russkiysvet_dot_narod_dot_ru

Александр Зеличенко

15 февраля 2017

F


Снова возвращаюсь к теме «сетевой республики» (начало — Сетевая республика и Cетевая республика (продолжение) — антинытьё). К ней часто придется возващаться, к этой теме. Как должно быть устроено общество развития («сетевая республика»)?

Тут есть камень преткновения — проблема равенства. Те, кто слабее хотят равных прав с теми, кто сильнее. Свобода, равенство, братство. Но если с братством вопросов нет, то со свободой и равенством всё много сложнее. О свободе — как-нибудь в другой раз. Поговорим о равенстве.

Понятно, что оно невозможно. Люди разные, и разные у них возможности. Между высоким и низким, толстым и худым, талантливым и бездарным какое может быть равенство? То есть может быть, но далеко не во всем. Скажем, равенство умного и дурака в праве выбирать политику оборачивается выбором дурацкой политики. Это с одной стороны. А с другой обременяет умных обязанностью полоскать мозги дуракам. А  «полоскать» в этом контексте — отнюдь не всегда «промывать». Выборы Трампа — как раз свежий пример.

По своей сути любое общество развития, любая «сетевая республика» — общество взаимопомощи и общество кооперации. Что это значит?

Общество помогает тому, кто нуждается в помощи. В любой — материальной, психологической, медицинской…

Казалось бы — прекрасно, бери и делай. Но здесь есть одно ключевое слово — «нуждается». Как определить, нуждается ли человек на самом деле или просто хочет урвать кусок? И как определить, В ЧЕМ именно он нуждается? Если это мой близкий знакомый, а сам я человек умный, то я смогу это определить. А  если я человека не знаю? Тогда, каким умным я ни буду, я так и не пойму, нужно ли мне доставать бумажник (или лететь на выручку как-то иначе).

Проблема решается только одним способом. Если за просьбу просящего кто-то поручится — кто-то, кому я доверяю. Никакого другого решения здесь даже теоретически нет.

А это означает, что нужен институт поручителей. И — поручителей за поручителей. И так далее. (В скобках замечу, хотя и это тема отнюдь не для замечания в скобках, что институт этот должен быть не забюрократизирован и не заформализован. Иначе он будет работать разве что со скрипом. Или совсем не будет.)

К чему мы пришли? К тому что необходимо расслоение — у «поручителей» прав больше, чем у «просто просящих», а у «поручителей за поручителей» — больше, чем у просто «поручителей».

По какому основанию это расслоение? По основанию мудрости. И честности, конечно. В  отношении совсем незнакомого человека мне нужно довериться чьему-то мнению — мнению того, кому я верю. Этим человеком не может быть чиновник собеса или социальный работник.

Как провести такое расслоение? Это вопрос другой статьи. И не одной, потому что вопрос ОЧЕНЬ сложный.

Теперь проблема кооперации. «Сетевая республика» должна создавать самые комфортные условия для реализации любых полезных обществу идей. Грубо говоря, помогать становлению стартапов. Здесь важнейшая проблема — проблема защищенности всех участников процесса: автора идеи, инвестора, исполнителей… Все они принимают друг перед другом разные обязательства.

Как обеспечить права участников бизнес-проекта? Для этого необходим эффективный суд. Без эффективного суда эффективный бизнес не мыслим. А в суде главное — честные и мудрые судьи. Опять расслоение: нужно отслоить честных и мудрых судей, а из них — самых честных и мудрых судей над судьями (апелляционная инстанция), и так далее. Отдельная тема здесь — законодательство. Об этом тоже нужно говорить отдельно. Но никакой закон не работает, если судья — дурак или, как это бывает чаще, не слишком честный человек.

И еще один момент, где необходимо расслоение. Но уже другое — по профессиональной компетентности. Проект начинается с того, что люди решают в нем участвовать. Для многих участников стартапов решение об участии может быть основано только на совете эксперта. Причем, такого, которому можно доверять. Снова расслоение, снова неравенство прав. И снова необходимость процедур отбора экспертов, отбора тех, кто удостоверяет компетентность экспертов, и так далее.

Что в итоге? С одной стороны, дуракам очень обидно, когда их так называют. А с другой — без расслоения общества по уму и без отделения более умных от менее умных ничего не получится. Это горькая пилюля, но, не проглотив ее, общество развития, «сетевую республику» не построишь.
14 февраля 2017

Школа для дураков


Ну, уж если пошла такая пьянка… Книги, в самом деле, прекрасные. И написанная в 73-м году, и  написанная в 80-м. Очень хорошая проза. Очень. Чисто случайно мне довелось познакомиться и с автором. В 89-м году. В квартире, смотревшей на Новодевичий монастырь. Нашелся общий знакомый. Круг-то был тесным. Знаменитый писатель оказался очень мало разговорчивым и с видным невооруженным глазом – а иного и ожидать от автора «Школы» было невозможно – серьезным внутренним надломом.

И когда я услышал, что Саше Соколову стали петь дифирамбы нынешние власти, меня это как-то не  слишком удивило. Он, действительно, в тридцать лет был талантливым прозаиком, но мало ли кто что обещал в 30 лет. Особенно – из прозаиков. Почему он оказался востребован тассом – понятно. Откуда такое виденье – тоже понятно.

Неприятно? Да, неприятно. Но если мы начнем разбирать жизни наших писателей, любых, то много мы там обнаружим неприятного. Пока не требует поэта к священной жертве… меж детей ничтожных мира…

Насколько сашисоколовские оценки наших реалий вскользь или это серьезно – трудно судить. Но это всё и  неважно в конце концов. В 73 года с головой у человека могут происходить и  странные вещи. Да, и семья: папа – генерал ГРУ, яблони и яблоки… И  раздражение Западом – есть ведь и для него причины реальные: для разговора о  главном там не всегда найдешь собеседника, тем паче – аудиторию. И это еще, ох, как слабо сказано…

В общем, не  стоило бы обо всей этой истории и говорить: информационный вброс, вроде  гомеопатии… Но есть здесь и важный момент. Как раз для школы для дураков.   

Мы – как музыкальные инструменты. Дает жизнь одно впечатление – откликаемся так, дает другое – эдак. Живущим в РФ нормальным людям с не очень искривленной душой не нравится одно, таким же нормальным, но живущим в Канаде – другое, в Японии – третье… И это нормально: у кого что болит, тот о том… ну, вы знаете. Кому-то давит американская недуховность, кому-то – русская деградация, кому-то натирает греческая провинциальность… И нет ничего странного в том, что тот, кому тесно в Америке, видит в росте жлобизма возрождение гордости…

Но если мы ТОЛЬКО музыкальные инструменты: дерни за одну струну – зазвучим так, за другую – так, то дело наше плохо. Каждый может сыграть на нас что ему заблагорассудится. Что мы и наблюдаем.

А своей пьесы у  нас нет. Потому что мы – инструменты, а не музыканты.

Для каких-то профессий это и неплохо. Для акына, например: что вижу, то пою. Но для профессии общественного деятеля – не путать с политиком – это просто смертельно. Общественному деятелю необходимо иметь внутри весьма устойчивую систему координат: что хорошо, а что – нет; что возможно, а что – нет; что допустимо, а что – нет; наконец, к чему стремиться, а к чему – нет.

Увидеть в  путинской заморозке РФ наведение порядка, а не ускоренное растление и системную деградацию можно только глядя с очень специфической позиции. То же и с крымнашем, когда всплеск группового эгоизма и алчности вместе с легитимизацией бесчестности кажется стороннему наблюдателю подъемом гордости, а изгнание из  клуба приличных стран – успехами международной политики. Чем гордимся? Тем, что отжали кусок у слабого?

Но еще раз – дело не в Саше Соколове. У нас в этом смысле каждый первый сколько-нибудь заметный деятель протеста – такой Саша. Втемяшивается в голову какая-нибудь одна, даже неважно какая мысль, и всё – на десятилетия мы будем слушать одну и ту же мантру: про китайскую угрозу, про мигрантов, про демократию, про главенство закона, про западный путь…  

Каждая из таких мыслей отражает свой кусочек правды, но – каждая только очень маленький кусочек. Все вместе, приведенные в порядок, они могут дать более-менее полную картину действительности и понимания, что в ней, в действительности этой делать. Но каждая из них по отдельности, да еще и возведенная в абсолют является вполне дурацкой.

Перед нами стоит весьма непростая задача – ответить на вопрос «Что делать?». А мы этот вопрос пока и задать по-человечески не можем. Мы хотим невозможного, и отрицаем возможное. Мы не понимаем простейших причин отношения широких масс народа к  нашим идеям. Мы заменили слово «хорошо» словами «запад, демократия, свобода» и не понимаем, что это отнюдь не синонимы. Нас бросает в дрожь при одном упоминании о советском коммунизме, и, естественно, мы  не можем его анализировать. Мы не понимаем ни причин, ни закономерности, ни  неизбежности событий 100-летней давности. Нам всё кажется, что это – игра случайности. Мы хотим революции, и мы боимся революции. Но главное – мы принципиально не можем посмотреть на себя со всеми нашими мнениями, желаниями, страхами и  надеждами со стороны. Мы сторонимся рефлексии не только по отношению к стране – по отношению лично к себе. И в результате ищем ответ на неверно поставленный вопрос и отказываемся ставить вопросы верно.

Ну, так кто же мы такие – позволю себе чуть перефразировать Булгакова – выходим в этом случае? Только не обижайтесь…    


Есть самоочевидные вещи. Первая – чтобы быть дееспособными, нам нужно объединиться. Вторая – никакого широкого дееспособного объединения у нас быть не может, потому что нет объединяющего начала – нет разделяемой широким кругом дееспособной идеи. Более того, ее не может быть.

Почему? Ну, например, потому что головы забиты мифами – надеждами на невозможное. Потому что вместе с мифами они забиты и страхами: желанием дуть не на молоко, а на воду. Потому что очень сильно не припекло и есть надежда отсидеться – что всё обойдется. Ну, и еще пара-тройка причин того же ряда.

В общем, про широкое дееспособное объединение мы спокойно можем забыть. Даже, если в  очередном эмоциональном порыве массы выйдут и сметут, на месте сметенного оказалось бы нечто ничуть не лучше, разве что новее. А как иначе, когда желающих возглавить протест хоть отбавляй, а способных вести его не в болото, нет вовсе?

Что это значит? Что нужно переодеться во всё чистое? Нет, конечно. Это означает, что если пока миллионам объединиться нельзя, нужно объединяться тем единицам или десяткам, которые уже созрели. Я не знаю, скольким – пяти, десяти или пятидесяти…

Цель – помощь членам объединения в развитии: в личностном, профессиональном, эстетическом, интеллектуальном, культурном, нравственном… Помощь всесторонняя и любая – от  финансовой до психологической. Цель объединения – помогать жить полновесной и сознательной жизнью. Это цель первая.

Цель вторая – помогать жить такой же полновесной и сознательной жизнью всем окружающим. В той мере, естественно, в какой они готовы такую помощь принимать.

Что это означает на практике? Несколько вещей просматриваются сразу (уверен вы придумаете много других). Такое объединение – школа. Такое объединение – технопарк: место создания новых технологий. Такое объединение – своего рода «касса взаимопомощи», взносы в которую можно вносить не только деньгами, но и своей деятельностью. Такое объединение – психологическая служба…

Легко ли сделать такое объединение на практике? Нет, конечно, не легко. На практике ничего нельзя сделать легко. Но нужно пробовать.   

А как на это посмотрит власть? Разрешит или нет? Позволит или не позволит? Всё это вопросы праздные. Вопросы тех, кто не созрел. А объединяться надо созревшим.

Конечно, нас будет мало сначала. Но это и хорошо. Для объединения многих мы еще точно не  готовы. 
03 февраля 2017

Тяжелые мысли


Представим себе такую ситуацию. Меня финансирует А – неважно человек, организация или государство. И вот мне нужно негативно отозваться о каком-то плохом деянии А. Скажем – о начальнике организации А. Или – о начальнике государства А. Финансирование же это от А для меня – единственный источник доходов. И критическое мое замечание повлечет за собой прекращение финансирования. А, наоборот, восхваление плохого деяния А повлечет увеличение финансирования. Что мне делать?

Мне нужно или жертвовать финансированием со всеми вытекающими, или идти против своей совести: хвалить (или хотя бы просто не ругать) то плохое, что делает А.

Оба варианта нехороши. Где же выход? Выход в том, чтобы убедить себя, что плохое не плохо, а  хорошо. Или, как минимум – нормально. И тогда всё будет у меня хорошо. Или, как минимум – нормально: на несильные покалывания совести я просто огрызнусь: «Молчи, дура! Ты ничего не понимаешь».

Этот психологический феномен лежит в основе всей информационной поддержки путинизма – как на уровне СМИ, так и на индивидуальном уровне тех, кого мы называем «ватой»: чтобы не ругать, нужно убедить себя, что ругать не за что.  

Всё то же самое относится и к финансированию в расширенном понимании: когда за определенные слова мне платят не деньгами, а, скажем, хорошим отношением. И случись мне говорить противоположное – выплаты хорошего отношения прекратятся.

Попробуй здесь не  по конформничать. Нон-конформизм здесь – род подвига. Это не дешевый безобидный эпатаж – здесь реальная жертва.

А теперь перейдем от высокой теории к вещам заземленным. Сколько людей протеста финансируются (естественно, не прямо) американским правительством? В смысле «госдепом»? И сколько из этих людей критикует Америку?

Ну, ладно – пожалуй, при Обаме нам было что критиковать и помимо Америки. И более того, антиамериканизм в ЛЮБЫХ формах после агрессии против Украины стал совершенно недопустимым – он отвлекал от главного и перекладывал вину с больной головы.

Но это ведь  просто время такое удачное было. А помните, сколько людей из числа приличных людей критиковало Буша за Афганистан и особенно за Ирак? Немного. Ой, как немного!

Но опять-таки, бог с ними – с теми старыми временами. Поговорим про сегодня.

Насколько критика Обамы была чревата личными неприятностями, я просто не знаю. Но в том, что критика Трампа чревата, сомнений нет никаких. Запишут в антиамериканцы, отключат от питания – это несомненно. На то он и Трамп, чтобы действовать только так. Возможно – даже немедленно, уже сегодня. Но то, что завтра – точно. Я тебе покритикую!

Но ситуация с  Трампом отличается от ситуации с Обамой. Если агрессия против Украины сделала разговоры об американских проблемах невозможными, то приход Трампа всё поменял: теперь американские проблемы уже стали не только американскими. Они общемировые. Трамп сел в кресло президента мира и его изящные движения рушат не  только Америку – рушат мир. В мире явно наметилась тенденция демократического перехода к фашизму. И сопротивление здесь тоже должно быть всемирным.

А могут ли в этом сопротивлении участвовать наши самые порядочные люди, которые кормятся с  американской руки? Про непорядочных, кормящихся из других источников, я не говорю. Но могут ли порядочные? И каким образом расценивать их тексты в прямую или в косвенную поддержку Трампа? Как проявления безудержного оптимизма? Как привычку не ругать американское? Или – как-то еще?

Голоса же такие звучат в последнее время всё чаще. Что, дескать, нормально. Что обойдется. Что это даже хорошо. Ну, и так далее. И зараза эта распространяется широко – всё шире и шире.

Почему зараза? Потому что это терпимость к фашизму и готовность оправдывать фашизм. Конечно – не газовые камеры. Фашизм-лайт. Легонький такой фашизмик. Ну, здесь ксенофобии подбавить. Ну, здесь на права людей наплевать! Здесь ответственность с себя снять. А здесь наоборот – похозяйничать. Но главное: групповой, национальный эгоизм – народ превыше всего. И еще главное – плевать на других.

Если мы такие вещи глотаем (а как их не проглотить, когда ими нас кормят кумиры), то дело наше плохо. В этом случае мы становимся бессильны против бед у себя дома. В  том-то и дело, что нельзя сегодня оставаться антипутинистом (я говорю не о личности Путина, а о явлении – о путинизме), не будучи анти-трампистом (и снова речь не о личности, а о явлении).

А быть антитрампистом для многих и в некотором смысле даже – для лучших, сегодня может стать очень дорогим занятием. Причем, в самом буквальном смысле слова.   

Два крика души украсили утреннюю ленту.

Первый: один из  самых честных диссидентов защищает первые указы Трампа.

Второй крик от  тоже весьма протестного протестанта оправдывает присутствие Хирурга на Гайдаровском Форуме.

Заказ? Корпоративная солидарность? Ну, второе явно не случай с Трампом.

Привычка хвалить всё американское? Есть и это, но и это в данном случае не объяснение – Трамп не  всё, что есть в Америке.

Что же заставляет нормального во всех смыслах человека оправдывать насильственное ограничение на  въезд в США тех единичных сто раз проверенных и перепроверенных на этапе выдачи визы граждан плохих исламских стран? Почему в качестве аргумента использутся ограничения на Кипре – в смысле, если Кипр ограничивает, то почему Штатам нельзя? И главное – что заставляет русского интеллигента закрывать глаза на то, от чего бурлит пол-Америки: на воинствующее хамство, бездумье, национализм и  групповой эгоизм? Как русский интеллигент может оправдывать американского Жириновского?

Плохие гипотезы вроде того, что интеллигент получает финансирование из американского бюджета, я  опускаю. На то и интеллигент, чтобы совестью не торговать. Но тогда – что?

Другой случай менее яркий, но по большому счету такой же: что Трамп, что Хирург не из тех людей, с которыми приличному человеку прилично находиться рядом. И если форум, претендующий на то, чтобы быть форумом интеллигенции, да еще и либеральной, пускает такого человека в свои стены, он, форум себя таким образом дискредитирует. Это – как дважды два. Тут говорить не о чем. Почему же это «дважды два» вполне взрослый и как будто с серьезными претензиями человек отказывается видеть?

Я взял двоих. Но  примеров такого рода – море. Самые разные люди вдруг начинают высказывать парадоксальные суждения, очевидно бессодержательные. Почему?

Объяснений несколько.

Первое – нелюбовь к хору, к строю. Если все шагают в ногу, мост обрушивается. Это у нас в крови. И, в общем, это неплохо.

Второе объяснение – раздражение одинаковостью оценок СМИ. СМИ мы не любим. И даже не то, что сами СМИ не любим, а не любим однообразия в них. Это нас пугает – вспоминаем советскую прессу. В общем, мы любим плюрализм. Чтобы много всего разного. Правда и ложь, ум  и глупость, любовь и ненависть, совесть и бессовестность… Нам так милее. Так, к слову, мы и вырастили своими руками все сегодняшние беды – от самых невинных, вроде того же Жириновского, до общего засилья мракобесия, ксенофобии и  милитаризма. Мы объявили право на ложь и право на растление (информационное растление) фундаментальными правами человека. Вот и кушаем их с маслом, причмокивая: «А ты, что – хочешь, чтоб снова все как один?».

Но есть и третье объяснение, тесно связанное, впрочем, с первыми двумя. Это желание быть оригинальным. Не таким, как все. И если все говорят, что Земля круглая, хорошо блеснуть эрудицией и объяснить, что она плоская и стоит трех слонах или что она имеет форму геоида.

Вообще говоря, желание быть оригинальным – прекраснейшая вещь. На нем основаны все прорывы человечества к новому. Но, как любая хорошая вещь, возведенное в абсолют, оно превращается из хорошего в плохое.

Почему об этом вообще стоит говорить? Потому что сегодня четкое различение хорошего и плохого – это то, в чем общество нуждается больше всего. Нам нужно очень четко говорить, что плохое плохо, даже когда это плохое – наше плохое и говорить о нем плохо особенно трудно.

Без этого наши дела не станут хорошими. Мы пришли в сегодня, прежде всего, потому что не  разделяли хорошее и плохое и тем самым санкционировали плохое. Так под лозунгом религиозное возрождение мы запустили в общество мракобесие, под лозунгом экономической свободы отдали собственность жуликам, под лозунгами прагматизма и  профессионализма выдвинули во власть очень нехороших людей (уж не стану повторять – чем именно они не хороши).

Не научимся различать хорошо и плохо и стоять за все хорошее против всего плохого – будем болтаться в том же месте где болтаемся ужЕ. И это еще не худший сценарий. 

Вообще говоря, эта связка работает универсально: за запретом на политику следует запрет на  слово, а за ним запрет на мысль. Ну, или наоборот – сначала на мысль, потом на  слово.

В общем, именно  это мы и имеем. Из публичного пространства тема социального проектирования вытеснена, а критика существующего положения дел сведена к разговорам об Исакии и антисемитизме толстых. Есть еще, конечно, Трамп, французские выборы, брекзит и судьба Ангелы Меркель и президентских перспектив Навального…

Ну, ладно – бог с  ним, с публичным пространством. Оно как бы контролируется. А есть ли что-то подспудное? Какие-то ключи народной мысли, которые еще не разлились реками? Не видно. Ни  самих ключей, ни их следов… Не видно ни желания, ни способности, ни веры в  возможность… Полный штиль. Вялый эмоциональный протест, не способный родить ничего кроме брюзжания.

Всё это обещает или долгий застой – и это еще лучший вариант, или же повторение идиотских ошибок-преступлений при возникновении турбулентности – вариант много худший, но  гораздо более вероятный.

Что можно сделать? Да, в общем, ничего. Некому делать. 


В большой моде оказалось это слово – политология. И понятно почему. А вдруг то, что у нас, это не ужасно, а очень плохо? Это же здОрово, что очень плохо. Вот было бы ужасно – это было бы ужасно! А сравним себя, ну хоть с Сингапуром, хоть с Белоруссией. Хуже мы или как? Или еще сравним себя с франкистской Испанией. Или еще с  кем-нибудь сравним. И вообще, наша кратия – «авто-» или это вообще тоталитаризм? Или суверенизм? С гибридизмом? Видите – всё совсем не так страшно. А ты боялась, дурочка!..

Я понимаю, почему агитпропу нужны такие тексты. Я понимаю, почему их пишут. Есть спрос, и спрос этот очень платежеспособный. Я не понимаю, почему мы на всё это «ведёмся». То есть понимаю, конечно: утешения мы жаждем, магии умных слов и вообще всякого новогоднего волшебства… Понимаю. Но я не хотел бы этого понимать. Слишком уж на памяти: «Кто же пудрит нам мозги? Даже думать не  моги: журналист Сейфуль-Мулюков, Зорин – с головой мужик… и конечно, Боровик». Времена поменялись, жанр тоже, но потребность быть утешенным у интеллигентов сохраняется. И будет сохраняться еще очень долго.

Всё ведь просто донельзя: так жить нельзя. Точка. Это ясно и не требует доказательств. Но  именно поэтому власть не жалеет и не будет жалеть средств, чтобы если не доказать, то подоказывать обратное. Можно, можно так жить, ничего страшного…

Вот и вся политология… А какая другая может быть там, где политики нет вовсе? Никакой не может. Доктора политологических наук – это сколько угодно. Могут быть и даже  должны быть. А политологии – ни-ни… Откуда ей взяться?

Вообще говоря – с  историей то же самое. Как это было всегда, начиная во всяком случае с  Карамзина, история обслуживает интересы. И потому – напичкана сказками. Естественно – «правильными».

С этим еще хуже. Если политология имеет единственной целью наше примирение с господлостью, наше согласие, что это еще «ничего», то «история на заказ» просто слепит нас – не дает видеть будущее. Такая история очень полезна. Даже еще полезней баюкающей политологии. Потому что, если бы мы могли видеть будущее, мы, не ровен час, могли бы начать к нему стремиться, и черт знает что натворить. А куда стремиться слепому? Вот и вколачиваются в те головы, которые отрыгают посконную евразийщину с ее карикатурой на особый путь, не менее бредовая идея про столбовую дорогу, с которой матушка-Россия сбилась (вариант: гады-большевики-жады согнали) и на которую сейчас нужно очень захотеть выбраться обратно. Эта притча менее рвотная и потому гораздо легче всасывается.

А какова реальность? Она не так уж и замысловата. Если только не сопротивляться отчаянно тому, чтобы ее видеть. У каждого народа (этноса) и у каждого сверхнарода (суперэтноса) свой путь. Так как пути пролегают через примерно одинаковые уровни психического развития, то можно обнаружить сходства и в очень непохожем. Например – между древними греками и современными им китайцами. Но сходства не  отменяют индивидуальности. Русский путь такой же самобытный, как и у любого другого суперэтноса. И коммунистический, и посткоммунистические десятилетия – части этого пути. Мы ниоткуда не сбивались. Мы идем как идем. Сегодня, правда, не столько идем, сколько стоим, а во многом и пятимся, но уж такой у нас путь. Лучше пути и лучше Путина мы не заслужили.

Но остановка не  вечна. За ней начнется движение. Куда? Это во многом зависит от того, что мы  сможем понять сегодня. Естественно – не все. Только самые умные. Как с  дипломами докторов всяких общественных наук, так и без дипломов.  

Но реальность мы  видеть не хотим. И не только потому, что этого не хочет власть, надеющаяся повластвовать подольше. Но и потому, что мы сами боимся. Как бы чего не  увидеть... 


Не замечал ранее, а сам феномен прелюбопытный: «Ирония судьбы», как и многие другие шедевры, вызывают в обществе отторжение. С чего бы это?

Два эпизода приходят мне на ум. Один из жизни, а другой литературный. Из жизни был рассказан моим калифорнийским другом: подружка его дочери, зайдя в комнату, где он смотрел эйзенштейновского «Ивана Грозного», поинтересовалась, что это за неизвестная ей версия «Франкенштейна»? Литературный из  «Ивана Денисовича», где старик Х-123 ругает того же «Ивана Грозного», а кавторанг недоволен отсутствием жизненной правды в «Броненосце «Потемкине»» (то же проскальзывает и в лапидарной оценке Хоробровым «Кубанских казаков» в «Круге первом»). Всё, дескать, ложь.

Правда жизни хлынула на экраны с падением Союза. Одновременно из кино ушла художественная правда. Художественные фильмы перестали быть художественными. И на них выросло уже два, если не три поколения.

Этим и  объясняется безжалостность некоторых сегодняшних критиков к рязановско-мягковским персонажам. Ну, непонятно им – что это такое. Ну, не похоже на «ментов». И на все остальное жизненно-правдивое не похоже.

И начинается анализ. От которого сводит зубы. Потому что анализ этот – как химический анализ сущности человека: сколько в человеке воды и сколько углерода… Всем хорош этот анализ, одним плох: анализирует то, что не представляет никакого интереса. А что представляет – за это и уцепится не может, ЭТО у него проходит как дым между пальцев. Нет во внутреннем мире этих малышей того, что делает искусство искусством, и что заставляет нас уже больше сорока лет пересматривать наивную рязановскую сказку. Не вырастили мы в них этого. И вырасти не дали. Забили «жизненной правдой». Поэтому и Лукашин для них – как Иван Грозный для девушки из Сан-Франциско. Не существует. Что-то вроде Франкенштейна. И с тем своим мерилом к нему приступают, и с другим – но все мимо главного: линейкой и  весами цветовую насыщенность не измеришь.

В этом месте самое было бы время пожалеть о безвозвратно утраченном и таком ценном. Или наоборот – порадоваться возмужанию нынешней молодежи, которая, наконец, рассталась с  иллюзиями отцов и стала совсем несентиментальной. (Второе, правда, для совсем наивных: примитивизация эмоциональной жизни симптомом возмужания быть не может, это симптом, наоборот, личностной незрелости.) Но тут открывается еще одно обстоятельство. И обстоятельство это заставляет перевести взгляд из сегодня в  завтра.

Обстоятельство это заключается в том, что Лукашин и Новосельцев так же не оставляют равнодушными молодых, как они не оставляли равнодушными и нас, когда мы были молодыми. Знак эмоции сменился. Но сила сохранилась. В результате не просто разбор, а агрессия. Нынешние критики не просто не понимают рязановских героев. Они их очень сильно не любят. Чем-то Лукашин сегодняшних аналитиков раздражает, чем-то дразнит. И так нестерпимо бесит, что аж слюна брызжет.

Что-то есть в нем такое, что вызывает в самом буквальном смысле бешенную зависть.

Что это именно, они не понимают. И не хотят понимать. Потому что догадывается, что открытие это грозит поломать им и благополучие, и картину миру. Что мир окажется гораздо богаче, а их с трудом добытое богатство – трухой. А сами они – как раз теми самыми лузерами, которыми им так хочется видеть рязановских недотеп.  

Что ЭТО такое? А  я, пожалуй, не буду ЭТО называть. Не буду разжевывать подробно. Это можно сделать. Но в данном случае не нужно. Все вы и так понимаете, о чем я.     

И  здесь вспыхивает надежда. Что мы не лишились главного в наших душах. Что только  присыпали это главное пеплом. Но оно живо. И оно еще расцветет. В общем, кто поверил, что Землю сожгли? Нет, она затаилась на время.


Потому что мы  никому не сочувствуем. И всё. И статью писать не надо.

Кого мы пожалели? Чьему горю не позлорадствовали?

Ах, это – они? Я  не такая. Я жду трамвая.

Речь же не о  единицах сердобольных, а об обществе в целом. А в целом мы не знаем, что такое жалость. Мы стали абсолютно черствы. Может быть, черствее, чем когда бы то ни  было в новейшей истории. У нас сто человек потравились метиловым спиртом – мы что заплакали? Траур объявили? В лучшем случае – закричали: «Казнить убийц-производителей средств для чистки унитазов!».

А что из нас вообще может выдавить слезы? Разве что – к себе, любимому жалость. Да и это уже не у всех. Москва слезам не верит. А чему она верит? Бездушию, бесчеловечности верит.

Вот та же катастрофа и всенародная скорбь. Да, кого мы обманываем?.. Какая скорбь? Показуха одна.

Вот всенародная ярость – этого добра у нас сколько хотите. Бабченко неаккуратно выразился – правду нам сказал. Ату его! Шарли не посочувствовал? Ату! А мы Шарли сочувствовали? Куда там! Так им охальникам и надо! И японцам, когда у них АЭС затопило, так и надо! И европейцам, когда у них хоть маленькая, да неприятность. Всем так и надо. Кроме нас самих. Нам надо не так. Нам надо манну с неба.

Да вы почитайте интернет. Вам хоть раз попадалось искреннее выражение скорби! Мне – ни разу. Фальшь на фальши! Желание убить нескорбящих – сколько угодно. Да, какая может быть скорбь! Мы скорее собачку покалеченную пожалеем, чем человека. Любви-то внутри нет. Ни на грош. Да, и откуда ей взяться? Нам стольких пожалеть придется, что после этого ни одному в правительстве не усидеть – беды-то людские не на пустом месте выросли.

Нет, нам жалеть нельзя. И за этим очень тщательно следят те, кому за это деньги платят: чтобы мы, не дай бог, никого не пожалели. У нас и религию в это превратили –  не пожалей ни дома ближнего, ни жены, ни раба, ни рабыни его, ни вола, ни осла, ни самого ближнего. Ничего не пожалей. И жалеющие вызывают у нас самую свирепую ярость. Потому что обнажают для нас наше человеческое ничтожество. Впрочем, ярость у нас вызывает всё что угодно – любая правда.

И какое к нам, к таким сердобольным должно быть отношение у мира? Что мы такого хорошего миру несем, чтобы мир к нам хорошо относился? Да, мы в советское время, когда нас вполне по  заслугам империей зла назвали, хорошего больше несли, чем сегодня. Мы тогда хоть угнетенным неграм сочувствали. А теперь кому? Да, мы и сами себе сочувствать сегодня не можем. Мы теперь уже не империя зла в том только смысле, что политика у нас злая, а психика добрая. Мы теперь сгустком зла стали: у нас и политика злая, и сами мы злые. Без проблеска любви. В советское время у нас хоть мечты были добрые, хоть фантазии… А сегодня и там добра у нас не  осталось.

Так что что тут говорить? О чем говорить? Не опомнимся, не схватимся за головы – так и будем жить объектами всеобщего презрения. И, что самое важное – своего собственного. Невозможно таких людей уважать. И для нас самих невозможно. Мы, правда, и  других уважать не можем. Но главное – себя.

Отсюда и все эти истерики – про гражданства лишать за недостаток скорби. Лицемерной скорби. Потому что нелицемерной у нас сегодня и быть не может. А дальше следующий шаг – казнить за недостаток лицемерия.

Ну, и как к нам должны относиться другие?   

С  Наступающим вас! Веселых праздников!
24 декабря 2016

Кто вас в бой ведет?


В советское время так вопрос не стоял. Командиров, может, и не запредельной мудрости, но в целом очень высокого человеческого качества у диссидентов было много. Много талантов, много поэтов… И ученых-мыслителей было много. Пусть качество их  обществоедения и не всегда было запредельно высоким. И совестливых людей несмотря на всю «отрицательную селекцию» было много. И – высококультурных. И, естественно, добрых. Про самоотверженность и говорить нечего – самоотверженными они были все.

Но и этого человеческого потенциала оказалось совершенно недостаточно, чтобы направить поток жизни в правильное русло, когда в августе 91-го коммунистическая плотина рухнула. Какой там – правильное!.. Только тогда-то мы и узнали по-настоящему, что такое отрицательная селекция: на поверхность жизни устремилось такое, что при клятой советской власти всплыть не имело никаких шансов.

А лидеры?

Вот вчера мы  тихо, без помпы отметили юбилей очень большого человека советского времени – Юлия Кима. На его песнях выросли поколения. Человек-эпоха. И сегодня его голос тоже продолжает звучать. Но… уже как-то глухо и растерянно. И понятно: не за то боролись… Едва ли, распевая «И пойдем мы со Жванецким отбывать чего дадут!», Юлий Черсанович предполагал, что дадут именно ЭТО. Куда там! Такое и в страшном сне присниться не могло. И так же звучат другие голоса доживших: и  Войновича, и того же Жванецкого…

Но с шестидесятых годов прошло уже пятьдесят лет. Хрущевская оттепель дала обществу своих великих. А что дало наше время? Где сегодняшние Солженицын и Сахаров? Где Галич и Окуджава? Где новый Войнович и новый Ким? Да, ладно – где хотя бы новые Зиновьев или новый Шафаревич? Что? Дугин? Вы еще Старикова назовите…

И тут дело даже  не в одном литературном творчестве, хотя и поэзия у протеста лишена жара души – того единственного, что делает поэзию поэзией, и публицистика не идет дальше хлесткой ругани, пустых фантазий и упоенного самолюбования. Но дело не только в  литературе: сам человеческий материал наиболее медийно раскрученных фигур протеста подмочен. Не то, что глубины мысли – часто видны и недостаток совестливости, и просто – доброты, и мелочность, и практически без исключения – тусовочность…

А где великие? Где хотя бы крупные? Те, кто способны увлечь за собой если не всё общество, то  хотя бы его духовный авангард? Где те, кто могли бы стать властителями дум? Нет властителей. Впрочем, справедливости ради – и дум тоже нет. Одно былое.

Почему так получилось? Почему так получается? Почему некому вести нас в бой?

Так ведь – какой бой? Песенный-то Щорс шел под красным знаменем. А где наше знамя? Хоть красное, хоть белое, хоть серое в яблочко?

Нету. Нет у нас знамени. А как биться, когда не знаешь – за что. Против чего – знаешь. А за что – нет. За построение капитализма в отдельно взятой стране? Так за это мы уже бились. И знамя это замочили в таких помоях, что отстирать его скоро не  получится. Впрочем, мы и несильно рвёмся: с нашими вечно заложенными носами и с нашим отсутствием брезгливости мы и не замечаем, во что превратили свое знамя. Про красное знамя и говорить нечего – еще хуже. Впрочем, «еще хуже» относится и ко всем остальным полотнищам. Вот и носимся мы каждый со своей вонючей тряпкой, пытаясь выдать ее за знамя. Да еще и удивляемся – что это отряд у нас собирается под нашим знаменем такой странный и такой немногочисленный?   

Отчего так вышло? От того, что старые направления общественной мысли себя исчерпали и на новые вызовы нового времени отвечать больше не могут. А новые направления еще не  родились. Еще только-только собираются рождаться. А помогать им в этом мы не очень можем, да и не очень-то стремимся. Мешают консерватизм, интеллектуальная ригидность и интеллектуальная лень – пусть слон думает своей большой головой.

Вот такая ситуация. Не будет знамени – не будет командиров. Не будет командиров – не будет боя. Не будет боя – не будет победы.

А будет то, что есть.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире