viacheslav_sn

Вячеслав Новицкий

15 сентября 2017

F
В очередной раз побывал «наблюдателем» (правильно говорить — членом избирательной комиссии с правом совещательного голоса) в Территориальной Избирательной Комиссии (ТИКе). То, чем хотелось бы поделиться:

— Главный миф про «надомников», укравших победу у прогрессивного человечества — все же миф. На участке, где я присутствовал при подсчете, соотношение среди надомников по голосам за кандидатов совпало с общим голосованием. Примерно 60-70% за ЕдРо, 30-40% — за Гудковских и Яблоко.

— Слезы над бедными старушками, которых принуждают голосовать за партию власти по календарикам — лукавые слезы. На этих выборах, тому, кто хотел голосовать разумом, а не пальцем в небо, приходилось пользоваться шпаргалками. Я тоже брал с собой визитку, чтобы правильно выбрать 3-х человек из 35. Точно также несчастные старушки, в зависимости от предпочтений, голосовали, сверяясь с агитацией. По фамилиям запомнить сложно, поэтому директора школ набирали больше всех — их знают.

— А вот насчет «сушки явки» — сущая правда. В эти выборы даже полицейские не бродили вокруг участков, чтобы не привлекать к ним внимание. На вывески не разорялись, «досрочку» сушили, «Жилищник» тщательно чистил район от бумажек.

— Как умно сказал один человек: власть, наконец, поняла, что легитимность выборов сегодня для нее важнее результата. Поэтому сурово гоняла руководителей Управ за попытки фальсификаций. В то же время, очень сомнительно, что по результатам выборов не будут оценивать эффективность. В общем, местным начальникам сегодня сложно: сверху поддержки никакой, а требования все те же. Впрочем, учитывая возможности и выросшую труднодоступность доходных мест при экономических нестроениях — такое повышение ставок со стороны мэрии «в рынке».

— Про голосование бюджетников. Здесь тоже не стоит преувеличивать фактор принуждения. Голосовать за собственное начальство большинством воспринимается как действие в рамках корпоративной ответственности. Как сотрудники сотрудники ПАО «РЖД» отмечают День железнодорожника. Органы власти в представлениях людей стали отдельной корпорацией, наподобие Сбербанка или Роснефти. То, что корпорация противостоит внешней среде и конкурентам — это нормально. Поэтому и наблюдателей не любят, и демократов всяких, а не потому, что «зомбированы телевизором». Телевизору не верит никто.

— Обратное тоже верно: те, кто работают в других корпорациях, плохо понимают, почему они должны выбирать совет директоров ПАО «Органы Власти». Это как сверхурочная работа в выходные. Кажется, секрет низкой явки в этом.

— В общем, хорошего мало. Как бы ни анализировали механизм низкой явки, суть одна: общество не воспринимает себя единым целым, соответственно, никто не пытается брать на себя ответственность за общественное пространство. Россия по-прежнему воспринимается населением как объект для разработки. В таких условиях любой, кто идет во власть — конкурент, рассчитывающий поживиться за счет окружающих. Нет никакого смысла облегчать ему путь наверх — и сам, как-нибудь, пролезет. А не пролезет — еще лучше.

— Никакие скрепы и деды ничего не могут с этим поделать: объединяет будущее, прошлое только разделяет. Будущего нет — и вся эта возня с выборами, матильдами и всем остальным не имеет никакого значения. Пепел забвения накроет всех участников современных страстей одинаково, и вряд ли наше время попадет хоть в один учебник истории.





В Российском праве есть три страшных глюка:

1. Избирательное право.
2. Корпоративное право.
3. Право о закупках.

Во всех трех случаях законодатель поставил перед собой цель заменить управленческое решение процедурой. Однако добился только одного: теперь, вместо единственного управленческого решения, их стало по количеству действий в процедурах.

Есть еще «неожиданные» эффекты. Громоздкость процедур порождает:

а) слабую компетенцию их исполнителей;
б) огромное количество возможностей для оспаривания по формальным признакам.

Вместе это дискредитирует:

— легитимность выборов;
— законность принимаемых внутренних решений и сделок;
— конкурентность закупок.

Т.е. эффект ровно обратный ожидаемому. Зато в исполнение процедур по этим глюкам вовлечено огромное количество народу, трудящегося много и тяжело. Это к вопросу о статистике низкой производительности труда в России. На одного производительно трудящегося — толпа дармоедов самого высокоинтеллектуального труда. Поэтому и ученых не хватает — столько образованного народу отвлечено на решение коллизий, образуемых различными регламентами и обычаями исполнения этих регламентов.
Когда говорят про образ России будущего, первая ассоциация – «национальная идея». Здесь мысль развивается по двум направлениям:

— «Упоротые» начинают конструировать «национальную идею», создавая выдуманную альтернативную реальность, а так как они не Толкиены, реальность получается так себе. Это всегда отсыл к какому-нибудь прошлому, но, как думают авторы, с учетом ошибок, которые привели к краху этого прошлого. То есть еще больше запретов и ограничений к тому количеству, которое предопределило крах.

— «Продуманные», те, кто на зарплате у государства, создают объемные «концепции» с красивыми графиками и 20-страничными списками использованной литературы. Концепции эти охотно покупаются заказчиками, однако читать их невозможно: способные понять псевдонаучный язык, на котором они излагаются, достаточно умны, чтобы не тратить на них время.

Естественно, ни о каком практическом исполнении того и другого не может быть и речи, и прекрасные идеи остаются на бумаге. В результате никакого образа России будущего нет, а отдувается за всех Президент, вынужденный нырять в мокрую воду за рыбой. Для положительного образа будущего демонстрируется не как Президент открывает заводы или строит научные институты, а то, как он расслабляется на рыбалке. Делает то же самое, что и среднестатистический гражданин среднего возраста чтобы убежать от текущих проблем и неопределенности своего дальнейшего существования…

Главная проблема неудач конструирования «образа будущего» в том, что он ограничивает. Есть себе жизнь, она многогранна, хоть и бесцельна в социальном смысле. Задай цель – и многогранная жизнь превращается в средство ее достижения. Чем-то придется жертвовать, где-то добавлять усилий. Как будто мало всех санкций, реноваций, законов, выдаваемых «бешеным принтером» по 100 штук в день! Извольте еще и на Алтарь Отечества положить.

Но ведь были национальные идеи! Третий Рим, строительство коммунизма – у нас, американская мечта, Империя, в которой не заходит солнце – у них. Как-то же эти концепции складывались, люди жили и умирали ради них, служили им, попутно создавая национальное богатство и процветание!

Самый близкий пример – строительство коммунизма в СССР. Он особенно интересен тем, что, вроде как, это строительство насаждалось искусственно, на основе умозрительных философских концепций. Его и рассмотрим.

К сожалению, нам будут очень сильно мешать это сделать. Сторонники коммунизма страшно преувеличивают его роль в жизни обычных людей, представляя все значительные и незначительные эпизоды истории в его контексте. Приводят в подтверждение богатейшую фактуру из того, что создано и написано. Противники уверяют, что коммунизм строился насильственным путем, вопреки воле нации, и фактуру предлагают не менее богатую, в том числе и из архивов самих коммунистов.

Такой спор фактов против фактов, документов против документов, занимает практически все интеллектуальное пространство, но нам он ничем не может помочь. Каждый тезис каждой стороны подвергнут сомнению другой стороной, соответственно, ничего не подтверждает и не опровергает. Попробуем сделать по-другому. Не будем измерять удельный вес стремления к коммунизму при принятии того или иного решения. Посмотрим на ситуацию с точки зрения необходимости этих решений.

В феврале 1917-го года будущие строители коммунизма – большевики никому не интересны, и в политике практически не представлены. Ситуация меняется к июлю: в это время они поднимают неудачное восстание, за которым следуют разгром и репрессии. В октябре они берут власть, не испытывая сопротивления.

Что произошло за это время? Ликвидация царской цензуры дала возможность донести идею строительства коммунизма до «темных» масс, и они прозрели? Сомнительно. За предшествующие 50 лет идея коммунизма не стала господствующей даже в передовой интеллектуальной среде, даже сами «строители» разделились на «оппортунистов» меньшевиков и «ортодоксов» большевиков. Германские деньги? Мало ли у кого в то время были деньги! Да и Германии, вынужденной сильно экономить из-за войны на два фронта, противостояли деньги «англичанки» и США — Колчак с Деникиным не дадут соврать.

Каким же образом большевики смогли сделать идею строительства коммунизма господствующей в массах настолько, чтобы это позволило им в очень короткий период мобилизовать на свою сторону достаточное количество населения для победы над всеми недоброжелателями?

Серьезный ответ, основанный на логичном подходе, а не на убеждениях и чувствах, здесь может быть только один: большевики доказали народу необходимость строительства коммунизма. Если угодно, «развели» нацию на коммунизм. «Тупо» сделали то, что хотел народ и чего, почему-то, все, кроме них, делать отказывались: отдали землю крестьянам (не путать с колхозами, которые были намного позже) и прекратили бессмысленную войну. И можно долго рыдать над несправедливостью Брестского мира – с таким же успехом, как над «предательством» Святого Благоверного Великого Князя Димитрия Донского, отдавшего Москву на сожжение и разграбление Тохтамышу после победы в Куликовской битве.

Слезы эти бессмысленны даже не потому, что в конце все закончилось хорошо. Просто они опять ведут в зыбкое болото предположений и искусственных конструкций, тогда как жизнь цинична и груба. В данном случае в какой-то момент времени значение территориальных потерь в глазах народа стало ничтожным по сравнению со значением тягот продолжения войны, а большевики «угадали» это соотношение. Главные экономические и политические проблемы были решены (ненадолго, но в данном случае это не важно), страна получила возможность развиваться, ее население – жить и богатеть. Ни у каких других сил, несмотря на всю иностранную поддержку, больше не было шансов: они теперь были врагами будущего.

Таким образом, мы не можем точно сказать, приняла нация идею строительства коммунизма или нет, и в каком варианте, если приняла, но можем говорить, что, позволив носителям данной идеи снять препятствие к экономическому развитию, нация получила новые возможности, то есть, новую степень свободы.

Небольшая справка: свобода – это не только когда Навального зарегистрировали кандидатом в Президенты. Это еще и возможность доехать до столицы за одну ночь, получать информацию о мире, питаться не один раз в день, покупать одежду каждый сезон и т.п.

Перенесемся теперь в более раннее прошлое. Оно, в определенной степени, даже интереснее коммунизма. Экономика тогда была предельно проста: натуральное хозяйство. Единственный требуемый для него экономический ресурс – земля. Единственный политический ресурс – возможность спокойно эту землю возделывать. Все достаточно очевидно: рядом в Диком поле – плодороднейшие черноземы, стоящие невозделанными по причине активности кочевников. Идея «Третьего Рима» здесь естественно вытекает из сложившейся потребности в элементарной защите от нападений, переходящей, по мере ее удовлетворения, к развитой централизованной империи, способной сначала себя защищать, а потом еще и расширяться.

Вся история России от Киевской Руси до Российской Империи – это бег по кругу от сепаратизма к централизации, начиная от »…земля наша богата и обильна, но порядка в ней нет, приходи и правь нами…», и заканчивая Переяславской Радой. И опять мы видим, как национальная идея объединения создает экономическую свободу и возможность самореализации.

Откуда же тогда сепаратизм, постоянно приходящий на смену централизации и почему идея коммунизма погибла? Элементарно! Потому что в какой-то момент времени они из свободы и возможностей превращались в обузу и ограничение.

Подведем итоги.

1. Образ России будущего, национальная идея – это не про ограничение, а, наоборот, про свободу развития и возможности.

2. Верно и обратное: если в образе будущего есть ограничения или потребности в длящейся жертве – это не образ будущего и не национальная идея, а историческая реконструкция.

3. Принятие нацией образа будущего основывается на острой потребности решения текущих экономических и политических проблем, мешающих дальнейшему развитию, а подчас и вовсе существованию.

4. Все, что в деле конструирования национальных идей и образов будущего не относится к вышесказанному – умозрительно, субъективно и чрезвычайно сомнительно. Верили советские граждане в Светлое Будущее или цинично реализовывали древний инстинкт удовлетворения потребностей, воспользовавшись возможностями, предоставляемыми советской властью? Обожали Царя-батюшку подданные или откупались от него податями, считая меньшим злом? Мы этого никогда не узнаем.

5. Запреты возникают тогда, когда текущий истрепавшийся «образ будущего» расходится с общественно-экономическими потребностями.
Сторонники федерализации плохо понимают, о чем говорят. В отличие от них, Администрация Президента осознает объективную реальность непосредственно в ощущениях. Вольно Навальному вбрасывать лозунги о том, что он даст денег и полномочий регионам и одновременно посадит всех региональных жуликов! Дать пчелам мед, чтобы они еще больше были против меда и, главное, ни в коем случае не мешать им самовыражаться.
Так что вертикаль построили. Полномочиями, а, главное, деньгами, прочно заведует федеральный центр, выделяя их по чайной ложке после многочасовых ожиданий в приемных и гор, пройденных по этой самой вертикали, бумаг. Он же учит, воспитывает, разрешает инвестиции, дает возможность приглянувшимся сотрудникам ездить на социальных лифтах – то есть, в целом, эта вертикаль вовсе не такой уж Мордор и безнадега, какой ее пытаются выставить.

Однако в последнее время мы все чаще стали слышать термин «региональные элиты». Что за региональные элиты? Какая необходимость в их выделении из общей массы элит? Кому они противопоставляются этим выделением? Как ни крути, получается, что есть группа лиц, чьи интересы федеральному центру, как минимум, приходится учитывать, а если говорить смелее — преодолевать. Губернаторы и их окружение, в конце концов, «расшатали режим», несмотря даже на то, что вертикаль строили люди грубые и нетактичные, игнорирующие нюансы и разбирающиеся в режимах – бывшие военные.

Осознание данной ситуации традиционно крутится вокруг вопроса: дать полномочия или, наоборот, закрутить гайки? На практике, обычно, предпринимаются оба варианта и взаимно аннигилируют друг друга. Однако этот выбор, несмотря на то, что забирает на себя много интеллектуальных и прочих ресурсов, на самом деле, совершенно лишен всякого смысла, и его правильность или неправильность никогда ни на что не будет влиять.

Главный вопрос совсем другой, и звучит он следующим образом: Для чего ты строишь свою вертикаль (или, как вариант, федерализируешь)? Какие цели преследуются? Реализовать «американскую мечту»? Построить коммунизм? Дождаться Второго Пришествия и Страшного Суда, не попав под власть антихриста?

Тот самый «образ России будущего», проблему отсутствия которого, кажется, начинают осознавать.

Отсутствие «образа» не просто каприз или идеалистическая болтовня. Отсутствие представления о будущем – это отсутствие понимания о том, куда мы все, начиная от дворника и заканчивая Президентом, движемся. Чего мы от своей жизни, каждый в отдельности и все вместе, хотим. Общая цель, ради которой сопрягаются усилия всех уровней общественного взаимодействия. Результат, к которому стремятся все участники общественных отношений или, в крайнем случае, достижению которого своими отдельными действиями стараются не мешать. Критерий, по которому можно оценивать людей и выстраивать из них вертикали и горизонтали.

Выбор вертикаль или федерализация – лишь выбор наиболее удобного средства достижения цели. Форма для содержания. Вертикаль сама по себе, без цели – форма без содержания. Просто идол, кому-то приносящий удачу в личный огород, а кому-то мешающий водрузить другого, собственного идола. Идолу несложно служить: приноси жертву вовремя, и за это в остальное время можешь заниматься своими делами.

Поэтому и «региональные элиты». Они преданные, готовы давить крамолу и обеспечить избрание кого угодно куда угодно. Научились рисовать горы бумаг и отчетов и совершать все шаманские движения, которыми федеральным центром обставлена реализация их полномочий. Однако в своем интересе они будут действовать так, как считают нужным в рамках оставленных им скудных возможностей, в которые все равно, как их ни ограничивай, какие законы и инструкции ни пиши, будет входить принятие управленческих решений. Конечно, никто не хотел В Ростове целый район сжигать! Просто жара и ветер, а исполнители очень старались. Иди теперь и расскажи людям, что так делать плохо или замени их на своих охранников! У тех, кто ничего не понимает, это называется «кадровый голод» или «короткая скамейка запасных».

Где же взять образ России будущего? Какой из многочисленных институтов на содержании у Администрации Президента его сконструирует? И главное – как заставить россиян его принять как цель своего гражданского существования? Думаю – никакой институт не сконструирует. Они все пишут заумными словами плохо читаемые тексты на много страниц, несмотря на то, что ни один такой текст ни разу нигде не сработал. Не факт даже, что их вообще кто-нибудь прочитал целиком, кроме редакторов.

Отрыв между тем, что называется «душой народа» и конструкциями, которые ему навязываются сверху, очевиден сегодня всем — хотя бы по тому, что «лидеры общественного мнения» вынуждены обращаться к универсально благосклонно принимаемой пошлости, как единственному средству привлечь внимание. Однако на пошлости невозможно созидать, и это тоже всем очевидно. Ну, а образ будущего может быть основан только на «душе народа», естественно вытекать из нее, иначе он так и останется интересной теоретической концепцией.

Образ будущего надо искать совсем в других местах, чем в концепциях институтов всякого разного развития: старинных сказках, былинах, в современных байках, воспоминаниях отдельных граждан о прожитой жизни, представлениях о том, что «правильно» и «неправильно», «справедливо» и «несправедливо».

Образ будущего не может быть отделен от экономики. Обеспечивать себя необходимым – главное занятие в жизни людей, на которое уходит больше всего времени этой жизни. Оно служит производным для многого и в иных сферах: отношениях мужчины и женщины, культуре, искусстве. Образ будущего ни в коем случае нельзя строить на уже существующей культуре: матрешках, балете или, как вариант, советском роке, будущее должно создать свою собственную культуру как отражение себя в осознании людей.

Также образу будущего вредит обращение к духам предков. В Африке есть племя, которое раз в год выкапывает своих предков из могил и берет их к себе в дом. К сожалению, даже такое радикальное обращение к преемственности поколений ничем не помогает. Прошлое – это прошлое, в нем отдыхают и расслабляются. Нельзя отдых и расслабление сделать идеей созидания. Именно поэтому нынешнее обращение к «духовным скрепам» несет в себе так много инфантилизма.

В принципе, образ будущего вообще не надо строить. Он сам прорастает, незаметно, просто в определенный момент времени все начнут сопоставлять с ним свои усилия. Появится пророк, который скажет то же самое, что говорили сотни раз до него – но его, в отличие от предшественников, послушают и пророком признают. Потом герой, в глазах масс лучше всего соответствующий образу. В конце концов, и администрацию президента (или кто там будет) выстроят под этот образ. Правда, придется подождать 100-200 не самых приятных лет…
Экономическая программа Навального — это лучшее, что сегодня может дать ведущая экономическая школа, которую в маргинальных кругах, бесконечно далеких от экономики, принято называть «либеральной». Конкуренты Навального — Кудрин, Орешкин, Глазьев, Греф и все прочие участники «конкурса» на премьерское место, не могут соревноваться с ней в остроте и глубине предлагаемых изменений и вынуждены, в силу придворного статуса акторов, искать компромисс между «не делать ничего» и «сделать по-минимуму». Между тем, именно действующая ситуация признается кризисной и требующей изменений, соответственно, то, что сильнее ее «шатнет» — и даст больше всего шансов на позитивное развитие. Кроме того, с Навальным работают ребята креативные, только зарабатывающие репутацию, а не трясущиеся за нее — так что терять им нечего, а приобрести могут все.

Как известно, Навальный заявил о повышении МРОТа до 25 тыс. рублей и активно доказывает, что это не популизм, а взвешенное экономическое решение. И если вы не кремлебот, задача которого запутать дело, а на самом деле пытаетесь в проблеме разобраться, вы прекрасно понимаете, что рациональное звено в этом есть, поскольку еще Кейнс говорил в свое время про бутылки с ассигнациями, которые правительству следует закапывать в землю и давать возможность гражданам их искать. Логика простая: чьи-то расходы — это также чьи-то доходы, чем больше люди тратят, тем больше тех, кто предлагает товар, соответственно, и рабочих мест тоже больше.

И вот очередная статья в обоснование повышения МРОТ от сторонника Навального — Пилоты, МРОТ и монопсония . Кратко, суть ее в том, что в условиях совершенной конкуренции повышение МРОТ очень плохо, но у нас-то как раз такой конкуренции и нет. У нас в большинстве отраслей монополия, а повышение МРОТ заставит монополистов делиться с работниками своими доходами. Статья прекрасна и даже прогрессивна. Однако совсем не в связи с темой МРОТ: здесь как раз глубочайшие противоречие между целями и средствами, то есть статья больше обличает идею высокого МРОТ, чем ее защищает. В чем же тогда прогрессивность статьи?

Во-первых, делается открытие, что у нас не развита конкуренция. Но это еще не очень прогрессивно. Заметили данный факт уже давно, и даже в Минэкономразвития есть целый департамент, который так и называется — Развития конкурентной среды и еще чего-то там такого же важного. Новое и прогрессивное в данной статье то, что впервые за всю историю развития постсоветской экономики отсутствие конкуренции определяют не просто как факт, с которым надо бороться и победить, а берут как данность, с которой необходимо работать! Простой констатацией факта «надо работать с тем, что есть, а не сначала менять ландшафт для будущих блистательных сражений» навальновские экономисты ближе всех подошли к тому, что называется объективной реальностью. Кудрин со своим развитием образования и Греф с роботами-боботами (присказка, кстати, из конца 80-х, когда тоже верили, что роботы всех заменят, об этом много писала «Техника молодежи») сразу отстали практически бесконечно.

Второе колоссальное открытие статьи — оказывается, в условиях отсутствия конкуренции административные методы регулирования гораздо лучше рыночных методов регулирования, разработанных для конкуренции. Никто об этом раньше не догадывался, так как всегда хотели конкуренцию развить, соответственно выбирали и методики воздействия на среду. Представьте себе Ксеркса, который разрабатывает план сражения в Фермопильском ущелье, когда он просто решил срыть эти две горы, ущелье образующие! Экономисты Навального и здесь оказались первыми и значительно опередили конкурентов.

Итак, имеем: экономика России не есть экономика совершенной конкуренции, а есть экономика монополий, соответственно, методы воздействия на нее следует искать не среди методов воздействия на экономику совершенной конкуренции.

Что же с этим теперь делать? Любой современный экономист ведущей экономической школы ответит однозначно и бескомпромиссно: надо развивать конкурентную среду. Навальный тоже так отвечает, в других пунктах своей программы (здесь и скрыто противоречие, которое очень тонко маскируется за красивыми графиками про пилотов, стоимость рейсов и общей последовательностью выводов и богатством подобранного фактического материала; узкая специализация на деревьях вместо леса с полным игнорированием факта, что деревья составляют лес — болезнь современных экономистов).

Правильный ответ: находить преимущества монополий и использовать их, в том числе на глобальном рынке. Мне можно давать правильные ответы — я ведь не принадлежу к ведущей экономической школе.

А если говорить конкретно насчет повышения или понижения МРОТ — это разговор бессмысленный и вредный на данном этапе экономического «развития». Когда нет «выпуска», когда государство вынуждено компенсировать предпринимателям конкурентный проигрыш — разговоры о МРОТ только уводят от основных проблем. Это как снять офис, нанять секретаршу, юристов, бухгалтеров, охрану и водителей, купить мебель и компьютеры, а потом решать, чем заниматься. Сначала деятельность — а потом уж ее обеспечение.
Мы привыкли считать конкуренцию безусловно положительным явлением. Невидимая рука рынка, рыночное равновесие… В Министерстве экономического развития есть целый департамент, развивающий конкуренцию, Антимонопольная служба следит, чтобы конкуренция сохранялась. Однако, к сожалению или к счастью, со временем содержание явлений этого мира меняется и то, что развивало, становится тормозом развития. И это особенно актуально для России, проигрывающей в хлам конкуренцию с Китаем и другими странами с дешевой рабочей силой.

Конкуренция создает рыночное равновесие. Это такой баланс спроса и предложения, при котором ресурсы распределены оптимальным образом. Точка на графике отношения цены и количества товара в месте пересечения кривой спроса и предложения. Действительно оптимальный вариант — с одной стороны, полностью удовлетворяющий потребность в товаре, с другой стороны, отвлекающий на его производство наименьшее количество ограниченного ресурса.Так и работает «невидимая рука».

Тем не менее, в этой конструкции есть одна маленькая проблема: при неограниченном количестве производителей, они в точке рыночного равновесия «доконкурируются» до того, что останутся совсем без прибыли. Прибыль — это тоже «лишний» ресурс, затрачиваемый сверх оптимального. Экономисты очень гордятся в своих учебниках, что совершенная конкуренция не предполагает прибыли, расходы и доходы равны.

Между тем, предпринимателям прибыли хочется. И чем больше — тем лучше. Поэтому они рыночное равновесие страшно не любят и всеми силами стараются его нарушить. Для этого они делают очень изящный ход: исключают свой товар из конкуренции, сообщая ему новые свойства и, тем самым, получают новый товар, который производится только одними ими. Например, чайник и электрический чайник — товары принципиально разные. Тот производитель, который решил выпускать электрический чайник, получил неограниченный (с некоторыми несущественными в данном случае оговорками) рынок для своего товара. И пока конкуренты разбираются и налаживают технологию, чтобы рыночное равновесие восстановить (на самом деле чтобы тоже успеть заработать, а это возможно только до восстановления рыночного равновесия), он получает свою прибыль.

Это тоже конкуренция, она хорошо известна экономистам и получила название «монополистической». Как правило, монополистическая конкуренция и есть основной, самый распространенный ее тип. Зимняя резина с пупырышками или с зазубринками. Зубная паста очищающая или борющаяся с кариесом. Прокладки с крылышками или без крылышек. По сути, каждый производитель создает свой уникальный товар и воюет за рынок для него. Впрочем, некоторые товары все равно похожи, так что конкуренция сохраняется. Монополистическую конкуренцию также считают положительным явлением, потому что именно благодаря ей существует такая штука, как прогресс.

Однако придание новых потребительских свойств товару влечет за собой дополнительные затраты, чаще всего он становится дороже. В то же время товар с новыми свойствами не сильно отличается от обычного товара, прибыль по которому уже «растворена» существующей конкуренцией по нему. Для того, чтобы потребитель перешел от обычной зимней резины к зимней резине с пупырышками, цена не должна сильно отличаться — и тогда прибыль получается только если продавать значительное количество товара. «Настройки» утончаются, прибыль опять минимизируется, а если достаточное количество не продать — вместо прибыли возникают убытки.

Впрочем, процесс может быть и обратным. Предприниматель находит возможность для улучшения потребительских свойств, связанную не с удорожанием себестоимости, а, наоборот, с ее удешевлением. Именно такие истории любят рассказывать сторонники конкуренции. Что же, ничего страшного — в долгосрочном периоде это удешевление повторяют конкуренты, так что равновесие опять восстанавливается. В данном случае этим явлением можно пренебречь, поскольку «упрощение» имеет свои пределы, даже если «упрощается» качество, вместо натуральных продуктов начинают использовать отходы с искусственным усилителем вкуса и т.п.

Так предприниматель оказывается между двух огней, он постоянно вынужден жертвовать прибылью. Его заработок носит случайный характер, поскольку существует только в краткосрочном периоде и обязан своим существованием риску и конъюнктуре. Если прибавить сюда государство, с ужасом наблюдающее как предприниматели разоряются один за другим, не выдержав конкурентной гонки, и пытающееся недостаток прибыли (а иногда и просто дохода) своему предпринимателю возместить, мы получаем современную экономику: нулевой рост и зависимость предпринимателя от государства, возмещающего ему недостаток средств под разговоры о том, что нельзя убивать курицу, несущую золотые яйца.

Каким может быть решение данной проблемы? Оно очевидно, если описывать экономическую модель с поставленными здесь акцентами: нужно развивать не конкурентную среду, а… монополию. Монополия получает прибыль, собирая сливки от собственной исключительности. Монополии бывают двух типов, один из которых нам неважен, поскольку есть продукт случайно сложившихся звезд на небе, зато второй — естественная монополия. В чем суть «естественности»? В том, что, в силу капиталоемкости производства, одновременно два производителя существовать на рынке не могут: т.н. «входные барьеры» не дают.

Конечно, если развивать естественные монополии в рамках замкнутой государственной экономической системы, получится не очень хорошо. Они «высосут» из экономики все ресурсы, и будет, например, сплошная электроэнергия вместо широкого выбора разнообразных товаров. Однако никаких замкнутых экономических систем в пределах одного государства больше нет. Рынок стал полностью глобальным — собственно, поэтому утомленный конкуренцией предприниматель убежал в Китай на рабочей силе экономить. И вот если выходить на этот глобальный рынок целым государством, концентрирующим ресурс на создании естественных монополий (это в идеале, но можно и такие, которые до «естественных» не дотягивают, тут принцип — чем меньше конкуренция, тем лучше) — кое-чего в плане роста благосостояния граждан этого государства, добиться возможно.

Примерно как с «нефтяной иглой», только таких игл будет больше, чем одна.

P.S. Интересно, насколько справедливо считать оптимальным распределением ресурсов ситуацию, когда ради цены жертвуют качеством и ту же колбасу вместо мяса делают из сои и отходов?
Похоже, инсайды не врут — соревнование за звание премьер-министра, конкурсной работой для которого является проект вывода экономики из кризиса, действительно идет. Очень трагическое соревнование! Призом в нем будет ненависть и презрение соотечественников, личное разочарование и вхождение в историю в качестве неудачника и виновного во всех смертных грехах. Но это в долгосрочном периоде, а в краткосрочном — Власть, возможность распоряжаться бюджетом, интервью, перелеты бизнесджетами, восхищение и подобострастие подчиненных. На этот праздник жизни перед потопом я не приглашен, поэтому не имея никаких обязательств перед организаторами, зато имея оплаченный билет, пусть и на скромные места, позволю себе несколько хамских выкриков с галерки.

Я все думал, как лаконично сформулировать главное противоречие этого конкурсах. Сужал, расширял, обобщал. В конце концов, понял, что противоречие надо разделить на субъективное и объективное.

Субъективное: В конкурсе на спасение экономики участвуют ровно те, кто довел ее до нынешнего состояния. Здесь комментариев не требуется, только сочувствие к жюри. Или злорадство.

Объективное: Средством спасения предлагается то, что явилось средством гибели.

Учитывая однородность происхождения конкурсантов, их программы не сильно различаются по форме, ну а базис у всех абсолютно идентичен. Прорыв видят в развитии частного предпринимательства в инновационной сфере. «Путин заболел цифровой экономикой» — но лучше бы он заболел аллергией на бездарностей, каждый раз втирающих ему ровно то, о чем он думал сегодня за завтраком. Тогда в стране действительно была бы хоть какая-нибудь стратегия развития, а не волочение за модными трендами из околонаучной вау-прессы.

Теперь по сути. Мысль, что «требуется развивать предпринимательство» вовсе не свидетельствует о том, что требуется. Она свидетельствует о том, что предпринимательство не развивается. Что требуется его развивать — надо еще доказать. В том числе, тщательно изучив методы этого развития. Метод развития у государства может быть только один: государственное финансирование.

Хорош этот метод? Надежен ли он? Как я помню, в 90-е очень много было потрачено усилий, чтобы доказать вредность зависимости бизнеса от государства. Кажется, теми же самыми людьми, которые сегодня предлагают «развивать» образование и науку (то есть давать государственные деньги предпринимателям в области науки и образования). Люди просто сделали круг от горбачевской «многоукладной» экономики к рынку и вернулись к горбачевской «многоукладной» экономике. Впрочем, тогда не было столько специальных терминов для описания производства частных полиэтиленовых пакетов из государственного сырья на государственном химическом заводе. Обошлись без пропагандистской риторики Школы Сколково. Такова ирония интеллектуального банкротства: принцип остается, но облекается в трескучие словечки типа «госкорпораций по развитию», «технопарков», «инвестиционного финансирования» и т.п. Хотя разговоры про необходимость приватизации, по инерции, продолжаются до сих пор. Зачем приватизация, если все равно все на государственную помощь будут жить? И чем здесь приватизация отличается от неприватизации?

Идеологи многоукладной экономики, завернутой в бумажку англицизмов, ссылаются на зарубежный опыт. Характерная фраза Варламова, в которой помещается вся глубина вопроса:

«Настоящие проблемы Хьюстон переживал в 80-е, когда на фоне нефтяного кризиса город потерял 220 тысяч рабочих мест и мог просто вымереть, как Детройт. Его спасла ускоренная диверсификация экономики: зависимость от «нефтяной иглы» снизилась вдвое (с 87 до 44%), а основной упор делается на аэрокосмическую отрасль и здравоохранение.» ссылка

Действительно, Obamacare — тоже примерно из этой многоукладной темы полиэтиленовых пакетов на государственном заводе. Правда, медицинские технологии предполагают сложное производство и многопрофильность, то есть оборот государственных средств и, соответственно, хороший мультипликатор, в отличие от кудринского образования, в котором, кроме строительства корпусов университетов и зарплат учителям, оборачивать деньги особо негде. Но — «ученик не выше своего учителя». Америка же таким учителям предпочла Трампа, пообещавшего Obamacare отменить. Правда, так и не отменил, потому что обещать одно, а сделать — совсем другое. Без обильных государственных потоков все высокие технологии здравоохранения и космоса загнутся, и никакой «диверсификации экономики» не останется.

Но есть ли вообще альтернатива всему этому несчастью (в отличие от Америки, уже раз нами пройденному), готовому авторитетно обрушиться на наши головы? Конечно, есть! Прогресс не остановить, а, значит, не остановить и рост производительности труда. А рост производительности труда — это большее количество созданных предметов потребления при тех же самых усилиях. То есть экономика должна расти, она не может не расти — и она непременно расти будет! Если конечно, закрыть эту бездонную дыру под названием «развитие предпринимательства», которая всасывает в себя большую часть результата труда современного человечества и складывает его в оффшорах или распыляет на эксклюзивные предметы роскоши. И готовится, подстегиваемая заблудившейся топовой экономической наукой, всасывать вообще все.

Откуда вообще взялась идея, что развивать предпринимательство — это правильно, ведь еще недавно царила риторика здоровой конкуренции и выживания сильнейшего, что слабое должно отмереть? В этом проблема экономики как науки: экономистам платят большие деньги за конкретные решения, а не за открытия. Вот экономисты решения и выдают. А что может быть для государственного чиновника, оплачивающего экономистов, более интересного, чем оплачивать частное предпринимательство? Особенно с девизом «ошибаться можно»?

Глубокую яму себе копают чиновники! Но это опять к вопросу сочувствия или злорадства к жюри конкурса на звание премьер-министра России.
В воскресенье все возмущались, как грубо и беспардонно государство вторгается в частную жизнь граждан, буквально во все ее сферы, вплоть до задержания юных дарований, читающих наизусть Гамлета на Арбате. К вечеру понедельника общество стало возмущаться, что государство никак не участвует в нашей и жизни и даже не предупреждает эсэмэсками об урагане.

А вчера, на пути по своему обычному маршруту, мне удалось снять вот это видео . Позавчера и все прошлые дни ее здесь не было, что говорит о том, что тренд прекрасно улавливается заинтересованными.

В связи с этим вспомнилось, как лет пять назад Интернет заполонили леденящие кровь истории про то, как нищие используют детей — как дают им снотворное, чтобы они спали и не капризничали, как «арендуют» их у алкоголиков, обмениваются ими и прочее в этом роде. Общественность тогда бурлила, мнение было однозначным, так что полиция (тогда, кажется, еще милиция) на сигналы бдительных граждан реагировала как надо, и через некоторое время попрошаек с детьми не стало.

Это я к тому, что государство нам не заменит нас самих, как бы мы этого не желали. Государство — очень грубая, неповоротливая, и даже безжалостная машина, реагирующая скупо, так что на всех все равно не хватает, но от души, так что мало тем, кому хватило, не кажется. Все это мыслители и философы подметили еще очень давно, определив, что государство неизбежно, но чем его меньше в повседневной жизни, тем лучше.

Еще одна забавная иллюстрация текущего общественного противоречия между желанием перекладывать ответственность и смутным осознанием исходящей от этого опасности, произошла со мной также на днях. В это же воскресенье состоялся велопарад, ради которого перекрывали Садовое кольцо. Сделано было довольно толково: участники собирались на улице Сахарова, на которую въезд со стороны Садового был ограничен, так что въезжали все с одной стороны, а выезжали с другой, прямо на Садовое. Было аккуратно и без столпотворений. Однако в какой-то момент ситуация изменилась. Велопарад, в конце концов, весь выехал с Сахарова на Садовое, проехал круг (а многие и не один), и вернулся обратно. Здесь он встретился с по-прежнему ограниченным въездом на Сахарова: чтобы туда вернуться, надо было сворачивать на Каланчевку и делать крюк. Естественно, что гражданам такое странное положение дел показалось дикостью и пара-тройка велосепидистов прорвалась за ограждение, чтобы проехать прямо.

Если бы вы внимательно послушали, что говорил им ответственный за сохранение ограждения полицейский, вы бы многое поняли про соотношение государства и общества! Он возмущался. Он был абсолютно уверен в необходимости ограничения. Он чувствовал себя пастухом, которому доверили ценное, в принципе, стадо, но на редкость глупых баранов, постоянно норовивших то свалиться в какую-нибудь пропасть, то забуриться в лес с дикими волками. Но он был пастухом-профессионалом, уверенным в своих силах и своей миссии, поэтому реагировал на челлендж так, как учат на лидерских курсах для стартаперов. Он знал, что справится — и, в конце концов, несмотря на баранье сопротивление бестолковых, проведет стадо по тем лугам, по которым надо, и вернет в загон в целости, сохранности, с нагулянным, в соответствии с дневными нормами, весом.

Так что полицейским тоже нравится играть в увлекательную инфантильную игру в школу. Только они в ней играют в роли учителей, ставящих двойки, выгоняющих из класса и вызывающих родителей на дом.

Мораль: Отдайте кесарю кесарево, но не пытайтесь его руками делать то, до чего не доходят ваши руки. Кесарь не для этого — и вообще он думает, что это мы для него.
Надо жить по закону, а не по понятиям! — Такую фразу слышишь сегодня часто — мол, закон попирается, а если закон все начнут соблюдать, будет спокойная и богатая жизнь.

Что ж — 9-тилетнего ребенка на Арбате забрали в полицию в полном соответствии с законом. Очень грамотно, качественно: обнаружив состав административного правонарушения в деянии ребенка, наряд полиции это административное правонарушение пресек, а ребенка доставил в отделение для дальнейшего разбирательства и наказания виновных. Полицейские даже разобрались, что сопровождающая ребенка женщина ему не родственница, следовательно, никаких прав на него не имеет и в машину ее пускать необязательно.  Старались поменьше говорить, чтобы не дать повода для обвинений в нарушении закона при исполнении. Действовали жестко, чтобы не возникло соблазна попытаться ребенка отбить и совершить тем самым уже уголовное преступление. Единственное отступление от закона, которое допустили  — сообщили чужим людям, что ребенка увозят в отдел «Арбатский», тем самым нарушив его права.

Как бы ситуация развивалась по понятиям? К участку был бы прикреплен конкретный полицейский, который бы его знал как свои пять пальцев, понимая, кто на нем появляется и на что способен. Увидев нового ребенка с сумкой для сбора денег, он бы подошел и выяснил, что этот ребенок здесь делает. В женщине, сопровождающей ребенка, он легко бы узнал именно женщину, сопровождающую ребенка, и не тратил бы силы на выяснения, в каких родственных отношениях она с ним состоит. Просто потому что по женщинам видно, когда они сопровождают детей. Дальше он бы за «мзду малую» взял на себя труд опекать этого ребенка, защищать его от шпаны, имеющей свои виды на сумку для денег, либо делал это без всякой мзды, в зависимости от обстоятельств и внутренних убеждений на этот счет.  Вполне стандартная ситуация, известная как по книгам классиков, так и по другим многочисленным свидетельствам.

Кто виноват, что по закону получается хуже, чем по понятиям? Здесь у общества тоже есть, как ему кажется, готовый ответ: законы надо принимать нормальные! Правильно. Но каким бы мог быть нормальный закон в данной конкретной ситуации? Что нельзя попрошайничающих детей забирать? Примите такой — и завтра все общественные места наводнят дети-попрошайки, причем, учитывая возможности этого бизнеса, большинство из них будет принуждаемо. И полиция будет разводить руками, а общество пылать праведным гневом и требовать защитить детей.

Вопрос, на самом деле, не простой, один из центральных в общественной сфере. Закон приходит тогда, когда по понятиям уже не могут. Чем закон отличается от обычая? Только одним: его исполнять заставляют. Обычай же — дело добровольное. Соответственно, закон всегда хуже, несовершеннее, чем обычай. При обычае люди творчески подходят к тому, чтобы его соблюдать, а при законе — творчески подходят к тому, чтобы его нарушать. Возникает состязание между законодателем и исполнителями закона: исполнители ищут новые лазейки и несовершенства, законодатель эти лазейки и несовершенства старается закрывать. Естественно, всегда опаздывает, так как изначально находится в роли догоняющего. Кроме того, законодатель один, а исполнителей много,  коллективный разум легко побеждает индивидуальный. То есть, если закон соблюдать не захотят — его соблюдать не будут. Ну, а сила, «выделенная» на его соблюдение, тоже не пропадет, будет применена кому-нубудь на пользу. Как говорят теоретики государства и права, закон все равно держится на готовности исполнять его добровольно. 

Здесь мы подходим, наконец, к основной проблеме (противоречию) нашего существования в нашей стране на конкретном историческом этапе. Противоречие формулируется просто: мы все очень хотим и требуем, чтобы другие соблюдали закон. В то же время себе мы позволяем закон нарушать. «А куда ставить, если все парковки заняты? Пусть ОНИ построят парковки!» «Если я заплачу все налоги — я разорюсь! Буду платить «серую» зарплату, пусть они примут такие законы, чтобы налогов не было!» «Если я не возьму откат — я выпаду из системы, моя карьера закончена. Пусть они…».

И дело вовсе не в том, что ОНИ не должны строить парковки и принимать экономически обоснованные законы. Они должны! Очень должны! Сильно должны! Только ОНИ — это мы. И никто нас не заставит и не научит выполнять законы, кроме нас самих. А когда начнем выполнять — законов и не останется. Они станут не нужны, мы опять вернемся к обычаю. И полицейские ничем, кроме собственного здравого смысла, не будут ограничены при принятии решений по своей компетенции. Дети, знающие наизусть «Гамлета», смогут это знание реализовать во благо себе и обществу. 

И это произойдет обязательно! Вопрос, только, когда: до того, как какие-нибудь страшные испытания нас опять приучат к ценности жизни и ближнего, к тому, что ближний ценен, прежде всего, для нашей же жизни, что жертва ради него оправдывается этой жизнью, а не бездумное расточение ресурса, или после? Обычно человечество по этому кругу и бегает: закон своим приходом предвосхищает хаос, а те, кто потом в этом хаосе выживают — пару поколений живут относительно спокойно. Пока не возникает необходимость в новых законах, которые, впрочем, похожи на старые…

Общественная опасность — не просто красивое выражение. Это базис, на котором строится теория уголовного права. Деяние становится преступлением только тогда, когда оно общественно опасно. Если общественной опасности нет — нет и  преступления.

Как определяется общественная опасность? В континентальной системе права, к  которой принадлежит Россия, она определяется очень просто: Уголовным Кодексом. Статьи УК, описывающие преступления и назначающие наказания, как раз и есть конкретные виды общественно-опасных деяний, сформулированные в зависимости от  характера и степени. 

Человек, незнакомый с уголовным судопроизводством, почувствует здесь определенное несоответствие: термин «общественная опасность» выглядит несколько более широким, чем то, что может быть подробно и исчерпывающе расписано в отдельно взятой книге, даже если эта книга — Уголовный Кодекс. Законодатель об этом знает, именно поэтому установлен значительный промежуток между самой низкой и самой суровой мерой наказания — от года до трех, от 5 до пожизненного и т. д. Кроме того, запрет на наказание без конкретной статьи — очень важная защитная функция того же самого общества, поскольку потенциал общественной опасности произвола репрессивных органов переоценить невозможно. Пусть лучше будет не наказан виновный, чем наказан невиновный — это внешне красивая фраза написана кровью, и очень большой кровью, намного большей, чем любая техника безопасности.

Таким образом, ситуация, когда характер и степень общественной опасности выходят за рамки действующих норм права, вполне возможна. И здесь возникает вопрос: а кто меряет характер и степень общественной опасности? Ну ладно, сделаем поправку на несовершенство мира: кто ДОЛЖЕН мерять? Ответ очевиден: общество и должно мерять. Прекрасно! Но если бы вопрос измерений решался простым большинством, мы бы и в наше время не были лишены захватывающей возможности глазеть на публичные казни, проводимые креативно и с фантазией. Именно поэтому, осознавая свою склонность к примитивной «справедливости», общество, для целей разбора уголовных дел, выделяет из себя судей — квалифицированных людей, имеющих авторитет и максимальную независимость. Здесь, впрочем, тоже пожелания с реальностью расходятся, наглядный пример — судебная система РФ.

РФ не первая: расхождение существует ровно столько, сколько существует судебная система — см. средневековую картинку, как снимают кожу с неправедного судьи. Общество создало дополнительную степень защиты: приставлять к судьям «помощников» — присяжных, судебных заседателей и т.п.

Теперь к делу. Есть пример в истории России, когда в правосудии произошел форменный бардак: некая Вера Засулич, при том, что она сама признавалась в  покушении на убийство, была признана невиновной судом присяжных заседателей. Бардаком это дело посчитало абсолютное большинство профессиональных юристов, но  если вернуться к той самой общественной опасности, мы видим примечательную вещь: общество, в лице присяжных заседателей (и не только присяжных заседателей  — вся российская общественность ликовала от этого приговора) признало неопасным для себя убийство.

Сегодня, хоть, как и всегда «акторы» пытаются выдать общество за  идиотов, говоря, что СМИ неправильно пишут про ловлю покемонов, а судили Соколовского за экстремизм в роликах, происходит нечто похожее. Отлично общество понимает, за что судили Соколовского! Юристы часто забывают, что установление «истины по делу» вовсе не самоцель уголовного процесса, а лишь средство, располагающее к максимально объективной оценке деяния. Оценка же дается в зависимости от степени и характера общественной опасности.

И вот общество считает для себя более опасным суд над Соколовским, чем те  деяния, которые Соколовский совершал. Не привлекать Соколовского к  ответственности, по мнению большинства, составит меньший ущерб общественным интересам, чем суд над ним.

Собственно, в этом вся суть существующего резонанса,  а не в том, виновен на самом деле Соколовский или невиновен, можно судить за атеизм или нельзя. Здесь схожесть с делом Засулич. Континентальная система права не способна переварить этот прецедент, дает сбой и зависает. Отсюда мысль, что условный срок — какой-то там компромисс, хотя это, на самом деле, вариант, не  устраивающий ни одну из сторон. Фактически, общество разошлось со своим уголовным кодексом, списком всего того, что считается общественно-опасным.

Факт общественного кризиса налицо. Между тем, именно в этом факте – и его разрешение. Поступок Соколовского «опасен» не для всего общества, а для отдельной его части.

 

Прежде всего – опасен ли он для верующих? Нет, для верующих, согласно Евангелию, призывающему не судиться с «внешними» в  неправедном «внешнем» суде, суд над Соколовским опасен намного больше, чем то, что он делал. Большинство верующих этот момент прекрасно осознают, просто не  утруждая себя оценкой поведения «церковных уполномоченных», а из этого создается впечатление, что верующие «за».

 

Неверующим вообще все равно. 


Кому тогда опасен Соколовский, кто его осуждает, прикрывшись интересами верующих? Да все те же лица: элита, возникшая на базе растаскивания изначально общественной собственности. Такая элита вынуждена прикрываться общественным интересом, хотя, на самом деле, существует вопреки ему. И ей важен вовсе не конкретный Соколовский, а возможность, прикрывшись, обеспечивать собственное существование.  

 

Общество прекрасно разобралось в ситуации и  жалеет Соколовского вовсе не потому (или вопреки тому), что он хулиган или прочее в этом роде. Никто его не покрывает и не оправдывает. Просто не дает право его осуждать тем, кто это право использует не во благо, а во вред общественным интересам.

 

«Распни, распни Его!» — кричала толпа, и этот момент очень любят использовать для доказательства того, что общество способно ошибаться, в отличие от начальства, представленного колеблющимся Пилатом. Умалчивают, что начальство в этом событии представлено вовсе не «внешней силой» Пилатом, а  первосвященниками, подговаривающими народ на крики и имитирующими тем самым «глас народа» — общественное мнение. Возмущение против суда над Соколовским – и есть оружие защиты общества от подобных прецедентов.

 

Чтобы никто не пытался прикрываться возмущением верующих для обделывания своих делишек, верующие возмущаются судом над Соколовским.

 

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире