v_inozemcev

Владислав Иноземцев

21 сентября 2017

F
21 сентября 2017

Три оппозиции

Успех команды Д.Гудкова на выборах в Москве – каким бы ограниченным он ни являлся – стал весьма символическим (и был воспринят в мире именно так). И хотя разные комментаторы делали акцент на разных элементах кампании (от «политического Uber'а» до важности победы «демократов» именно в столице), практически все признали, что недовольство режимом в России принимает разнообразные формы, а у протеста оказывается много узнаваемых лиц. Последнее могло стать откровением разве что для неспециалистов – но я бы добавил к этому, что после московских выборов в стране очевидно существуют три оппозиции.

Первая – это оппозиция, группирующаяся вокруг А.Навального, которая выбрала чёткую повестку дня; сформировала формальные структуры в регионах, ориентированные на поддержку своего лидера; и не попыталась при этом высказаться вразрез с общественными настроениями по весьма значимым для обывателей проблемам (миграция, Крым, и т.д.). Эта оппозиция ориентирована на персональный клинч своего кандидата с президентом Путиным (или же его преемником), уповая на преимущества харизмы молодого и нового на политической сцене радикала над харизмой стареющего политика, уже успевшего пообtщать всё всем, и многого не сделать. В демократической стране с сильной центральной властью у такого претендента было бы немало шансов – но Россию (на президентском уровне) электоральной демократией я считать не могу: ещё ни разу наша высшая власть не сменилась неконтролируемым ею демократическим образом без разрушения самой страны (что имело место в период крушения СССР).

Вторая – это оппозиция, представленная системными партиями (в данном случае – «Яблоком», находя¬щимся в российской политике с появления Российской Федерации), которые, исходя из их прежнего политического опыта, ориентированы прежде всего на парламентскую работу и на общефедеральные выборы. Опыт недавнего прошлого показал, что создать новые массовые партии невозможно – и только это поддерживает спрос на традиционный российский фрукт. Перед этими партиями стоит дилемма: на федеральном уровне их «потолок» ограничен несколькими процентами голосов; для продвижения на региональном им очевидно не хватает опыта работы «на земле» (за исключением отдельных мест типа Санкт-Петербурга или Пскова). При этом все крупные российские партии являются столь же авто¬ритарными, как и российская власть – и именно это затрудняет им мобилизацию новых сторонников.

Третья – это «технологическая» оппозиция Д.Гудкова, которая имеет как сильные (отличные организа-ционные возможности и отсутствие выпячиваемых лидером собственных амбиций), так и слабые сто-роны (далеко не всегда она может обеспечить высокие управленческие качества кандидатов или быть гарантирована от части «примазавшихся»). Эта часть оппозиции привлекает прежде всего тем, что она предлагает своим сторонникам достижимые цели – которые при этом способны постепенно менять облик страны. Скорее всего, ни Д.Гудков, ни его коллега-оппонент С.Митрохин не окажутся в бюллетене на выборах мэра Москвы в следующем году (по той же причине, что А.Навальный не будет допущен до президентской кампании – слишком велик риск выступить неубедительно для представителей власти) – но использованный в Москве метод будет наверняка реплицирован в других регионах и к 2024 г. в стране может появиться много молодых (по опыту участия, не обязательно по возрасту) политиков, которые смогут серьёзно влиять на ситуацию.

Особенность трёх российских оппозиций состоит в том, что на самом деле они практически совпадают по кругу граждан, готовых голосовать за их кандидатов (хотя во втором и третьем кейсах лидеры куда более избирательны в своих лозунгах, касающихся, например, национализма и имперскости). Однако базовый электорат этих групп очень концентрирован. И тут мы приходим к самому важному, на мой взгляд, моменту. Первая и вторая оппозиции не имеют шанса на успех потому, что протестный электо-рат крайне концентрирован – не обязательно в Москве, но в крупных городах и даже отдельных их районах. Поэтому даже в столице центру пока вряд ли удастся одолеть окраины, а уж в стране в целом голоса сторонников перемен останутся в явном меньшинстве. Технология Д.Гудкова идеальна не тем, что он предложил Uber, а тем, что он разделил внешне гармоничную кривую на массу «ступенечек», некоторые их которых можно из неё «выбить», хотя общий контур пока изменить не получится. И это, мне кажется, преобразует всё — или очень многое – по мере приближения «значимого» 2024 года.

Потому что к этому времени у третьей оппозиции будет масса работающих на местах сторонников, в то время как у второй так и останется знамя с изображением фрукта, давно ассоциирующегося с совсем другой компанией, а у первой – только имя и лицо её единственного «прирождённого лидера»…

Итоги выборов в Москве, прошедших 10 сентября, безусловно стали более сенсационными, чем успех А.Навального на выборах мэра в 2013 году. Команда Д.Гудкова убедительно показала, что с нынешней властью можно эффективно конкурировать не через «соперничество харизм», а запуская механизмы политической конкуренции на низовом уровне, апеллируя не к абстрактным идеям, а к повседневной рациональности горожан. Это огромное достижение, которое располагает к самым оптимистичным авансам относительно будущей политической карьеры нового лидера демократической оппозиции.

Однако у достигнутой победы есть и обратная сторона, на которую сейчас обращают мало внимания. С одной стороны, отобрать даже в столице более тысячи таких претендентов на мандаты, которые были бы прирождёнными политиками, и – что еще важнее – компетентными управленцами, крайне сложно. Биографии многих кандидатов (и даже новых депутатов) не оставляют впечатления об их достаточном опыте. С другой стороны, успех «Яблока», каким сейчас выглядит результат, не должен обманывать – многие успешные кандидаты использовали возможности партии для своего выдвижения, но являются скорее независимыми политиками. Кроме того, результаты голосования стали подлинной катастрофой для «парламентских» партий – к ним можно относиться по-разному, но на последних думских выборах в масштабе всей страны они совместно получили 32,7% голосов, тогда как на выходных в Москве провели всего-то 59 муниципальных депутатов из 1504. Логично предположить, что по итогам выборов может проявиться некое «головокружение от успехов» и при этом продолжиться та «война всех против всех», которая годами устойчиво характеризовала всё отечественное оппозиционное движение.

Что можно порекомендовать в такой ситуации, чтобы процесс демократизации российской политики и дальше был не менее успешен? Не претендуя на истину, я бы высказал одно простое предложение.

Если исходить из того, что все кандидаты, которые шли на выборы не от «партии власти», стремились не столько поучаствовать в разделе привилегий и коммерческом распиле, а хотели улучшить жизнь в Москве, можно предложить всем участвовавшим в выборах в том или ином районе образовать нечто типа «общественной палаты» – «Совет народных кандидатов», члены которого имели бы возможность вносить свои предложения для их обсуждения муниципальными депутатами и обладали бы правом доступа на их заседания. Вряд ли такая опция заинтересует представителей «Единой России» и массы партий-спойлеров, но часть кандидатов-коммунистов, справедливороссов, и значительное число непрошедших независимых кандидатов практически наверняка воспользуются подобной опцией.

Если бы подобные «Советы кандидатов» появились в тех районах, где оппозиционные представители стали большинством в муниципальных собраниях, это могло оказаться революционной переменой: оппозиция показала бы, что именно она отражает интересы не «либералов», а всех тех, кто намерен заниматься политикой не ради набивания собственного кармана. Задача ближайшего времени состоит не в том, чтобы начать полномасштабную конфронтацию с «партией власти» (она нужна только в теме отмены муниципального фильтра), а в том, чтобы консолидировать вокруг непровластных политиков максимально широкую и разнообразную группу поддержки. Как на выборах мэра Москвы к 2018 г., так и в других избирательных кампаниях ближайших лет – и, главное, в ходе президентской гонки 2024 г. – должны состязаться не кандидат «Единой России» (или «самовыдвинувшийся» обитатель Кремля) и с десяток его оппонентов, а провластный лидер и единый оппозиционный кандидат. Чтобы добиться этого, нужно начать активное «перетягивание» к себе электората парламентских партий, действуя не апелляциями к их лидерам, способным договариваться только с Администрацией президента, а через реальных активистов, которые формально представляют эти партии и могут идеологически разниться, но при решении текущих проблем окажутся рациональными и склонными к компромиссам людьми.

Чтобы успешно штурмовать Кремль, нужно предварительно разрушить «оборонительные валы», составленные из парламентских партий. Показать, что разрыв между их простыми членами и низовыми активистами и их руководством огромен. Втянуть здоровые силы этих партий в работу на благо города. Продемонстрировать им своё уважение и потребность в их поддержке, чего они никогда не дождутся ни от «Единой России», ни даже от своего собственного руководства. И тогда практически наверняка в следующей «решающей битве», где бы она ни произошла – в Москве ли в 2018 г. или в Петербурге в 2019-м – оппозицию (а правильнее сказать – рациональных и ответственных политиков) ждёт успех даже больший, чем сопутствовал им в Москве в прошлое воскресенье…

Не успел самый влиятельный политик современной России поднять свой голос в защиту угнетённых мусульман Мьянмы, как менее влиятельные и вообще ни на что не влияющие политики и эксперты начали рассуждать о том, что в стране разрушилась властная вертикаль, что некоторые пехотинцы и рядовые позволяют себе чуть ли не больше главнокомандующего – чтобы в итоге картинно прийти к драматичному выводу: «Путин и Кремль заложили столько предпосылок для сепаратизма, что будут являться главными виновниками распада страны, если он произойдёт» (http://echo.msk.ru/blog/corruption/2049292-echo/). Работают, как сказать, эти товарищи в Кремле «от рассвета до распада».

Обвинения настолько серьёзны, что я бы попробовал уточнить, о чём идёт речь. Если уж прозвучало слово «распад», давайте задумаемся о том, что оно значит. Вспомним распад некоторых государств. Например, Австро-Венгрии, в которой под просвещённой властью Франца Иосифа I к концу его дней жило 52,8 млн. человек, а территория достигала 680 тыс. квадратных километров. Сегодня Австрия – страна по площади в 8,2 раза меньшая, а по населению – в 6,1 раза (и это через сто лет!). Или, скажем, Чехословакия – мирно разделившаяся в 1992 году на два государства: в Чехии остались 65% населения и 61% территории, Словакия удовлетворилась 35 и 39%. Советский Союз также распался картинно: тут мы получили 15 (а ныне, если «с пониманием» относиться к позиции Кремля, то 17) новых государств. На Россию по состоянию на 1992 год пришлось 76% территории и 50% населения ранее единой страны. Вот это – распады! Было нечто большое и единое, стало много сопоставимых между собой стран и/или территорий. Разрывались связи, выстраивались границы, менялась геополитическая картина мира.

Сегодня мы имеем, мне кажется, немного иную картину – и это мягко сказано. Да, в России появился региональный вождь, голос которого слышен исключительно зычно. Но Чеченская Республика сейчас занимает 0,09% российской территории, и живёт-то в ней 0,96% «россиян» – потому что русские, наш государствообразующий народ, там почти не живут (если быть точным, их в Чечне 24 тыс., по переписи 2010 года). И даже если предположить, что случатся столь катастрофические катаклизмы, что Чечня по их итогам отделится от России, то при чём тут распад? И даже если за её великим народом последуют Ингушетия и Дагестан, это стоит считать распадом? Я бы не делал таких заявлений хотя бы потому, что следует правильно употреблять слова великого русского языка и не называть «отложение» «распадом».

На ум приходит очень похожая – и по сути, и по градусу истерии – история бывшей Югославии. Страна действительно распалась в начале 1990-х – болезненно и жестоко. На её месте появились национальные государства, каждое со своей титульной нацией (то же случилось и с Советским Союзом, чьё название, как и в случае с Югославией, на национальность не указывало). Однако потом Сербия начала выяснять отношения с Косово – своей небольшой колонией, особого (а если сказать прямо – никакого) значения даже для уменьшившейся страны не имевшей. И обрела ещё массу головной боли. У нас – то же самое. Думать о Чечне и её проблемах в условиях, когда стоит сосредоточиться на осмыслении постсоветской российской идентичности, могут только те, кому почему-то очень хочется чтобы в Москве постреливали порой в гостиничные потолки люди, не мыслящие своего существования без пакетика пищевой соды.

Не нужно пугать друг друга угрозой распада России. Сегодня для этого нет никаких оснований. Ни одна страна, в которой государствообразующий народ составлял более 80% населения, не распадалась без внешнего нашествия и оккупации (которые нам ну уж никак не грозят). По глупости присоединённые колонии отлагались – что было, то было (и большинство людей к этому сейчас относится по принципу «не было счастья – да несчастье помогло»). Вы расскажите любому не состоящему на учёте у психиатра парижанину, что провозглашение независимости Алжира было распадом Франции – какой услышите ответ? Мне кажется, что все его различные варианты будут отличаться лишь нормативностью лексики.

Громкий голос, звучащий сегодня из Чечни, слышится в стране так раскатисто только потому, что его обладатель убеждён, что он сам, его народ и его земля нужны России. Если предполагать, что Россия – это Путин, то, вероятно (и последние события это подтверждают), так оно и есть. Но если Россия – это её граждане, то так ли очевидно подобное предположение? Без Чечни Россия распадётся? Придёт в упадок? Перестанет добывать нефть? Схлопнется её влияние в мире? Разрушится культура? Пусть на эти вопросы хотя бы для самих себя ответят все те, кто сейчас драматизирует ситуацию. И если ответы будут искренними, они должны существенно изменить наши взгляды либо на страну, либо на самих себя. По крайней мере, те, кто мыслит как имперец, не будет называть себя демократом. Опять-таки, хотя бы из уважения к терминам, если на уважение к здравому смыслу надеяться уже невозможно…

В истории одного из самых примечательных в сегодняшней России дел — судебной тяжбы «Роснефти» и АФК «Система» — случился новый поворот. Президент В.Путин заявил, что он «очень рассчитывает» на то, что стороны конфликта после оглашения решения суда первой инстанции (который, напомню, в итоге ожидаемо встал на сторону «Роснефти») всё же придут к мировому соглашению. Более того; глава государства сообщил журналистам, что по отдельности встречался с главами двух «хозяйствующих субъектов», доводя до их сведения, что мировая «была бы на пользу как обеим компаниям, так и российской экономике в целом» (цитата по РБК).

Эта новость на некоторое время вселила надежду в инвесторов «Системы», но практически сразу после её появления «Роснефть» через своего пресс-секретаря практически дезавуировала слова президента, подчеркнув, что АФК никогда не предлагала никаких вариантов мировой, так что говорить тут как бы не о чем. И хотя я не являюсь поклонником коммуникаторского дара М.Леонтьева и АФК «Система» все же не раз заявляла о том, что готова сесть за стол переговоров, он может быть прав в контексте намерений Роснефти и ее реальной власти, даже вопреки словам первого лица страны.

Слова В.Путина, на мой взгляд, не вносят в проблему достаточной ясности. Президент традиционно заявлял и заявляет, что он не вмешивается в работу российской судебной системы — это мы слышали в связи с многими делами, в том числе и крайне резонансными. Однако озвученный факт указывает на то, что ситуация выглядит более сложной — президент встречается со сторонами конфликта и говорит о желательности мировой, т.е. по сути предлагает изменить ход «независимого» процесса. Означает ли это, что Президент понял, что неожиданно для него самого в доме появился новый хозяин? О чём предлагается договариваться? И.Сечин «смиренно» воспринял решение суда, снизившего сумму иска со 170,6 млрд. рублей до 136 млрд., но «Роснефть» уже заявила, что вправе обжаловать данную часть решения — а ведь даже 135 млрд. рублей для АФК — это серьезный приговор? Конечно, мировая нужна для нормального инвестиционного климата — но для него было бы неплохо и оставить в покое частный бизнес в принципе, но чаще всего доминирующими оказываются интересы «Роснефти»... Поэтому точку в деле ставить ещё рано.

На мой взгляд, позиция «Роснефти» в суде не стала более убедительной от того, что суд вынес решение в её пользу. Как ни относиться к российскому арбитражному производству, сложно не признать, что у юристов «Системы» было мало шансов — ни одно доказательство не было принято судом, ни одно ходатайство не было удовлетворено, а в итоговом решении суда на 26 страниц есть только один абзац о позиции ответчика-Системы. В принятое решение ныне «зашито» большое количество слабых с процессуальной точки зрения моментов. Собственно, именно в это русло и могли бы пойти усилия АФК в апелляции — постараться максимально внести в дело свою доказательную базу, начав переговоры с «Роснефтью» только накануне вынесения решения в апелляционном суде. Слова о том, что АФК считает мнение президента «руководством к действию» на этом фоне выглядят призывом к «Роснефти» пойти на компромисс — однако я не уверен, что «Роснефть» даже указом Президента захочет закончить травлю: собственно говоря, все последние демарши нефтяной компании свидетельствуют о том, что «низший предел» удовлетворяющего её «отступного» уже определён в ходе заседаний в столице Башкирии.

Конечно, «Роснефть» — не вполне обычный истец ,и это всем хорошо известно. Однако можно вспом¬нить резонансное дело ‘"Роснефть" против РБК’, которое закончилось сначала вердиктом о снижении требуемой компенсации в 8 тыс (!) раз (с 3,179 млрд. рублей до 390 тыс.), а затем и он был отменен в Девятом арбитражном апелляционном суде. Конечно, в Уфе никакого существенного сокращения суммы претензий не случилось, но это не повод для того, чтобы полностью согласиться с требованиями «Роснефти» — тем более, повторю ещё раз, что они в текущей конфигурации сегодня убийственны для бизнеса АФК «Система». Конечно, слово «мир» звучит привлекательно почти всегда — но сколько знала история случаев мира, который в конечном счёте оказывался ничуть не лучше (и уж совершенно не честнее) войны!

На мой взгляд, изначально дело «Башнефти» было показательным и ясно пояснила всем, «кто ещё не понял», кому принадлежит Россия и её экономика. В.Евтушенков не распродал оставшиеся активы и не уехал из страны в 2014 году. Возможно, этот факт и взбесил Сечина. Мстительность этого человека подсказывает, что даже если «Роснефть» пойдет на мировое сейчас, найдётся масса способов пояснить, что делать этого всё же не стоило…

Сегодня в России отмечается День Знаний. Образование, всем известно – вещь исключительно важная. В свое время один из самых талантливых современных социологов (в России, правда,подвергающийся осмеянию) Фрэнсис Фукуяма, говорил о том, что «все существующие в наше время классовые различия объясняются главным образом разницей в качестве полученного образования». Питер Дракер, ныне покойный гуру менеджмента, еще в 1980-е годы рассчитал, что за предшествующие 60 лет наиболее выгодными инвестициями, которые только мог сделать американец, были вложения в собственное обучение. Гэри Беккер, нобелевский лауреат 1992 года, не уставал повторять, что богатство развитых стран ныне воплощено в мозгах граждан, а не в материальных фондах или в полезных ископаемых.

В России, где знания ценились всегда, сегодня, однако, заметны странные тенденции. В СССР в конце 1980-х годов доля работников с высшим образованием чуть отставала от показателя США (29,2% против 34,8%), но была чуть выше, чем в среднем по странам-членам Организации экономического сотрудничества и развития (27,4%). В то время ВВП на душу населения в СССР составлял около 31% от американского показателя. Известно, что наши мозги диспропорционально использовались в ВПК, что экономическая система была нерыночной, и т.д. – но сейчас интересны не столько цифры, сколько их динамика. Если в 1987 г. советское студенчество (к которому тогда относился и автор) составляло 1,8% населения страны, то накануне кризиса 2008 г. его доля выросла до 2,7%, а число вузов повысилось почти в два раза. В результате Россия настолько «встала с колен», что оказалась самым образованным обществом в мире: сейчас граждан с полным или незаконченным высшим образованием в числе работников у нас больше половины (54,9%), а в США практически столько же, сколько и 30 лет назад (35,7%). Сегодня в России так много «образованных», что для достижения американского показателя ни один вуз страны не должен выпускать ни одного «специалиста» на протяжении ближайших 11 лет. Я не говорю про наши органы власти, где в Государственной думе заседают целых 60 докторов и 127 кандидатов наук (см.:Коммерсант ), а, например, в германском бундестаге всего один профессор и шесть докторов (по-нашему кандидатов) наук. Но только вот почему-то отрыв США от России не сократился (сегодня подушевой ВВП России отстаёт от американского в 6,5 раза в текущих ценах). Да и ту же Германию мы тоже не обогнали. Иначе говоря, Россия выглядит почти единственной страной в мире, где распространяющееся образование не обусловливает роста уровня жизни.
Этот вывод вряд ли покажется оригинальным. Проблемы в отечественном образовании всем хорошо известны. Это и старение преподавателей, и огромный отток кадров, и колоссальная бюрократизация, и нарастающий догматизм в преподавании. Наверное, сегодня президент В.Путин вновь повторит свою знаменитую фразу о том, что «получение знаний – это всё-таки вторичное по сравнение с воспитанием человека, с тем, чтобы он должным образом относился к себе самому, к своим друзьям, к семье, к Родине» (цит по:Rambler.News). Однако, помимо всех этих проблем, нерешённым остаётся и вопрос о количестве студентов, которое выглядит катастрофически излишним. Бразилия имеет тот же подушевой ВВП, что и Россия, в три раза опережает нас по выпуску автомобилей и почти в 10 раз – по производству гражданских самолётов, а доля занятых с высшим образованием там – почти втрое меньше. Образование превратилось в нас в формальность в то время когда знания в меньшей мере терпят формализм, чем когда бы то ни было прежде.

В современном постиндустриальном обществе ценятся не «корочки», а талант и способность к творчеству. Российское образование последних лет более всего занято именно ограничением этого творческого восприятия мира, и поэтому не у нас появляются те, кто двигает мировой хозяйственный рост. Конечно, у нас тоже хватает «творчества» – которое просто-таки процветает в сфере подделки диссертаций, плагиата и патентования никого не интересующих научных изобретений – то только оно признаётся лишь отечественными чиновниками, а не глобальной экономикой.

Я не раз и не два высказывался на эту тему и сегодня могу только повторить: России требуется отказ от системы почти массового высшего образования; десакрализация «учёных» степеней; сокращение числа вузов и преподавателей; существенное развитие среднего специального образования и, самое важное, формирование той системы постоянно продолжающегося на протяжении всей карьеры повышения квалификации, которая давно есть во всём мире. И, желательно, не только в сфере патриотизма или основ православной культуры…

Сегодня, 23 августа, государство в лице НК «Роснефть» и государство же в лице «независимого» башкирского арбитража вынесли устроившее обе стороны решение о взыскании с АФК «Система» 136,3 млрд. рублей по иску, в котором АФК обвинялась в сознательном нанесении ущерба компании «Башнефть», которой она несколько лет владела и которая была у неё реквизирована в 2014 г.
Мне кажется, что дата решения идеально подходит ко всему этому делу и к его результату. Это новый пакт «Риббентропа-Молотова», в котором уделом АФК стало сыграть роль несчастной Польши. Её успешно поделят к радости всех участников процесса. Президент уныло промямлит, что закон превыше всего и, конечно, Кремль ни во что не вмешивается. Российский бизнес традиционно промолчит, как молчал он и посде дела «ЮКОСа».

Но, как известно, после Польши приходит очередь многих других. Лукойл, Норникель, Металлоинвест – кто там считает себя в безопасности? Перечитайте историю Латвии, Литвы и Эстонии, освежите в памяти чем и где закончили свой путь их руководители. Судьба российского бизнеса, мне кажется, становится всё более определённой. Вопрос остался скорее в том, сколько времени ему ещё отпущено…

Оригинал

Август в России давно уже считается временем не самым простым – но сегодня хочется вспомнить не  1991-й или 1998-й (даты всё-таки не «круглые»), а то, что происходило 20 лет назад, в августе 1997-го. В то время в России фиксировался бум посткризисного восстановления экономики, стабилизировался курс рубля, два месяца подряд отмечалась… дефляция, фондовые индексы били рекорд за рекордом. Однако в это же время не так чтобы очень далеко бушевал финансовый шторм: практически один за другим рухнули тайский бат, корейская вона и индонезийская рупийя, МВФ размораживал свои самые большие кризисные пакеты ($17 млрд. для Таиланда, $40 млрд. для Индонезии, $55 млрд.— для Южной Кореи), акции в поражённых кризисом странах теряли до 10% своей стоимости за один торговый день.

Этот кризис пришёл в Россию уже в октябре, когда после краха на Уолл-Стрите наш фондовый индекс начал неумолимо снижаться; усилился весной с падением цен на нефть и проявился «во всей красе» через год, когда государству пришлось девальвировать рубль и признать позорный крах пирамиды ГКО. Однако сейчас хочется вспомнить не то, чем закончился тот кризис, а с чего и как он начинался.

Роль триггера катастрофы летом 1997 г. сыграл рынок недвижимости. В Сеуле к тому времени средняя двухкомнатная квартира стоила больше, чем средний дом в Калифорнии, где доходы населения были в пять раз выше, чем в Южной Корее. В Бангкоке за один 1996 г. девелоперы заложили больше офисных зданий, чем было сдано в эксплуатацию за предшествующие пять лет – хотя непроданными оставались около 20% площадей. Когда началось падение цен, последовал отток инвестиций, распродажа акций и вывод капитала. Перекредитованные корпорации не смогли вернуть долги, начались дефолты банков и финансовых компаний. Затем – крах режима фиксированных валютных курсов, девальвация, коллапс внутреннего спроса и «волны» финансовых потрясений, стремительно распространяющиеся по миру.

С тех пор прошло 20 лет, и кажется, многое изменилось. Азия из «проблемного» региона стала мотором глобального роста, Китай превратился в первую экономику мира. Однако кое-какие параллели между вчера и сегодня прослеживаются очень даже хорошо. В той же Южной Корее на момент начала кризиса закредитованность экономики составляла 113% ВВП. В современном Китае – 267%. Квартира в Сеуле, о которой шла речь выше, стоила $265 тыс. при среднем годовом доходе корейца в $14,7 тыс. Такая же квартира сегодня в Шанхае стоит более $1 млн. при среднем годовом доходе китайца в $10,1 тыс. Пару месяцев назад в Гонконге многоэтажную автопарковку с участком под ней продали за $3 млрд. – так в современной Азии оцениваются возможности застройки. Темпы роста китайской экономики в течение последних 20 лет крайне напоминают корейские 1980-1990-х годов – как напоминают друг друга доля валового накопления в ВВП, роль экспорта в обеспечении экономического роста, да и (вероятно) доля «неработающих» ссуд в кредитных портфелях крупнейших банков. Да, в наши дни в регионе накоплены огромные финансовые резервы (их совокупный объём у Китая, Гонконга, Южной Кореи, Индонезии, Малайзии и Филиппин вырос за 20 лет с менее чем $200 млрд. до $4,14 трлн.) – но «пузырь» только на одном китайском рынке недвижимости, где нераспроданными остаются целые города (см.: Shepard, Wade. Ghost Cities of China, London, New York: Zed Books, 2015), оценивается не менее чем в $2 трлн.

В конце прошлого года Банк международных расчётов, публикующий т.н. 'credit-to-GDP gap’ – индекс вероятности финансового кризиса, «выдал» для Китая значение в 30 пунктов, указывая что значение показателя выше 10 указывает на крайне высокую вероятность кризиса в течение ближайших трёх лет.

Оценивая все эти обстоятельства, стоит иметь в виду, что все поражённые кризисом 1997 г. азиатские страны обеспечивали на тот момент около 6% глобального валового продукта, тогда как на один Китай сегодня приходится около 18% (с учётом паритета покупательной способности валют). Китай потребляет около 60% используемого в мире угля, от 42 до 48% алюминия, никеля, цинка и меди, около 40% стали, 19% нефти. Думаю, не стоит пояснять масшаб изменения цен на ресурсы, если спрос на них снизится в Поднебесной хотя бы на четверть. Конечно, многие скажут, что страхи преувеличены – ведь сегодня так типично стало «поворачиваться на Восток» и быть уверенным в надёжности китайской экономики. Всем тем, кому пока удаётся отгонять от себя смутные сомнения, в годовщину прежнего кризиса я бы советовал перечитать одну замечательную книгу. А именно – восторженный доклад Всемирного банка о восточно-азиатском экономическом чуде (см.: The East Asian Miracle. Economic Growth and Public Policy, Oxford, Washington (DC): The World Bank & Oxford Univеrsity Press, 1993). Не забывая по ходу чтения, что издан этот фундаментальный труд был всего за четыре года до того, как чудо обернулось катастрофой…

В ближайшие дни в Уфе завершится арбитражный процесс по иску НК «Роснефть» к АФК «Система» на 170 млрд. рублей – так фирма И.Сечина оценивает убытки, якобы нанесённые позже оказавшейся в её собственности «Башнефти» в те годы, когда той владела АФК «Система». Саму «Башнефть» государство экспроприировало в 2014 г., но вероятность того, что «раскулаченная» компания В.Евтушенкова сможет отстоять в суде свои интересы, скажем прямо, невелика. Ход процесса и его результат наверняка будут оценены специалистами, сейчас же мне хочется остановиться лишь на одной особенности российского «национального арбитража», да и всей судебной системы.

В отличие от правовых практик, принятых, например, в США или Великобритании, в России не склонны обращать внимания на прецеденты. И это очень по-русски. Когда, например, пьяный водитель сбивает на пешеходном переходе старушку на дешёвом Hyundai и та попадает в больницу, то он весьма вероятно сядет в тюрьму. Если такой же водитель едет на Gelaendewagen с «блатными» номерами, сбивая на том же переходе целую семью, он чаще всего отделается хорошо если штрафом, а то окажется, что виновны были сами пешеходы. Что позволено Юпитеру, не позволено быку – в этом один из фундаментальных принципов отечественного судопроизводства, не оставляющего место прецедентному праву.

В уфимском арбитраже этот принцип виден как никогда отчётливо. Юристы «Роснефти» не раз и не два указывали суду на то, что «Система» якобы признавала, что получила «Башнефть» незаконно – и потому и предприняла спорную реорганизацию, что «изначально знала», что актив придётся возвращать (заявление юристов «Роснефти»). Все доказательства вины «Системы» в убытках «Башнефти» строятся на том, что именно поэтому она не могла эффективно управлять временно попавшей под её контроль компанией, «доила» её, и проводила всякие сомнительные реструктуризации. Это – главный аргумент нефтяной компании, а в подтверждение ему приводится информация из годовых отчетов «Системы» за 2005-2013гг.

И тут вспоминается другой документ и иная «реорганизация». А именно проспект эмиссии акций самой «Роснефти» 2006 г., в котором сказано ровно то же: «Бизнесы 'Роснефти включают приватизированные компании, и т.к. законодательство о приватизации расплывчато (vague), противоречиво (incostistent) и порой входит в конфликт с другими элементами законодательной базы, итоги приватизации могут быть оспорены. В случае если к любым ранее приватизированным структурным подразделениям 'Роснефти' будут предъявлены претензии в части их ненадлежащей приватизации и 'Роснефть' не сможет отразить данные претензии, компания рискует утратить права собственности на приватизированные активы или их часть, что способно отрицательно сказаться на финансовом положении и операционных результатах 'Роснефти' (https://www.rosneft.ru/upload/site1/document_file/x4M2WZSOHC.pdf, c. 55)». Сделано это было понятно для чего: в 2004 г. «Роснефть» приобрела свой главный актив – «Юганскнефтегаз» – через покупку за $9,4 млрд. более чем сомнительной «поганки», Байкалфинансгрупп, который тремя днями ранее стал собственником «Юганска» в рамках банкротства «ЮКОСа». При этом как только этот актив перешёл «Роснефти», государство сократило налоговые претензии к «Юганску» с почти $4 млрд. до чуть более чем $1 млрд., сэкономив любимой компании почти такую же сумму, которую она сегодня требует в «Системы». «Роснефть» на протяжении двух лет как могла скрывала схему покупки, которая была сделана за счёт кредитных денег и средств китайских нефтяников, но потом раскрыла её в отчёте за I квартал 2006 г. (https://www.rosneft.ru/upload/site1/document_file/13109/DiwUDtlVr8.pdf, cc. 351-352) (схема в приложении, взята с https://www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2006/05/17/vsya-pravda-rosnefti) ввиду приближавшегося IPO.

Размещение «Роснефти» прошло прекрасно; приобретённый за $9,4 млрд. и инкорпорированный в компанию «Юганскнефтегаз» был оценен в $55,78 млрд., а потерявшие деньги акционеры «ЮКОСа» далее судились в гаагском арбитраже уже не с «Роснефтью», а с Российской Федерацией (в которой по этой сомнительной – с точки зрения самих нынешних юристов «Роснефти», если у них всё в порядке с головой – сделке к «Роснефти» никем не выдвигалось никаких претензий).

О чём, собственно, свидетельствует всё происходящее? На мой взгляд, только о том, с чего я начал этот короткий сюжет. О том, что в России есть два типа хозяйствующих субъектов. Одни из них «изначально знают», что актив, купленный у государства даже с учётом всех действующих на данный момент правил когда-то может потребоваться вернуть. Другие же «изначально знают», что с какими бы нарушениями законов и процедур они ни купили то или иное предприятие, вернуть его законным владельцам никто не потребует. Между первыми и вторыми проходила, проходит и будет проходить наиболее значимая «разделительная линия» в созданной В.Путиным экономической системе…

2804820

14 августа 2017

«Дипломатичный»

В русском языке есть хорошее слово, которое в присущем ему у нас значении в других языках почти не употребляется. Это слово – «дипломатичный». Любой носитель русского языка поймёт, что речь идёт о том смысле, который, например, в английском обычно выражается словом politeness – о вежливости и учтивости, сочетаемой с чувством собственного достоинства, а также с ощущением внутренней силы.

Это слово появилось от слова «дипломат» – но приходится признать, что разрыв между ними никогда в истории России не был таким вопиющим, как в наши дни. Продолжающееся обострение отношений между Россией и Западом примечательно в том числе и тем, насколько сильно изменилась тональность высказываний российских официальных лиц и сколь неизменной осталась она у западных. Кто бы ни говорил за последний год из американских политиков о России – в том числе о её «сдерживании», о необходимости противостоять её «гибридной агрессии» или даже об обретаемом ею статусе врага Соединённых Штатов, никто не характеризовал её поведение как «хамство, которое невозможно далее терпеть» (В.Путин); никто никогда не пытался выставлять её «державой, находящейся на грани нервного срыва» (В.Пушков) и тем более не угрожал тем, кто нас не слышит, звуком полёта ядерных ракет (М.Захарова).

Европейские политики корректно разъясняли российским отличие сотрудников компании Russia Today от журналистов, а не роняли афоризмы типа «Дебилы, б****!» (С.Лавров). Никто не призывал партнёров по переговорам «Смотреть в глаза!», не высказывался о России в уничижительном ключе. Да, стоит вспомнить известную фразу Б.Обамы о том, что «российская экономика разорвана в клочья» или мнение А.Меркель про В.Путина, «живущего в другом мире», но нужно принять во внимание то, что первое прозвучало в то время, когда рубль стоил на 45% дешевле, чем годом раньше, а второе стало реакцией на отрицание российского участия в событиях в Крыму, о котором позже президент рассказывал с нескрываемым восторгом. Я не говорю про обвинения ряда стран в том, что у них установлен фашистский режим (С.Глазьев), наибольшие сходства с которым демонстрирует прежде всего как раз российская политическая система; о возмущении по поводу того, что ранее оккупированные Советским Союзом страны не хотят сохранять коммунистическую символику и топонимику, и т.д.

Сегодня, когда Россия остаётся во всё большей международной изоляции, следует обратить внимание на то, что наши позиции на международной арене не становятся сильнее от, например, высылки наших дипломатов из Эстонии, обусловленной банальным хамством в общении с региональным чиновником. Авторитет России не выигрывает от того, что президент Чечни обещает «поставить весь мир раком». И если в самых верхах российской политической иерархии давно сложилось почитание «культуры подворотни» и использование криминального жаргона, то его не обязательно распространять на те сферы, которые даже в самые сомнительные периоды истории нашей страны сохраняли иммунитет к общему снижению её культурного уровня.

Не обязательно потому, что откровенная дебилизация внешней политики сегодня, к счастью, всё же ограничена пределами нашей страны – и потому её углубление в довольно близком будущем может превратиться в достаточное само по себе условие прекращения многих давно поддерживавшихся связей, появления очередных барьеров и ограничений, и, в итоге, в неконтролируемое углубление конфронтации – но никак не в выигрыши для России на международной арене. И виноваты в новых санкциях будут не россияне, а лишь некоторые их представители. Которые и есть «дебилы, б***!»…

Сегодня становится заметно, как в протестной среде быстро сходит на нет казалось бы, самая горячая тема первой половины этого года – собянинская «реновация» Москвы. И причина здесь, я думаю, не только в «пассивности» горожан и их готовности согласиться со всеми инициативами власти; причина нынешней ситуации гораздо глубже.
То, что предложили московские власти, с одной стороны, стало пусть и «технократическим», а не концептуальным, но «образом будущего», о котором в России сейчас много говорится, но который мало кто может сформулировать или продемонстрировать; и, с другой стороны, по своей сути очень «советским» проектом, как бы пришедшим из того времени, к которому с симпатией разной силы относятся cегодня от 50 до 70% россиян ( см.ссылку). Инициатива мэрии видится социалистическим по своей сути экспериментом, ломающим представления людей о том, что сегодня власть не предлагает привлекательных перспективных проектов и что любое улучшение их жилищных условий может быть осуществлено только за счёт их кошелька, и никак иначе – и именно в таком контексте, как мне кажется, она воспринимается сейчас достаточно позитивно.

Технически проект не только осуществим, но и достаточно безболезен для города. В районах старой застройки плотность населения намного ниже, чем на окраинах (в Нижегородском районе – 6 тыс. человек/кв.км, в Даниловском – 7,4, Кунцевском и Донском – по 9 тыс., в Пресненском – 10,7 тыс., тогда как в Восточном Измайлово – 20,2 тыс., а в Северном Медведкове – 22,4 тыс.), и реновация не увеличит её даже до уровня сегодняшних райнов-«лидеров». Настойчиво проводимая идея о бюджетном (а не «коммерческом», как в прежние времена) финансировании проекта тоже объяснима и логична: с 2013 по 2016 г. (то есть тогда, когда ВВП России упал на 1,1%, а поступления в федеральный бюджет выросли всего лишь на 3,7%) показали прирост на 25,1% даже при снижении федеральных трансфертов на 16,7% (см: https://budget.mos.ru/income_structure и https://duma.mos.ru/ru/0/regulation_projects/10499). Все социальные программы «перефинансированы» по сравнению со среднероссийскими показателями – а профицит бюджета продолжает расти. В подобной ситуации строительство жилья – не только мера, приближающая Москву к «европам» (в бюджете Парижа на 2016 г. на цели строительства социального жилья и его поддержания выделялось 20% всех инвестиционных расходов бюджета (Le budget primitif 2016, Paris: Mairie de Paris, 2016, р. 21), но и средство банального спасения городских средств от вполне реальных попыток перераспределить профицит в пользу «центра» или других регионов. Поэтому ныне создаваемый Фонд реновации, средства которого должны начать возвращаться через 7-8 лет ( см.ссылку) – по сути аналог некоего Резервного фонда для Москвы.

Электорально программа реновации скорее станет фактором мобилизации в поддержку мэрии, чем (как надеются её противники) настроит москвичей против городских властей. Голосование на включение домов в реновационные списки (в котором из более чем 5000 домовладений отказались участвовать 466, если я ничего не путаю) отражает настроения средних москвичей лучше социологических опросов. Более миллиона человек на этом «референдуме» поддержало инициативу С.Собянина и его команды – и по сути связало собственное будущее с его пребыванием на посту городского головы. Разумеется, это доверие ещё только предстоит оправдать, и оно подвергнется испытаниям как только программа будет начата (перегибов и эксцессов у нас всегда достаточно), но даже первые реакции властей на критику со стороны москвичей говорят о том, что подход мэрии может корректироваться в случае необходимости, а это значит, что приобретённых сторонников мэр и его соратники постараются не потерять.

Не вызывает удивления сроки объявления и запуска программы: Москва в 2018 г. наверняка окажется полем серьёзных политических баталий, и властям города необходима поддержка жителей. Остаётся только сожалеть, что ничего подобного – я имею в виду не обязательно строительство, но некие зримые инициативы, которые могут почувствовать многие россияне – не предлагается в масштабах страны. Где власть продолжает рассуждать о «будущем», черты которого становятся всё менее определённными…

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире