, кто бубнит по обязанности.

Судья Екатерина Шопоняк. Фото: znak.com
Судья Екатерина Шопоняк. Фото: znak.com

Если отвлечься от формы оглашения приговора, то по содержанию он был устрашающим и инквизиционным. Руслан Соколовский предстал в воображении судьи Шопоняк этаким Лютером, противостоящим всему православному и мусульманскому миру. И, в придачу ко всему этому кощунственному, он оскорбил и «социальную группу феминисток». Судья грозно повторяла, что он повинен то в пяти, то в семи, то в девяти преступлениях. Она имела в виду видеоролики, снятые Соколовским, рассказывала об их содержании, тем самым, по сути, пропагандируя их.

И волосы на голове шевелились от того, какой страшный, дерзкий и могущественный Соколовский, раз своим видеотворчеством он мог оскорбить истинно верующих людей, а у неокрепших российских граждан смог вызвать сомнения по поводу существования Господа Бога.

Если отбросить всю словесную шелуху, то Соколовского осудили за атеизм, за его оценочное суждение о том, что Иисуса Христа и Пророка Мухаммеда не существует. Все остальные причитания обвинения и суда, основанные на заключениях экспертов, давно и плотно сотрудничающих с центром «Э» и отточивших свои формулировки об оскорблении чувств верующих, возбуждении ненависти и вражды по отношению к «устойчивым социальным группам православных и мусульман» — это болтология, не имеющая отношения ни к Конституции России, ни к правосудию.

Приговор Соколовскому — серьезный шаг отечественного правосудия на пути к фундаменталистскому государству.

Судья Шопоняк послала черную метку всем российским атеистам, агностикам и видеоблогерам. Она вполне доходчиво объяснила им всем, что ждет каждого из них, если они уподобятся видеоблогеру Соколовскому и посмеют размышлять и высказывать публично свое мнение о религии и о политике.

Условный срок — это, безусловно, мягкая инквизиция, и объясняется она тем резонансом, которое получило это дело, и, вероятно, административным ресурсом, поскольку видеоблогера на суде защитил мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман.

Руслан Соколовский после вынесения приговора у здания суда. Фото: Донат Сорокин / ТАСС
Руслан Соколовский после вынесения приговора у здания суда. Фото: Донат Сорокин / ТАСС

Близость президентских выборов и боязнь повторения «эффекта Pussy Riot» также сыграли в пользу не столь кровожадного наказания, за которое ратовал гособвинитель.

Условный срок — «оправдание по-русски» — это всегда результат конъюнктурного или слабо доказанного обвинения, профессиональной защиты, общественного резонанса и, в случае политически мотивированного дела, условный срок выносится по «сигналу» из Кремля.

Эффект от этого инквизиционного вердикта будет негативным и для власти, и для РПЦ. Каким бы устрашающим ни было решение судьи Шопоняк, оно не остановит свободное слово в России.

Атеисты будут продолжать высказывать свое мнение, видеоблогеры не перестанут выкладывать свои блоги в интернет, но репутация РПЦ, о сращивании которой с властью в очередной раз заявил гражданин России, рисковавший за свое мнение тремя с половиной годами тюрьмы, вновь будет поставлена под сомнение.

Истинная христианская вера — это любовь к ближним.

Требовать тюремного наказания для атеиста именем Христа — это настоящая инквизиция. Разве не этим занималось следствие, обвинение и суд при молчаливой поддержке РПЦ?

Защита Соколовского заявила, что собирается обжаловать приговор во всех инстанциях и дойдет до Страсбурга.

Мне же кажется: крайне важным обжалование неконституционности 148— й статьи УК в Конституционном суде. Пока существует Конституция, следует к ней апеллировать.

Оригинал

Как сообщили «Открытой России» в ОНК Вологодской области, Варвару Караулову, осужденную за попытку вступить в запрещенную в России террористическую организацию ИГИЛ, этапировали в Вологду. Девушка будет сидеть в ИК-1, небольшой колонии, для ранее не судимых.

Накануне своего этапирования она прислала домой из СИЗО «Лефортово» письмо с текстом своего последнего слова, которое не успела произнести во время апелляции в Верховном суде .

В этом тексте Варя обращается не только к суду, но и к журналистам, которые писали о ее истории.

Публикуем текст с разрешения Карауловой.

«Эти 2 года были очень странными и непростыми. За это время многие высказывались обо мне — следствие, пресса, адвокаты, но меньше всего было слышно именно меня. Молчать я больше уже не могу. Я устала. Сейчас из этого ощущения вытекает все мое общее состояние. Устала в первую очередь от глухоты и непробиваемости, которую чувствую вокруг себя. Хватит делать из меня террориста! Я уже и не знаю, как мне нужно об этом сказать, чтобы услышали, какие необходимо предоставить факты. Никто не хочет услышать, а лишь играют, как на повторе, одну пластинку. Как мне достучаться не только до судей и прокуроров, но и до некоторых СМИ, которые порой позволяют себе высказывать такое, что не предполагает и сторона обвинения.

Какие еще теракты в Европе? Какая вербовка? Доказано следствием? Неужели журналисту скандал и сенсация важнее правды? Я понимаю, что чьи-то слова ничего не значат, но слишком тяжело слушать всю эту грязь и вранье, порой откровенное. Для меня важно, чтобы люди меня не боялись. Я не хочу быть пугалом. тем более доказывать всю оставшуюся жизнь кому-то, что я не опасна.

А вы — мой проводник, связь с миром. Я на вас полагаюсь, ведь только через прессу я могу обратиться к людям .

Я все еще надеюсь на справедливость нашего правосудия. Если меня не может защитить мое государство, то кто же?

Суду не было представлено каких-либо четких и правдивых доказательств моей вины. Да и откуда им взяться, когда никакого преступления я не совершала. А строить обвинение на чьих-то домыслах и предположениях неправильно.

Я не собиралась вступать в какую-то организацию, тем более выполнять в ней какие-то функции — ни готовить, ни мыть полы, ни оказывать медицинскую помощь, ни, особенно, воевать.

Я не понимаю, откуда это все берется в деле, когда о моем желании выйти замуж и создать семью говорят и свидетели, и характер переписки с Саматовым.

К слову о переписке. С ним я общалась долгих 3 года (с 16 лет), то есть с 2012 года, хотя в протоколах дела все представлено с 2014 года, когда я уже не находила в себе сил с ним спорить и обсуждала преимущественно лишь ему интересные темы. Для меня ключевым было общение само по себе — эмоциональная подзарядка, которую он мне давал. Я его любила (если я вправе говорить, что понимаю, что такое любовь) и была сильно привязана.

В приговоре суда первой инстанции упомянут диагноз, который мне поставили летом 2015 года, отражающий мое психологическое состояние на тот период. Я и сама вспоминаю все те события словно в тумане. Единственное, чего я хотела, — это избавиться от гнетущего чувства одиночества и беспросветной апатии.

Сотрудники ФСБ «предложили» мне свой вариант, дав мне в руки планшет и подтолкнув к возобновлению общения. У меня не было сил сказать себе «стоп». И не столько мне нужен был сам Саматов, сколько сама переписка.

Позже я успокоилась, проанализировала ситуацию и осознала всю пагубность этого общения: не из-за опасения, что я снова уеду, а чтобы больше заменять реальный мир виртуальным. Я действительно очень хотела жить, не терять ни минуты, предопределенной мне. И я отдала маме все средства связи, чтобы избавиться от искушения. Много было планов и задумок.

Я начала заниматься репетиторством, играть в волейбол, учиться вышивать, записалась в школу для изучения языка глухонемых, участвовала волонтером в различных проектах. Я снова задышала. И мне совсем не ясна эта злая ирония, что арестовали меня через месяц после того, как я прекратила общение.

И не надо связывать это все со мной, делать меня символом терроризма, ИГИЛ.

Я просто устала. Невероятно тяжело смотреть в глаза родителям, которые знают всю правду, знают меня, но ничего не могут сделать. Хотя держусь я только ради них, потому что грусти в семье и так хватит.

Я не могу больше крутить в голове эту Турцию, этот самолет, необязательное, как выясняется, общение с ФСБ и другие моменты, где я свернула не туда. Я мечтаю скорее закончить всю эту историю и перестать быть той девочкой, которая влюбилась в боевика .

Это давно уже не я.

Я многое за год увидела, многое узнала о жизни. Да и времени было прилично все обдумать. Я знаю, что на воле пользы от меня больше. Многие люди не то, что страдают от бесправия, а зачастую не знают о каких-то своих правах.

Я сама с этим столкнулась, так что чувствую: дорогой ценой я нашла свое предназначение в жизни.

Прошу я совсем о немногом: лишь о справедливости.

Справедливости и милосердии».

Оригинал

В распоряжении Открытой России оказался опросник, который следователи СК используют во время допросов свидетелей по «делу о 26 марта». Это уголовное дело было возбуждено СК РФ после акции на Тверской улице в Москве, по нему арестованы четыре человека. Их обвиняют в хулиганстве, посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительных органов и применении насилия в отношении представителя власти. А в качестве свидетелей допрашиваются те, кто был задержан 26 марта, включая несовершеннолетних. Вопросы, которые задают несовершеннолетним «свидетелям», больше напоминают тест на благонадежность или ЕГЭ по обществознанию. Допрашивают и подростков, и их родителей.

Судя по тематике вопросов, над их составлением трудились не только следователи, но и психологи. Кому-то очень хочется понять, кто эти «новые буйные», которые вышли на улицу 26 марта.

Опросник для несовершеннолетних «свидетелей» по уголовному делу 26 марта

(Для удобства мы разбили вопросы СК на тематические группы)

О семье и жизни

Расскажите о своей семье: имеются ли у вас родители, дедушки, бабушки, братья и сестры.

Каков их возраст?

Чем каждый из них занимается?

Кем работает?

Каково материальное благополучие семьи?

Испытываете ли вы недостаток в еде, одежде, даются ли вам родителями деньги на личные расходы?

В какой сумме?

На какие нужды эти деньги расходуются?

Откладываются ли деньги про запас?

Как долго и по какой программе в школе вы обучаетесь?

Как часто в школе, училище проводятся занятия?

Где вы обучались раньше, и именно по какой причине вы сменили место учебы?

Посещаете ли вы вне школы спортивные и иные тематические секции?

Как давно, какие именно, и где они проходят?

К какой профессии вы стремитесь и почему?

Готовитесь ли вы к освоению желанной профессии, и какие преимущества в ней видите?

Насколько чутко родители относятся к вам?

Испытываете ли вы страх перед родителями?

Какие наказания следуют за провинностями?

О политике и недовольстве властью

Известно ли вам понятия политики, Конституции РФ?

Кто представляет действующую власть в РФ?

Кто возглавляет действующую власть в РФ?

Кто является председателем правительства РФ?

Имеется ли у вас какое-то недовольство существующей властью и какое именно?
И когда и на почве чего это недовольство возникло?

Совпадает ли ваше недовольство властью с недовольством еще кого-либо: политиков, общественных деятелей.

Если да, то кого именно и в чем?

О коррупции, Навальном и не только

Известно ли вам понятие коррупция?

Каково его значение?

От кого вы узнали об этом понятии?

Как должна вестись борьба с коррупцией?

Назовите предметы коррупции?

Известна ли вам партия «Прогресса», Народный альянс?

Кто управляет этими партиями?

Какова цель этих партий?

Известен ли вам Навальный Алексей Анатольевич? Что известно?

Откуда?

Встречались ли с ним, видели ли его лично?

Каких взглядов на власть, на политику придерживается Навальный?

К чему он стремится?

Что вам известно про призывы Навального? Видели ли вы, слышали ли, читали ли про выступления Навального?

Из каких источников это почерпнули?

К чему, по вашему мнению, призывает Навальный?

Известен ли вам ФБК  Фонд по борьбе с коррупцией?

Известна ли вам «Открытая Россия», ПАРНАС, Партия Роста.

Что именно? Откуда вам о них известно?

Кто ими управляет и какова их цель?

Какое событие запланировано на ноября 2017 года? Где будет проходить?

Откуда вы узнали о нем? Под чьим руководство оно будет проходить и чему будет посвящено?

(Последний вопрос, говорят, всех поверг в замешательство.

О таком событии никто из опрашиваемых слыхом ни слыхивал.

Видимо, Следственному комитету виднее. Может, ассоциативная цепочка от 7 ноября 1917-го? Может, по их мнению, новая «октябрьская революция» назначена на этот день? — З. С.)

О событиях 26 марта

Распространялись ли в школе, колледже листовки с призывом, если да, то где и кем, и что в них было написано.

Не высказывалось ли кем-нибудь из окружения, что отказ от участия в митинге  это слабость и трусость?

Кем такие выражения допускались?

Угрожали ли вам чем-либо за отказ от участия в данном митинге? Где, когда именно и при каких обстоятельствах?

Знали ли родители, что вы собираетесь на митинг? Как они на это отреагировали? Могли ли вы высказать свою позицию без участия в митинге?

Если да, то почему вы этого не сделали?

Откуда вы направились на митинг?

Каким транспортом пользовались?

Встречал ли кто-то на точке прибытия? Кто именно встречал, и обговаривалась ли встреча заранее? С кем из знакомых вы встречались, и каково было их поведение?

Обговаривалось как-то поведение участников и действия на этом митинге? Как надо было действовать, куда, откуда следовать?

Как надо было действовать, чтобы не быть задержанным?

Когда и откуда эта информация была получена?

Согласован ли был этот митинг с мэрией Москвы, и откуда вы об этом знаете?

Необходимо ли было вам выкрикивать какие-то речевки, отработанные фразы, какие именно, с какой именно частотой, в ответ на что?

Кто инструктировал по этому вопросу?

Кормили ли, поили вас и других участников митинга?

Где, кто, чем?

Чем объясняли это? Как представлялись?

Выдавали ли вам купоны на еду или купоны для посещения каких-то развлекательных мест?

Как необходимо было действовать по отношению к сотрудникам полиции и военнослужащим?

Допускалось ли применять к ним силу?

Какой путь вы проследовали, посещая данное мероприятие?

В связи с чем были задержаны?

Видели ли вы на митинге волонтеров-наблюдателей?

Во что они были одеты? Как представлялись, что говорили?

Чем объясняли свое присутствие?

Интересы какой партии и кого из лиц они представляли, зачем наблюдали?

Было ли кем-либо вам обещано возмещение стоимости юридической помощи или сумм штрафов, наложенных на вас или других участников, в случае задержания властями?

Кто данное обещание распространил?

От кого вы о нем узнали?

Куда для компенсации нужно было обратиться?

Воспользовались ли вы?

Было ли кем-то обещано любое вознаграждение за участие в митинге либо за задержание властями?

За что и какое именно?

Кто такое обещание распространил?

От кого вы узнали?

Куда для компенсации надо было обратиться?

Воспользовались ли?

Надо было ли перед кем-то отчитываться либо сообщать о своем прибытии на митинг, либо участии в нем?

Как этот отчет должен был выглядеть: в виде отправки фото видео, геопозиции? Каким образом, кому именно?

Использовали ли вы при участии в данном мероприятии мобильный телефон, камеру либо фотоаппарат?

Какие снимки были сделаны?

Вопросы для родителей

Как можете охарактеризовать своего ребенка?

Где учится?

Какое дополнительное образование получает?

Что входит в его интересы?

Увлекается ли политикой и правом?

Какие источники для этого использует?

Где получает необходимую информацию?

Как часто посещает массовые мероприятия?

Является ли он сторонником каких-либо политических течений?

Каких именно?

Кто входит в круг общения?

Известно ли по чьему предложению, при каких обстоятельствах, в связи с чем принял участие в мероприятии 26 марта?

Когда, откуда узнал, из каких сетей?

Советовал ли, предлагал ли кто-то вашему ребенку, кто из знакомых участвовал в этом митинге?

Знали ли вы о его предстоящем участии?

Как относились к этому?

Как мероприятие было преподнесено?

Какова была его цель, намеревался ли он получить либо получил какие-либо вознаграждение, компенсацию?

Когда, в связи с чем был задержан?

Что именно после освобождения рассказал о мероприятии?

Мы не утверждаем, что на всех допросах все члены следственной группы используют именно этот опросник. Но он существует — мы получили подтверждение из нескольких источников. Общий смысл понятен: выявление инакомыслящих «на будущее» и сбор компромата на Алексея Навального и других представителей оппозиции.

Оригинал

Письмо председателю Верховного суда России Вячеславу Михайловичу Лебедеву

Вячеслав Михайлович! Я решила обратиться к Вам, потому что однажды Вы сыграли роль в жизни моей семьи. 8 января 1986 года, будучи заместителем председателя Московского городского суда Вы вынесли приговор моему отцу, писателю Феликсу Светову, по статье 190-1 («распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»).

Вы приговорили моего отца к ссылке сроком на пять лет. В срок ссылки Вы зачли время предварительного заключения с 23 января 1985 года по день доставления его к месту ссылки из расчета один день предварительного заключения за три дня ссылки«.

Я не держу на Вас зла за этот приговор, хотя думаю, что можно было ограничиться отсиженным годом, который мой отец провел в переполненных камерах СИЗО «Матросская тишина».

Но Вы были судьей Мосгорсуда, делали карьеру и выносили решения в рамках законов, которые тогда действовали.

В 90-х годах этот приговор был отменен Верховным судом, а мой отец — реабилитирован. Также были реабилитированы и другие диссиденты, приговоры которым Вы тогда выносили.

Наверное, Вы не любите вспоминать эти страницы своей биографии, как все мы не любим вспоминать ошибки, которые совершали в молодости.

Судьба подарила Вам редкую возможность: Вы были избраны председателем Верховного суда и вот уже 28 лет отвечаете за все, что происходит в судебной системе России, потому что Верховный суд — это главная судебная инстанция нашей страны.

Так получилось, что я журналист и уже более 15 лет пишу о судебных процессах. Было много решений Верховного суда, которые меня возмущали, которые, с моей точки зрения, были конъюнктурными и не имели никакого отношения к правосудию.

Я давно уже привыкла к тому, что независимость российского суда — миф и сказка, которую рассказывают студентам первого курса юридических вузов или корреспондентам проправительственных изданий.

Но есть судебные решения, которые настолько жестоки и несправедливы, что о них просто невозможно молчать. Их невозможно объяснить даже политической целесообразностью или политической конъюнктурой. Эти решения несут вред не только непосредственным жертвам самих этих решений. Они наносят вред суду, закону и праву.

Я имею в виду сегодняшнее решение Военной коллегии Верховного суда РФ — оставить без изменения приговор Московского окружного военного суда в отношении студентки МГУ Варвары Карауловой.

Несмотря на очевидную неправосудность приговора, о чем в суде говорили известные в России адвокаты-защитники осужденной, судьи Военной коллегии Верховного суда ни на один день не сократили ранее отмеренный Московским окружным судом срок, хотя, как правило, когда есть сомнения в правосудности того или иного решения, высшая инстанция все же смягчает сроки наказания.

Демонстративная и в тоже время бессмысленная жестокость этого решения заставила меня обратиться к Вам.

Я знаю, что в самое ближайшее время Госдумой будет принят закон, который позволит председателю Верховного суда и его заместителям по собственной инициативе истребовать любые судебные дела на любой стадии рассмотрения.

Уверена: когда Вы ознакомитесь с материалами этого беспрецедентного дела, Вы не сможете согласиться с юридической трактовкой действий Карауловой, которое дало следствие, Московский окружной военный суд, а затем и Военная коллегия Верховного суда под председательством судьи Воронова.

Всего лишь одна деталь: в ходе судебных прений адвокаты обращали внимание, что приговор Московского окружного военного суда противоречит решению пленума Верховного суда РФ от 9 февраля 2012 года «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях террористической направленности».

Студентку МГУ Караулову осудили на четыре с половиной года за интернет-переписку с неким человеком, которого подозревают в причастности к запрещенной организации ИГИЛ. Осудили и за то, что в этой переписке она якобы оправдывала деятельность запрещенной организации.

В то же время, согласно решению пленума ВС, «под участием в деятельности террористической организации понимается совершение лицом умышленных действий, относящихся к продолжению или возобновлению деятельности данной организации («проведение бесед в целях пропаганды деятельности запрещенной организации, непосредственное участие в проводимых организационных мероприятиях и тому подобное»).

Ничего подобного не было в действиях Варвары Карауловой: никакой пропаганды она не вела, в мероприятиях ИГИЛ не участвовала и не собиралась участвовать — во всяком случае, никакой информации об этом нет ни в материалах уголовного дела, ни в протоколах судебных заседаний.

У меня и у всех, кто внимательно следил за этим беспрецедентным делом, возникает закономерный вопрос: зачем собираются пленумы Верховного суда и публикуются решения пленумов, если даже судьи Верховного суда, не говоря уже о судьях нижестоящих судов, игнорируют эти решения?

И последнее: что такое четыре с половиной года за решеткой для девушки, которой 21 год? Караулова уже отсидела полтора года в изоляторе строгого режима — «Лефортово». И, если ее хотели наказать, то уже наказали. В рамках статьи 205.5 судьи могли приговорить Караулову к условному сроку (это позволяет «закон Яровой») и тем самым не брать грех на душу — не ломать жизнь очередному невиновному человеку.

Четыре с половиной года за решеткой — это крайне негативный опыт. Это лучшие годы, проведенные вне дома, вне семьи. За это время с человеком может случиться все что угодно. Разве можно давать четыре с половиной года за глупость?

Четыре с половиной года за неумение жить — ведь из истории Карауловой видно, что эта девушка была одинока в семье и бросилась как в омут в переписку, в любовь, но этим она навредила только себе. И никому больше.

Для всех здравомыслящих людей даже без юридического образования очевидно, что «дело Карауловой» — искусственно созданное, созданное для того, чтобы показать видимость антитеррористической деятельности.

Но ведь тот суд, наличие которого в России Вы декларируете в своих заявлениях и интервью, тот независимый суд, который не должен идти на поводу у следствия и обвинения, не может выносить решения, основанные лишь на конъюнктуре.

Получается же как раз наоборот.

Неделю назад Верховный суд изменил приговор осужденной за госизмену Оксане Севастиди. Ее семилетний срок был уменьшен до трех лет, что является уникально маленьким сроком для осужденных по этой статье. Но не стоит забывать, что Оксана Севастиди до рассмотрения ее дела в Верховном суде была помилована президентом. Значит ли это, что Верховный суд и здесь не был независимым и, смягчая Севастиди срок, ориентировался на решение президента России?

Увы, президент Путин не захочет помиловать всех несправедливо осужденных, исправляя тем самым судебные ошибки.

Вот поэтому я прошу Вас, Вячеслав Михайлович, затребовать дело Варвары Карауловой и, по возможности, самому исправить судебную ошибку.

Тогда Вы войдете в историю России не только как судья, который судил диссидентов, но и как судья, который служил Праву и Закону и исправлял ошибки судей вверенного ему Богом и судьбой высшего судебного органа России.

Оригинал

В течение ближайшего месяца Совет Общественной палаты должен утвердить состав ОНК (общественные наблюдательные комиссии, контролирующие соблюдение прав человека в местах принудительного содержания) в 13 регионах России. Полномочия закончились у правозащитников в Кабардино-Балкарии, Приморском крае, Калужской, Кемеровской и Новгородской областях. Документы на избрание в ОНК подали также в Ингушетии, Тыве, в Архангельской, Волгоградской, Псковской, Рязанской, Сахалинской и Смоленской областях.

В конце октября прошлого года, когда Совет Общественной палаты утверждал ОНК в 42 регионах России, разгорелся громкий скандал: в наблюдательные комиссии не попали известные и авторитетные правозащитники, работающие с пенитенциарной системой уже многие годы, а их места заняли люди, в основном не имеющие отношения к правозащитной деятельности.

6 декабря 2016 года на встрече с Владимиром Путиным члены Совета по правам человека рассказали президенту о том, что выборы в ОНК были непрозрачными, предложили отменить их результаты и назначить переизбрание.

Путин дал указание разобраться, но его поручение, по сути, было провалено: Общественная палата не отменила итоги выборов, от идеи дополнительного набора отказалась и сделала вид, что все так и должно быть.

Без критериев

Когда миновал первый шок, не попавшие в ОНК правозащитники решили выяснить причину скандального голосования членов совета Общественной палаты. Посылая запросы в на Миусскую площадь, они спрашивали, какими критериями руководствовались выборщики, и почему в массовом порядке были отвергнуты кандидатуры тех, кто уже многие годы реально занимается контролем соблюдения прав человека в СИЗО и колониях.

На все запросы приходили одинаковые ответы: «В ч.12 ст.62 Регламента Общественной палаты предусмотрено, что, если по итогам голосования более половины членов Общественной палаты, принявших участие в голосовании, выставят кандидатуре (кандидатурам) нулевые числовые значения (баллы), то такая (такие) кандидатура(кандидатуры) является (являются) отклоненной (отклоненными)».

Удивительно: нулевые значения получили самые активные правозащитники из разных регионов России.


Анна Каретникова. Фото: Радио Свобода

Всего несколько примеров: Анна Каретникова — член ОНК Москвы, которая посещала московские СИЗО 8 лет, а последние три года ходила туда каждый день, как на работу, была «забракована» советом ОП.

Елена Масюк — член СПЧ и, в течение трех лет, член ОНК Москвы. Она написала десятки статей о вымогательствах и пытках в московских СИЗО, после ее публикаций был уволен начальник и несколько сотрудников московского СИЗО-4. Подавая документы на новый срок в московскую ОНК, Масюк собрала рекордное число рекомендаций, в том числе, и от московского уполномоченного по правам человека.

Татьяна Щур и Николай Щур не прошли в Челябинскую ОНК. Щуры — активные правозащитники, которые вместе с коллегами вскрыли массу нарушений в колониях своего региона, выявили случаи пыток, вымогательств денег у осужденных, разоблачали систему рабского труда в челябинских колониях.

Список «забракованных» общественников можно продолжать, но в этом нет смысла, потому что тенденция очевидна: отсечь активных правозащитников, выбрать лояльных и неопытных, чтобы превратить институт общественного контроля в имитацию.

Анализируя списки избранных в ОНК, обращает на себя внимание отсутствие критериев отбора: то ли «выборщики» руководствовались каким-то заранее составленным списком, то ли, напротив, выбирали членов ОНК «методом тыка». Например, известные правозащитники Валерий Борщев и Любовь Волкова избирались в ОНК Московской области от одной организации «Социальное партнерство». Борщев был избран советом ОП, а Волкова — нет. Она получила «нулевые значения». И похожих случаев достаточно много.

К вопросу о критериях отбора: юрист организации «Солдатские матери Санкт-Петербурга» Александр Передрук, не попавший в последний созыв ОНК, на свой запрос получил следующий ответ: «Регламентом Общественной палаты критерии и соответствующие им числовые значения (баллы) при принятии решения Советом Общественной палаты о назначении члена ОНК либо об отклонении предложенной кандидатуры не установлены».

А если критериев нет, то чем тогда руководствуются «выборщики» из совета ОП? Советуются с главой комиссии по безопасности Антоном Цветковым, курирующим выборы в ОНК?

Без протокола

«Члены Совета получили опросный листы с информацией от аппарата Общественной палаты и рекомендациями членов рабочей группы, — объясняет порядок отбора Антон Цветков. — Думаю, что при желании член совета мог изучить документы кандидата или посмотреть информацию о нем в интернете, либо узнать через знакомых. Безусловно, каждый член Совета проставлял каждому кандидату оценку по 10-бальной шкале и подписывал каждый лист. По результатам сотрудниками аппарата составлялся протокол». Только вот незадача, протокол голосования никто не видел.

Члены ОНК, не вошедшие в новые комиссии, просили выслать им выписки из протокола голосования, чтобы они могли убедиться в прозрачности самой процедуры отбора. Аппарат ОП отказался выслать не только протокол, но даже выписки из него, сославшись на то, что «протокол содержит сведения, составляющие охраняемую законом тайну (персональные данные граждан)».


Глава комиссии Общественной палаты России по безопасности Антон Цветков. Фото: Кристина Кормилицына / Коммерсантъ

Этот аргумент кажется, мягко говоря, странным: в запросе говорится о выписке из протокола, касающейся конкретного лица, посылающего запрос, то есть если бы выписка была предоставлена, закон о персональных данных не был бы нарушен.

Вообще, вся история с выборами в ОНК окружена завесой почти государственной тайны. Поговорить с членами совета ОП оказалось делом непростым. Почти никто не соглашался отвечать на самые безобидные вопросы о критериях отбора и о том, как проходило само голосование.

Один из членов совета в ответ на просьбу показать протокол сказал на условиях анонимности, что не может ее выполнить, потому что не уверен, что такой документ вообще был составлен.

Амнезия

Неожиданным получился телефонный разговор с членом Совета ОП, политологом Иосифом Дискиным.

Я спросила, как он выбирал членов ОНК, и Дискин не раздумывая ответил: «Мне прислали по электронной почте проект итогового решения совета Общественной палаты. Нужно было проголосовать «за» или «против» за весь итоговый список. Этот проект был подготовлен комиссией Цветкова. Комиссия работала с большим списком кандидатов в ОНК и они сформулировали проект решения совета Общественной палаты. Это обычная процедура, она установлена регламентом Общественной палаты».

На мой удивленный вопрос, знакомился ли «выборщик» со списком кандидатов из более чем 1100 фамилий, Дискин заявил: «Нет, не знакомился. И слава Богу».

Через некоторое время концепция изменилась, и Иосиф Дискин прислал мне письмо следующего содержания: «Приношу извинения. Я проверил свою почту и понял, что произошла аберрация памяти. Я вообще не голосовал по данному вопросу. Этот вопрос решался когда я «влезал» в болезнь, которая закончилась больницей и тяжелой операцией. Мне тогда, видимо, уже было не до голосований. Отвечая Вам, я, видимо, спутал это голосование с каким-то другим».

Я перезвонила, и Дискин объяснил мне свою забывчивость. После нашего разговора он позвонил Антону Цветкову, и тот напомнил ему, что он не участвовал в отборе членов ОНК.

Амнезия или полное равнодушие к своей миссии? — подумала я. Ведь общественный контроль — чрезвычайно важный институт гражданского общества, и как через две-три недели (а звонила я именно в этот промежуток времени) можно не помнить, принимал ли ты участие в таком важном голосовании, или в тяжелом состоянии лежал в больнице?

Я, конечно, не собиралась проводить расследование и выяснять, когда именно член совета ОП Иосиф Дискин «вползал в болезнь», по его собственному выражению.

Если бы правозащитникам по их запросам прислали протокол голосования, тогда можно было бы проверить, кто из 25 членов Совета ОП принимал участие в голосовании.

Без Брайля

Член совета ОП, певица Диана Гурцкая, которая, по словам ее пресс-секретаря, выбирала членов ОНК для 42 регионов России, была одной из немногих, кто согласился ответить на мои вопросы.


Диана Гурцкая. Фото: Владимир Гердо / ТАСС

«Совершенно честно, я не могу назвать себя специалистом в данной теме. Список был огромен. Мне, конечно же, было труднее, чем коллегами, поскольку требовалась посторонняя помощь для чтения. Перевести этот объем на Брайля было нереально. Значительная часть кандидатов была мне незнакома, поскольку эта не та тема, которой я занимаюсь в Общественной палате», — сообщила певица.

Пресс-секретарь уточнил, что всем членам совета ОП по электронной почте присылали опросные листы с данными кандидатов и раздавали папки с материалами, а для Дианы Гурцкой сделали исключение: ей читали вслух в Общественной палате все «содержимое» папок о каждом из более тысячи кандидатов.

Пресс-секретарь певицы говорит, что теперь она «очень переживает, если выбранные люди будут хуже их предшественников».

Кроме отсутствия критериев отбора и непрозрачности самой процедуры выборов, аппарат Общественной палаты перед самым голосованием неожиданно ввел квоты в каждом регионе, что значительно уменьшило число членов ОНК. Так, например, в Челябинской области, где в прошлом созыве было 32 правозащитника, на этот раз ввели лимит в 25 человек. «Кандидатов рекрутировали из различных НКО области, в основном из «боевых», ветеранских, чтобы составить конкуренцию правозащитникам, которые давно уже были костью в горле тюремного ведомства, разоблачая коррупцию, пытки и массовые вымогательства, — вспоминает бывший член ОНК Челябинской области Татьяна Щур. — Вместе с десятью независимыми наблюдателями заявления подали 50 кандидатов. После проверки документов половина кандидатов отсеялась. ОП определила численность в 25 человек, пять из них оказались теми самыми «силами добра» из группы независимых наблюдателей и Общественная палата отрезала «правозащитный хвостик» у Челябинской ОНК, оставив в ней всего 20 человек».

Похожая ситуация была и в других областях. Из администрации президента в регионы рассылались «указивки», где говорилось, что следует искать кандидатов в ОНК в лояльных организациях, среди священников и бывших сотрудников правоохранительных органов. Назывались фамилии неугодных правозащитников. Так, например, в Ростовской ОНК среди неугодных оказалась Валентина Череватенко, глава организации «Женщины Дона», организации, признанной иностранным агентом. Будучи членом ОНК третьего созыва, Череватенко регулярно посещала Надежду Савченко в СИЗО Новочеркасска.

В Общественную палату стекались рекомендации по кандидатам в ОНК от всех заинтересованных ведомств: ФСИН, ФСБ, администрации президента.

Правозащитник Валентин Гефтер, входивший в рабочую группу Общественной палаты по подготовке выборов в ОНК, предполагает, что глава ОП Бречалов и его коллеги в аппарате ОП знали об установках, сформулированных в администрации президента: в ОНК должны войти люди взвешенные и лояльные, чья деятельность не приведет к скандалам и обнародованию неприглядной реальности СИЗО и колоний.

Неподсудная Общественная палата

Когда нет достоверной информации о том, как проходило голосование, было ли оно на самом деле, или члены совета ОП подписывали итоговое решение, не ломая голову над критериями отбора, не изучая деятельность и биографию каждого из более чем тысячи кандидатов, в сложившейся ситуации мог бы разобраться независимый суд. Но оказалось, что московские суды не намерены помогать установить истину в этом политическом деле.

Бывшие члены ОНК, не вошедшие в комиссии, подали два иска в Тверской суд.

Один — от Елены Масюк, Лидии Дубиковой и Любови Волковой и второй — коллективный иск от 34 бывших членов ОНК из разных регионов России.

Тверской суд отказался рассматривать оба иска, сославшись на то, что cовет Общественной палаты РФ «не относится к числу органов, чьи действия (чье бездействие) могут быть оспорены в рамках КАС (Кодекса административного судопроизводства)».


Вход в здание Общественной палаты РФ. Фото: Артем Геодакян / ТАСС

Судья Алексей Стеклиев предложил истцам, подавшим коллективный иск, обратиться в суд «в порядке гражданского или уголовного судопроизводства, или идти в арбитражный суд».

В переводе с юридического на русский это означает: «совет Общественной палаты — так же, как и сама Общественная палата, — являются неподсудными». Истцы обжаловали отказ Тверского суда в Мосгорсуде. Но надежды на то, что возобладает разум, ничтожны.

Мосгорсуд уже отказал в аналогичном иске первым истцам: Масюк, Дубиковой и Волковой.

Правозащитники надеются, что их аргументы услышат в Верховном суде. Адвокат Елена Лукьянова, которая представляет интересы первых истцов, уверена, что спор о соблюдении процедуры при принятии решения советом Общественной палаты должен рассматриваться в административном судопроизводстве, потому что спорные отношения являются публично-правовыми.

Можно ли расценивать отказ судов применять положения Кодекса административного судопроизводства (КАС) при рассмотрении данного спора как отказ в доступе к правосудию, гарантированном гражданам Российской Федерации? На этот вопрос Елена Лукьянова отвечает так:

«Одновременно с введением в действие КАС РФ, все дела, возникающие из публично-правовых отношений, выведены из гражданского судопроизводства (КАС РФ введен в действие 15 сентября 2015). Таким образом, отказывая заявителям в рассмотрении спора в порядке административного судопроизводства, им фактически отказывают в доступе к правосудию. Такая ситуация недопустима с точки зрения российской Конституции (каждому гарантируется судебная защита его прав и свобод, решения и действия (или бездействие) органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и должностных лиц могут быть обжалованы в суде). Недопустим подобный отказ в доступе к правосудию и с точки зрения части первой статьи шестой Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод ( «никто не может быть лишен права на рассмотрение его дела в том суде и тем судьей, к подсудности которых оно отнесено законом»).

С коллегой солидарен и адвокат Игорь Пастухов, автор коллективного иска 34-х правозащитников. Он отмечает, что у истцов, не согласных с решением совета Общественной палаты, нет других вариантов действий, кроме обжалования этого решения в суде: не существует вышестоящего органа, в который можно было бы пожаловаться на решения Общественной палаты. Адвокаты надеются на Верховный, Конституционный и Европейский суд по правам человека. Но это — долгий путь. А Общественная палата готовится к новому отбору в ОНК в 13 регионах. Этот отбор уже не привлекает такого внимания прессы и гражданского общества, как в октябре прошлого года, когда утверждался состав ОНК в 42 регионах. А зря, ведь мы каждый день слышим о пытках в колониях и о смертях в СИЗО.

Разрушение общественного контроля, к которому привели непрозрачные выборы в ОНК в октябре прошлого года, имеет прямое отношение к ежедневному аду в российской пенитенциарной системе.

Оригинал

27-летняя Дарья Полюдова — первая оппозиционерка, которую осудили за призывы к сепаратизму (ч.2 ст.280.1 УК РФ «публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации, совершенные с использованием сети Интернет»).

Поводом послужили ее посты в социальной сети «ВКонтакте». Активистку задержали в августе 2014 года накануне несогласованного с властями Краснодара «Марша за федерализацию Кубани». Сначала ее обвинили по сфабрикованному делу в мелком хулиганстве, и она провела за решеткой 14 суток, потом было возбуждено уголовное дело.

Шесть месяцев Полюдова провела в СИЗО под стражей, потом до суда оставалась под подпиской о невыезде.

21декабря 2015 года Краснодарский городской суд приговорил ее к двум годам колонии-поселения, признав виновной в призывах к экстремизму и сепаратизму.

Суд посчитал, что перепост картинки «Этнические украинцы Кубани хотят присоединиться к Украине» и участие в одиночном пикете под лозунгом «Не война с Украиной, а революция в России» тянет на реальный срок. Правда, не в колонии, но в колонии-поселении.

Защита Полюдовой надеялась, что будет условный срок, поскольку, как говорила активистка, она не имела умысла на свержение действующего конституционного строя и ее «сепаратизм» ни в коей мере не был доказан на суде.

И вот Дарья Полюдова — в колонии-поселении в Новороссийске. В первые несколько месяцев жалоб от нее не поступало. Осенью ситуация резко поменялась. На следствии и на суде Полюдову защищали адвокаты правозащитной организации «Агора». Но после приговора кубанская активистка осталась без защиты. Друзья посещали ее редко и, как считает мама Полюдовой, администрация колонии, посчитав, что за активистку никто не вступится, стала оказывать на нее психологическое давление.

«Пусть твои соратники покупают тебе продукты»

Осенью прошлого года к Дарье не пустили на свидание ее подругу Нину, объяснив отказ тем, что в колонии ожидают проверки из Москвы. Потом Дарью стала вызывать к себе сотрудница колонии-поселения, Дарья называет ее своим «куратором» ( вероятно, это сотрудница спецотдела).

«Куратор» спрашивала у осужденной активистки, почему та конфликтует с другими женщинами, якобы от них поступают жалобы. Полюдова очень удивилась, потому что она ни с кем не ссорилась. Но вскоре она стала замечать, что отношение соседок по бараку к ней резко изменилось. Начались конфликты на бытовой почве. Женщины, которые выходили за ограду колонии в магазин, чтобы покупать продукты для всех осужденных, отказывались покупать продукты для Дарьи.

Одна из них объяснила свой отказ вполне определенно: «Зачем я буду у тебя брать деньги? Ты же политическая. Я не хочу тебе покупать продукты, пусть тебе твои соратники покупают».

В телефонном разговоре Дарья пожаловалась маме на то, что жизнь в колонии становится невыносимой. Мама срочно стала искать адвокатов, которые могли бы приехать и разобраться в ситуации. И вот 20 февраля к Полюдовой приехала из Москвы адвокат Ирина Бирюкова. Она рассказала «Открытой России», что у Дарьи в колонии-поселении сложилась критическая ситуация, против нее организована настоящая травля.

«Ты рознь разжигала»

Как известно, в заключении любая мелочь имеет значение. В бараке нет горячей воды и раньше Дарья могла, как и другие осужденные, набирать горячую воду на кухне. Но теперь ей это запрещено.

«Душ только два раза в неделю, и без горячей воды очень тяжело, — рассказывает Бирюкова. — О стирке и о гигиенических процедурах приходится забыть. Соседка по комнате постоянно делает Дарье замечания, что та мешает ей спать, придирается по мелочам. Ничего подобного раньше не было».

Помимо бытовых неурядиц, Полюдова жалуется на то, что мужчины— осужденные (в этой колонии поселении отбывают наказание и женщины, и мужчины) позволяют себе в отношении нее бранные слова.

«Они ее не только оскорбляют, но и прямо говорят, чем она им не нравится», — говорит Ирина Бирюкова. Она цитирует слова осужденных: «Тебе тут не место. Тебе надо сидеть вместе со своими политическими заключенными. Ты ведь за революцию агитировала. А твоя позиция — за Украину, ты ведь рознь разжигала».

Защитница Полюдовой, так же, как и сама Дарья, уверена, что осужденные оскорбляют и травят кубанскую активистку с подачи администрации колонии-поселения.

Дарья рассказала адвокату Бирюковой, что когда она спросила у «кураторши», почему к ней так резко поменялось отношение, та ей объяснила: «Ты же хотела насильственными действиями поменять власть. Ты должна понимать, что по своему социальному статусу стоишь ниже всех заключенных. Ты — политическая, и поэтому не удивляйся, что к тебе такое отношение».

О ней не забыли

Полюдова подавала ходатайство о замене колонии-поселения более мягким видом наказания, но суд ей в этом праве отказал. Почему?

«Два основания: у Дарьи нет ни одного поощрения, и она была осуждена по резонансному преступлению, — объясняет адвокат Бирюкова. — И еще: она не признала свою вину. Суд отказал, несмотря на то, что есть решение пленума Верховного суда, которое говорит о том, что отсутствие поощрений и не признание вины не может мешать ни изменению режима, ни условно-досрочному освобождению. Я об этом упоминала и в Краснодарском краевом суде, где была апелляция на предыдущее решение суда. В УДО Дарье отказали по тем же основаниям».

Адвокат Бирюкова говорит, что Полюдова в подавленном состоянии, не знает, что делать, писала жалобы, которые из колонии не выходили, объявляла голодовку, но прекратила ее после того, как мама умолила ее по телефону не делать этого.

Срок у кубанской активистки заканчивается 21 октября 2017 года. Через пару месяцев она может снова подать на УДО. Адвокат Ирина Бирюкова будет ее регулярно навещать, подаст жалобу в Европейский суд по правам человека: при рассмотрении прошения о замене режима содержания на более мягкий было нарушено право на защиту — Полюдовой не дали возможности пригласить адвоката по соглашению.

Но самое главное, считает защитница кубанской активистки, — нужна помощь гражданского общества. Только гласность и поддержка с воли способны прекратить давление со стороны администрации и осужденных. Те, кто травят Дарью Полюдову, должны знать — о ней не забыли. Ее поддерживают сотни и тысячи людей.

Как можно поддержать? Надо писать письма. Вот адрес:

ФКУ КП-10, 353902, Краснодарский край, г. Новороссийск, ул. Сухумское шоссе, дом 78.

Надо писать обращения в Генпрокуратуру, требуя пересмотра дела и освобождения Дарьи Полюдовой. Дело первой жертвы закона о сепаратизме так же антиконституционно, как и «дело Дадина».

В колонии-поселении Дарью Полюдову не пытают, но она подвергается чудовищной травле по политическим мотивам.

И этому нужно положить конец.

Оригинал

Во вторник 28 февраля ко мне домой пришли с обыском. Шесть сотрудников ФСБ и два следователя СК РФ. Их визит затянулся на десять часов. Официальная причина — постановление судьи Басманного суда Ленской от 18 января 2017 года, которая разрешила провести обыск в «целях отыскания и изъятия документов, в том числе, содержащихся на электронных носителях информации, содержащей сведения о получении от организаций с названием Palmus Foundation, Khodorkovsky Foundation, Corbiere Trust, Rysaffe Trustee Company(C.I.) Limited и расходовании денежных средств, в том числе в виде, черновых записей и электронной переписки, а также в виде банковских выписок, учредительных документов российских и иностранных организаций….. содержащих сведения о противоправной деятельности, сведений о лицах, причастных к совершению преступления, переписки, в том числе в электронном виде, с Ходорковским М.Б., Невзлиным Л.Б., Лебедевым П.Л., Брудно М.Б., Дубовым В.М. и другими лицами, входящим в состав организованной группы, совершавшей под руководством Ходорковского М.Б. хищения и легализацию….»

Достаточно сказать, что ничего подобного в моем доме не нашли. И не могли найти, поскольку ни с кем из перечисленных людей я в переписке не состою, кого-то из них я видела на судебных заседаниях, о ком-то слышала, о ком-то лишь читала в газетах.

Мне трудно представить, что следователь СК РФ Руслан Нигматуллин, который расследует дело № 18/41-03, а именно по этому делу меня вызвали свидетелем на допрос 20 ноября 2016 года, не знал, что у меня дома нет тех самых документов, которые указаны в постановлении Басманного суда, и за которыми ко мне пришли с обыском 28 февраля 2017 года.

Тогда логический вопрос: зачем проводить обыск в квартире, в которой вы заведомо не найдете то, чего ищете? На этот вопрос у меня, конечно, нет точного ответа. Но есть предположения, которые основываются на обстоятельствах самого обыска и на деталях, ему предшествовавших.

Итак: обыск по делу, которое расследуется Следственным комитетом РФ , проводило восемь сотрудников. Шесть из них оказались сотрудниками ФСБ, но их ведомственная принадлежность выяснилась только тогда, когда обыск закончился, и их фамилии были занесены в протокол. Впрочем, у меня нет никакой уверенности, что в протоколе оказались их настоящие фамилии, а не псевдонимы.

Дверь я открыла только потому, что человек за дверью сказал, что принес повестку на допрос и надо расписаться. Я ему поверила, не подозревая обмана. А дальше все было как в кино: я в домашнем халате вышла на лестничную клетку, чтобы взять повестку, не желая пускать «курьера из СК» в дом. Но как только я вышла, на мой четвертый этаж, по лестнице, как саранча побежали люди в черном.

Мне показалось, что их было десять, думаю, те двое, которых мы в конце обыска не досчитались, вскоре ушли, выполнив свою задачу. Во всяком случае, один из них снимал мою перепалку со следователем на камеру, и я подозреваю, что скоро можно будет увидеть на одном из телеканалов такую картинку — правозащитница Зоя Светова в фиолетовом халате не пускает к себе в квартиру следователей и оперативников.

Я крикнула : «Это обыск!» и попыталась оттолкнуть людей в черном и захлопнуть дверь. Но их было слишком много. Я начала заикаться, размахивала руками. Думаю, это было нелепо и главное, бесперспективно.

Мужу удалось позвонить адвокату, дочь позвонила моему старшему сыну и так новость об обыске разнеслась по городу и миру.

Déja vue.

Тридцать два года назад, 23 января 1985 года пришли с обыском к моему отцу писателю Феликсу Светову. Только это было в другой квартире. Дома был мой отец, мой муж Виктор Дзядко и трехлетний сын Филипп. В дверь позвонили. Когда Витя открыл дверь и увидел на пороге незнакомых людей, он каким-то чудом ухитрился закрыть дверь и крикнул моему отцу: «Свет, это шмон!» Пока они дубасили в дверь, Витя спрятал один из последних сборников христианского чтения «Надежда», за издание которых моя мама Зоя Крахмальникова в это время сидела в ссылке на Горном Алтае (приговор 5 лет ссылки за антисоветскую агитацию и пропаганду, арестована в августе 1982 года, год в СИЗО «Лефортово», 4 года ссылки, амнистирована как политическая заключенная указом Михаила Горбачева в июне 1987 года. Полностью реабилитирована Верховным судом РФ в 90-х годах).

«Надежду» не нашли.

Тот обыск длился тоже часов десять, а потом моего отца увели. Год он провел в СИЗО «Матросская тишина» и 8 января 1986 года председатель Мосгорсуда В.М. Лебедев приговорил его к 5 годам ссылки, амнистирован Светов был тем же указом Михаила Горбачева, что и другие советские политзаключенные в июне 1987 года).

Все это я вспомнила, конечно, чуть позже. Обыск начался, постепенно приезжали мои друзья-адвокаты: Анна Ставицкая, Марина Андреева, Каринна Москаленко, Сергей Бадамшин, Олег Елисеев — адвокатов следователь сначала очень не хотел впускать, но потом все-таки пустил. Оперативники обыскивали комнату за комнатой: методично доставали книгу за книгой, потом ставили их на место. Следы «денег Ходорковского» искали в белье, в одежде, в карманах синего мундира помощника Генпрокурора РФ (я позаимствовала мундир как-то для шарады), который они обнаружили в моем шкафу с платьями и не стали прятать обратно из уважения. Следы «денег «Апатита»» искали в папках с моими рабочими материалами, в приговорах по десяткам уголовных дел, о которых я писала в своих статьях. Особенно оперов заинтересовала папка с «делом Магнитского» и визитная карточка сотрудника «Human Rights Watch». Вот, кажется и все. Под конец они устали, очень хотели домой и даже чтение моей страницы в Facebook, где появлялись посты с моей поддержкой и описанием происходящего на обыске не могло их развлечь — рабочий день двигался к концу.

Уже прошло два дня и можно попытаться понять, зачем и почему все это было. На обыске, повторюсь, было шесть сотрудников ФСБ: четыре оперативника и два специалиста по компьютерной технике. Один опер ФСБ, стороживший входную дверь, почти все десять часов был хмур и мрачен и вообще не хотел представляться. Двое других оперативников играли роли «доброго и злого следователей». Так вот, «добрый» все время со мной заговаривал, спрашивал, не являюсь ли я учредителем какой-то организации, кого я как член ОНК посещала в СИЗО, не ходила ли я только к террористам и шпионам. Этот опер по имени Дмитрий очень много знал обо мне, знал, что я собираюсь делать ремонт в квартире одного из сыновей (об этом он мог узнать только слушая мой мобильный), знал, что я читала в архиве ФСБ на Лубянке дело моей мамы.

Он очень оживился, когда увидел письма от Зары Муртазалиевой, о которой я написала тонны статей и которая сейчас живет в эмиграции.

Теперь я понимаю, что все эти вопросы не были светской беседой. «Дима» почти слово в слово повторял фразы из публикаций, которые в последние несколько месяцев вышли на никому неизвестном ранее сайте.

Статьи вышли сразу после того, как Общественная палата под надуманным предлогом отказалась утвердить мою кандидатуру в ОНК Мордовии. Я хотела подать в суд на автора этих клеветнических и лживых публикаций, но не сделала этого только по одной причине: чтобы не делать пиар автору статей и сайту. У сайта очень маленькая посещаемость, а после моего иска она бы резко возросла.

Сейчас я уверена, что эти статьи и обыск тесно связаны. Люди, имеющие отношение к выборам в ОНК, сказали мне, что мою кандидатуру заблокировало ФСБ.
Я знаю, кто заказывал статьи против меня. И знаю, кто заказывал обыск.

Так называемое «дело ЮКОСа» — не главная причина. Главная причина обыска — месть мне за мою работу в ОНК Москвы, за мои еженедельные походы в течение последних трех лет в СИЗО «Лефортово», которое, как известно, является тюрьмой ФСБ. Заместитель начальника СИЗО Виктор Антонович Шкарин, бывший следователь КГБ, который хорошо помнил дело моей мамы, много раз говорил: он, де, уверен, что я хожу в «Лефортово» по заданию ЦРУ. Там же, в «Лефортово», с меня несколько раз пытались взять подписку о неразглашении тайны следствия после моего общения с узниками этой тюрьмы. Я, естественно, это подписку давать отказывалась. Именно после моих походов в «Лефортово» оттуда были освобождены, по крайней мере, двое невиновных людей — Светлана Давыдова и Сергей Минаков, оба несправедливо обвиненные в госизмене. Нескольких узников, о местонахождении которых было неизвестно, я там нашла. С моими коллегами мы много раз посещали полковника Дмитрия Захарченко, сотрудника СК Михаила Максименко, мы были одними из первых, кто рассказал о том, как его затравили психотропами на допросе без адвоката в Следственном управлении ФСБ, я посещала многих фигурантов самых резонансных дел. В общем, как мне говорили люди знающие, сотрудники ФСБ меня «сильно не любят».

Что же из всего этого следует?

А только одно: десятичасовой обыск у меня провели с единственной целью — напугать и отомстить за мою журналистскую и правозащитную деятельность.

Другого объяснения у меня нет. Повторюсь: дома у меня лежит повестка на допрос от 20 ноября 2016 года — это было воскресенье, и мой адвокат Сергей Бадамшин несколько раз спрашивал следователя СК Руслана Нигматуллина, когда же меня вызовут. Не вызвали. А 28 февраля 2017 года, когда пришли с обыском, обещали также вызвать на допрос. Не вызвали.

Когда я ходила по камерам СИЗО «Лефортово», я чувствовала, что за эту мою деятельность, впрочем, разрешенную федеральным законом «Об общественном контроле», мне рано или поздно отомстят.

Вместе со мной последний год в «Лефортово» очень много раз ходила и координатор «ГУЛАГу-нет», член ОНК Москвы Елена Абдуллаева. Так вот, у нее 28 февраля совершенно по надуманным причинам тоже был проведен обыск.

Два обыска в один день у бывших членов ОНК Москвы, активно посещавших СИЗО «Лефортово», не могут быть простым совпадением.

Я мысленно сравниваю свой обыск с тем обыском в доме моих родителей тридцатилетней давности. И тогда, и сейчас дата была выбрана очень точно. К моему отцу пришли на следующее утро после того, как он отвез меня в родильный дом. Ко мне пришли в день, когда мой муж должен был лечь в больницу на обследование.
Обыск в квартире Феликса Светова тридцать лет назад официально проводила следователь Таганской прокуратуры Ольга Леонтьева, всю основную работу делали оперативники КГБ.

Обыск в моей квартире официально проводил следователь СК РФ Руслан Нигматуллин, на самом деле «первую скрипку» играли сотрудники ФСБ.
Результат обыска: специалисты ФСБ переписали все, что находилось в моем компьютере — все мои рабочие материалы, статьи, интервью, документы по различным делам. Улов — два целофанных пакета вещдоков: один iPad, три допотопных ноутбука, несколько флешек, в том числе флешка с докладом Уполномоченного по правам человека за 2016 год, договор с Фондом «Общественный вердикт» от 2010 года, речь идет о какой-то моей статье для бюллетеня Фонда. Взяли и торжественно положили в пакет для вещдоков несколько листов-обороток. Ничего, имеющего отношение к «Апатиту» и «Юкосу», не нашли.

О приятном: благодаря обыску я узнала, сколько у меня друзей, сколько людей меня поддерживают. Мне звонили родные тех, кому я пыталась помочь, о ком писала статьи, мне звонили герои моих заметок, которые уже вышли на свободу, к моему дому пришли друзья, журналисты , правозащитники. Со словами поддержки мне позвонила Уполномоченная по правам человека Татьяна Москалькова, члены СПЧ. Спасибо всем и простите, если я забыла кого-то лично поблагодарить.

Кажется, это самый главный итог обыска — солидарность.

Я хотела назвать этот блог «Обыск, как норма жизни». Но передумала.

Самое важное , что со мной случилось 28 февраля 2017 года— это ощущение солидарности.

Я хочу, чтобы солидарность стала нормой нашей жизни.

Тогда саранча, которая будет приходить к нам, когда ей вздумается, и уходить, пряча лица, в какой-то момент, просто сгинет.

Сгинет, как дурной сон…

Оригинал

Президиум Верховного суда РФ отменил приговор и постановил освободить активиста Ильдара Дадина, осужденного за неоднократные нарушения на митингах. Верховный суд также признал право Дадина на реабилитацию после отмены приговора.

Это решение уникально. Во-первых, 6 декабря 2016 года тот же самый Верховный суд отказал адвокатам Дадина в принятии жалобы в президиум Верховного суда, указав, что нет оснований для пересмотра приговора. А теперь почему-то спустя два месяца основания появились.

Важно понимать, что такие случаи, когда Верховный суд отменяет приговор и освобождает осужденного из под стражи, крайне редки. Последний такой случай по резонансному делу: решение Верховного суда об освобождении и пересмотре дела бизнесмена Алексея Козлова — его дело было пересмотрено, но, правда, приговор в результате оказался аналогичным предыдущему и Козлова снова посадили.

По закону у Верховного суда есть право оправдывать осужденного и освобождать его из-под стражи. Но он этим правом пользуется крайне редко, предпочитая приговор отменять и направлять дело на новое рассмотрение. Дальше дело идет по кругу: отправляется в районный суд. Там, как правило, выносят приговор аналогичный первому, потом — аппелляция, кассация и, может быть, где-то на уровне президиума Мосгорсуда, когда осужденному остается сидеть уже не так много, его освободят.

А бывает так, что дело снова доходит до Верховного суда и Верховный суд утверждает новый обвинительный приговор, забывая, что несколько месяцев назад верховные судьи его отменяли и отправляли дело на пересмотр.

Что же произошло в «деле Ильдара Дадина? Почему Генпрокуратура поддержала его освобождение и суд послушался Генпрокуратуру, признав право гражданского активиста, политического заключенного, страстного противника действующей власти на реабилитацию? Это что, оттепель?

Повторюсь, это чисто политические решение.

Сначала КС признает нарушения в статье об уголовной ответственности за неоднократное участие в митингах, требует ее уточнения, отправляет дело Дадина в Верховный суд. А потом Верховный суд вспоминает, что может освобождать невиновных, и освобождает.

Честно говоря, я была уверена, что Верховный суд вынесет именно такое решение.

Я даже хотела с кем-нибудь поспорить на бутылку шампанского. Жаль, не успела.

Почему я была уверена именно в таком исходе дела?

Попробую объяснить.

Во-первых, после письма Ильдара о пытках в колонии к этому делу было привлечено максимальное внимание. Надо отдать должное уполномоченному по правам человека Татьяне Москальковой, которая поехала к нему в карельскую колонию. Организация «За права человека», СПЧ, все правозащитные организации, газеты, интернет-сайты написали тонны текстов о Дадине, о его деле, о пытках. И с этим нужно было что-то делать. Тут как раз Конституционный суд вынес решение о том, что Россия не будет выплачивать деньги компании ЮКОС, несмотря на решение Европейского суда. Конституционному суду нужно было позарез вынести более «справедливое» решение по резонансному делу, и он его вынес.

Нужно учесть и то, что Дадину осталось сидеть до лета и политически правильно было бы отпустить его, чтобы снизить накал напряжения вокруг него, его дела и бесконечных разговоров о пыточной системе в России.

Да и вообще, со времени освобождения Надежды Савченко, Геннадия Афанасьева и Юрия Солошенко никаких хороших новостей со стороны правосудия не было. Напротив, сплошные аресты: то за смску посадят на несколько лет за госизмену, то за репост отправят в колонию Евгению Чудновец, а она там простудится, в карцер ее посадят.

Аресты по резонансным делам происходят нон-стоп: высокопоставленных сотрудников ФСБ сажают в «Лефортово» за госизмену, экс-губернатора Никиту Белых мучают в СИЗО, не разрешают ему жениться, не лечат. В общем, сплошной «караул» в области суда и пенитенциарной системы. Вот и решили в администрации президента, что надо добавить позитива в информационную ленту новостей.

И добавили.

Что же все это значит? А значит то, что благодаря «казусу Дадина» стало очевидно то, что мы усвоили на примере дела Pussy Riot, «Болотного дела», «дела Савченко», «дела Павленского» — если вас и ли вашего близкого посадили несправедливо, по беспределу, если вы этом уверены — ничего не бойтесь, хуже уже не будет, говорите, пишите, зовите прессу, правозащитников и, вполне возможно, что система под прессом и давлением гражданского общества может отступить.

Особенно если ваша история попадет в хороший контекст, как получилось в случае Дадина.

Я не утверждаю, что моя версия — единственно правильная. Может быть, все было совсем по-другому и условный Сергей Кириенко или еще кто-то и, быть может, сам Владимир Владимирович решили, что надо чуть ослабить режим и бросить кость гражданскому обществу, вот Дадина освободим, марш памяти Немцова разрешим. Все-таки президентские выборы на носу. Безусловно, все эти рассуждения из области «пикейных жилетов». И это не главное.

Главное то, что Ильдар Дадин уже завтра выйдет на свободу. Вернется в Москву героем.

Что будет дальше, посмотрим.

Сколько раз за последние годы мы читали, слышали и ужасались: тот или иной известный осужденный отбыл на этап «в неизвестном направлении». Обычно имярек «находился» через неделю-две и тогда все успокаивались: родственники спешили в новую колонию с передачами, адвокаты — на встречи с подзащитным.

Оригинал

Кому— то эта история покажется несущественным казусом, на который в принципе не стоит обращать внимания.

Но вся наша жизнь, в конце концов, состоит из казусов, на которые стоит или не стоит обращать внимание. И человек так устроен, что в какой— то момент жизни он вдруг может выйти из себя по, казалось бы, незначительной причине. А дальше уже невозможно остановиться и подумать, прав ты или твой обидчик.

Но я сейчас не о человеческом несовершенстве.

Я о судейском хамстве. Я о судьях, которые из арбитров и независимых вершителей человеческих судеб превратились в сухих чинуш в судейских мантиях, которые тащатся от собственной власти над всеми, кто оказывается в поле их зрения: подсудимые, адвокаты, гособвинитель и, конечно, публика.

13 января я пришла в Московский окружной военный суд на судебный процесс по обвинению Хасана Закаева в финансировании захвата заложников в Театральном центре на Дубровке. При входе в суд я показала паспорт и меня записали судебные приставы. В судебном зале мои паспортные данные вновь спросил секретарь суда, я отдала ему паспорт, и он все переписал. Эта формальность показалась мне излишней, но, в принципе, я понимаю, для чего это было нужно. Секретарь судебного заседания должен быть уверен, что в зале во время процесса нет свидетелей, которые должны ждать свой очереди за дверью. Процесс начался, я оказалась единственным человеком со стороны.

Судья Михаил Кудашкин вел слушания достаточно агрессивно по отношению к представителям потерпевших, особенно его раздражало, когда адвокаты ссылались на Европейский суд по правам человека. «Не пугайте нас Европейским судом!» — грозно предупреждал их судья.

В какой то момент он обратил внимание на меня — немолодую женщину, которая медленно записывала что-то в тетрадь, а иногда читала сообщения с айфона.

«Вы кто? Представьтесь, пожалуйста», — обратился судья ко мне. Форма обращения показалась мне настолько хамской, что я на минуту опешила. Повторюсь, я сидела тихо, не смеялась, не перемигивалась с подсудимым, не реагировала на реплики прокурора и адвокатов.

Я дважды в этом суде уже показывала свой паспорт, мои данные дважды переписывали. Процесс был открытым. Поэтому я ответила судье буквально следующее: «У вас открытый процесс? Я гражданин РФ. Я уже дважды предъявляла свой паспорт. Один раз секретарю суда. Вам показать?»

Судья вел себя так, как будто бы он меня не слышал. Он продолжал настаивать в довольно жестком тоне: «Представьтесь, ваш паспорт, может быть, понадобится позже»

Я двадцать лет посещаю российские суды в Москве и в других городах. Никогда еще со мной не разговаривали в таком хамском тоне. Никогда еще не разговаривали так, как будто бы я «враг народа». Потому я и решила достаточно спокойно выяснить у судьи, на основании какой нормы закона в открытом судебном заседании я должна представляться.

«Покажите закон, на основании которого я должна называть свою фамилию и я повинуюсь», — ответила я судье Кудашкину.

Он не реагировал на мои слова, как будто перед ним была вошь, а не человек, совершенно на законных основаниях оказавшийся на судебном заседании, прошедший через «фильтр» судебных приставов, показавший свои документы секретарю судебного заседания.

Я ведь и правда была обычным российским гражданином в зале гласного судебного заседания. Судья «посовещался на месте» с двумя судьями и приказал приставу вывести меня из зала за неповиновение.

Когда я выходила из зала, я обратилась к одному из судей с вопросом, что я сделала не так. Он посмотрел на меня с таким же презрением, как и судья Кудашкин, и ничего не ответил.

Судебные приставы в коридоре суда спросили: «А что вы такое сделали? За что вас так?» Я рассказала, как все было. Они ухмыльнулись и объяснили, что, раз не составлен административный протокол, значит, я ничего не нарушила. Приставы дали мне понять, что судья — самодур и не стоит обращать на него внимания.

Но с этим я как раз не могла смириться. Ведь театр начинается с вешалки, а суд начинается с судьи. И если судья позволяет себе хамить публике, адвокатам, то поведению такого судьи должны дать оценку вышестоящие инстанции. Я обратилась к председателю Верховного суда России Вячеславу Лебедеву. Отвезла в приемную Верховного суда свое заявление. Его переслали председателю Московского окружного военного суда. И на днях мне пришел ответ за подписью председателя суда В.А. Осина.

Письмо начинается словами «гражданке Световой З.Ф.». Вот вам по форме привет из советского времени. А по содержанию ответ на мое обращение — идеальный пример корпоративной солидарности. Судья Осин объясняет мне , что, раз я отказалась представиться судье, «когда он задал вопрос по поводу Вашей личности», значит, я не выполнила распоряжение председательствующего«.

«Согласно ч.1 ст.258 УПК РФ, при неподчинении распоряжениям председательствующего лицо, присутствующее в зале судебного заседания, предупреждается о недопустимости такого поведения, либо удаляется из зала судебного заседания».

2686074

Адвокаты вели запись судебного заседания и могут подтвердить, что судья Кудашкин ничего не говорил мне о недопустимости моего поведения, напротив, когда я попросила его показать мне закон, который обязывает меня называть свою фамилию в зале судебного заседания, он мой вопрос проигнорировал.

Я, конечно, поговорила с несколькими юристами о том, правильно ли я себя вела и было ли в действиях судьи нарушение закона. Как часто бывает, мнения юристов разошлись.

Кто-то согласился с моей точкой зрения, что судья Михаил Кудашкин своим хамским отношением к зрителю в судебном процессе нарушил принцип гласности судопроизводства и подорвал авторитет судебной власти.

Кто-то не согласился и посчитал, что я зря прицепилась к судье и должна была представиться, мол, ничего страшного в этом нет.

Мне показалось, что эта история отражает менталитет российских судей, воспитанных в традициях советского судопроизводства, когда суд работал в смычке с другими репрессивными органами и это считалось законным. Несмотря на судебную реформу, продекламированную состязательность судебного процесса и независимость судебной власти, случаи, когда судья ведет себя в процессе как независимый арбитр, в сегодняшнем российском суде — единичны. Судьи, понимающие свою миссию как независимую от других ветвей власти, изгоняются из системы.

Мы знаем такие истории: так был изгнан из Мосгорсуда судья Сергей Пашин, из Конституционного — судьи Тамара Морщакова и Анатолий Кононов.

Те, кто постоянно ходит на суды, видит, как обычно ведут себя люди в мантиях. Как небожители. Они ненавидят подсудимых, адвокатов. Подтрунивают над гособвинителями. И больше всего боятся потерять свое место и не угодить председателю суда. Ежедневное хамство, которое они позволяют себе по отношению к участникам процесса и публике — это не мелочь. Это судебная практика. За неосторожно сказанное слово удаляют из залов суда родственников подсудимых.

Так было на процессе Варвары Карауловой — в том же Московском окружном военном суде председательствующий удалил из зала бабушку Карауловой, которая в ответ на показания свидетелей позволила себе какую-то реплику.

Я помню, как судья Тверского суда Татьяна Неверова на процессе по делу о гибели Сергея Магнитского унижала маму Сергея, доводила ее до слез. Когда я выступала свидетелем на этом суде и рассказывала об общественном расследовании ОНК по делу о смерти Магнитского в СИЗО, судья Неверова меня перебивала и спрашивала, есть ли у меня медицинское образование, чтобы иметь право говорить об обстоятельствах смерти Магнитского в СИЗО.

Это предвзятое отношение ко мне и другим свидетелям обвинения, список которых составлял следователь СК, объясняется просто: у судьи Неверовой в этом процессе была четкая задача оправдать врача «Бутырки» Дмитрия Кратова. Поэтому она хамила и матери Магнитского, мне и другим свидетелям, чьи показания в ее концепцию не вписывались.

Уже стало общим местом писать о том, что судьи, как правило, отказывают в ходатайствах стороны защиты и удовлетворяют ходатайства гособвинения. Что же касается объективного рассмотрения дел в суде, изучения жалоб на пытки и давления на обвиняемых во время следствия — этого ожидать и вовсе не приходится. Судья все чаще похож на делопроизводителя, который дежурно задает вопросы свидетелям и подсудимым, но ничуть не стремится выяснить истину по делу. Быть может, других судей не бывает и никогда не было?

Нет, были и бывают. Но крайне редко.

В книге Дины Каминской «Записки адвоката» есть замечательная история об одном советском судье, который как раз стремился выяснить истину и совершил поступок, который, думаю, с тех пор не повторил ни один из его коллег. Поступок этот должен был бы войти в учебники для судей.

Дина Каминская пишет о так называемом деле «переделкинских мальчиков». Двоих молодых парней (Олег Буров и Александр Кабанов) обвинили в изнасиловании и убийстве молодой девушки. Они в этом преступлении признались — их били. Их осудили на десять лет. Вступив в дело, адвокат Каминская поняла, что ребята не виноваты и несколько раз обжаловала обвинительный приговор в различных инстанциях. И вот в сентябре 1969 года на третьем судебном процессе, когда дело пришло в Верховный суд РСФСР, председательствующим оказался судья Пастухов.

Каминская вспоминает, что он удовлетворял все ходатайства защиты, но почему-то отказался удовлетворить"за нецелесообразностью" ходатайство о выезде составом суда на место происшествия.

Приговор судьи Пастухова оказался неожиданным: он посчитал обвинения, предъявленное Бурову и Кабанову , недоказанными и оправдал их. Когда адвокат Каминская через два-три месяца встретила его в коридоре Верховного суда, она спросила, почему он не удовлетворил их ходатайство о выезде на место происшествия, ведь это было очень важно. Судья Пастухов ответил: «Вы правы, это действительно очень важно. Это так важно, что я сразу, как только начал знакомиться с делом, понял это. И тут же я поехал туда. Один. Пока меня никто из свидетелей не знал…» Вот так. Слышали ла вы когда нибудь о судьях, которые выезжают сами, вот так, тайком, на место происшествия? Чтобы разобраться в деле?

Адвокат Каминская тогда написала о судье Пастухове: «Какое это счастье, когда правосудие вершит такой судья! Спокойный, с трезвым умом и подлинным стремлением разобраться в деле». Я искала этого судью, но, к сожалению, не нашла. Так бы хотелось с ним поговорить.

Адвокату Дине Каминской повезло. Я же ни разу не видела таких судей и, думаю, мало найдется людей, столкнувшихся с российской судебной системой, которые могли бы о каком-то судье написать такие слова.

А все начинается с хамства и самоуправства. И с возможности обратиться к вполне законопослушному слушателю судебного заседания с хамским вопросом: «Вы кто?»

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире