russkiysvet_dot_narod_dot_ru

Александр Зеличенко

10 января 2017

F


В большой моде оказалось это слово – политология. И понятно почему. А вдруг то, что у нас, это не ужасно, а очень плохо? Это же здОрово, что очень плохо. Вот было бы ужасно – это было бы ужасно! А сравним себя, ну хоть с Сингапуром, хоть с Белоруссией. Хуже мы или как? Или еще сравним себя с франкистской Испанией. Или еще с  кем-нибудь сравним. И вообще, наша кратия – «авто-» или это вообще тоталитаризм? Или суверенизм? С гибридизмом? Видите – всё совсем не так страшно. А ты боялась, дурочка!..

Я понимаю, почему агитпропу нужны такие тексты. Я понимаю, почему их пишут. Есть спрос, и спрос этот очень платежеспособный. Я не понимаю, почему мы на всё это «ведёмся». То есть понимаю, конечно: утешения мы жаждем, магии умных слов и вообще всякого новогоднего волшебства… Понимаю. Но я не хотел бы этого понимать. Слишком уж на памяти: «Кто же пудрит нам мозги? Даже думать не  моги: журналист Сейфуль-Мулюков, Зорин – с головой мужик… и конечно, Боровик». Времена поменялись, жанр тоже, но потребность быть утешенным у интеллигентов сохраняется. И будет сохраняться еще очень долго.

Всё ведь просто донельзя: так жить нельзя. Точка. Это ясно и не требует доказательств. Но  именно поэтому власть не жалеет и не будет жалеть средств, чтобы если не доказать, то подоказывать обратное. Можно, можно так жить, ничего страшного…

Вот и вся политология… А какая другая может быть там, где политики нет вовсе? Никакой не может. Доктора политологических наук – это сколько угодно. Могут быть и даже  должны быть. А политологии – ни-ни… Откуда ей взяться?

Вообще говоря – с  историей то же самое. Как это было всегда, начиная во всяком случае с  Карамзина, история обслуживает интересы. И потому – напичкана сказками. Естественно – «правильными».

С этим еще хуже. Если политология имеет единственной целью наше примирение с господлостью, наше согласие, что это еще «ничего», то «история на заказ» просто слепит нас – не дает видеть будущее. Такая история очень полезна. Даже еще полезней баюкающей политологии. Потому что, если бы мы могли видеть будущее, мы, не ровен час, могли бы начать к нему стремиться, и черт знает что натворить. А куда стремиться слепому? Вот и вколачиваются в те головы, которые отрыгают посконную евразийщину с ее карикатурой на особый путь, не менее бредовая идея про столбовую дорогу, с которой матушка-Россия сбилась (вариант: гады-большевики-жады согнали) и на которую сейчас нужно очень захотеть выбраться обратно. Эта притча менее рвотная и потому гораздо легче всасывается.

А какова реальность? Она не так уж и замысловата. Если только не сопротивляться отчаянно тому, чтобы ее видеть. У каждого народа (этноса) и у каждого сверхнарода (суперэтноса) свой путь. Так как пути пролегают через примерно одинаковые уровни психического развития, то можно обнаружить сходства и в очень непохожем. Например – между древними греками и современными им китайцами. Но сходства не  отменяют индивидуальности. Русский путь такой же самобытный, как и у любого другого суперэтноса. И коммунистический, и посткоммунистические десятилетия – части этого пути. Мы ниоткуда не сбивались. Мы идем как идем. Сегодня, правда, не столько идем, сколько стоим, а во многом и пятимся, но уж такой у нас путь. Лучше пути и лучше Путина мы не заслужили.

Но остановка не  вечна. За ней начнется движение. Куда? Это во многом зависит от того, что мы  сможем понять сегодня. Естественно – не все. Только самые умные. Как с  дипломами докторов всяких общественных наук, так и без дипломов.  

Но реальность мы  видеть не хотим. И не только потому, что этого не хочет власть, надеющаяся повластвовать подольше. Но и потому, что мы сами боимся. Как бы чего не  увидеть... 


Не замечал ранее, а сам феномен прелюбопытный: «Ирония судьбы», как и многие другие шедевры, вызывают в обществе отторжение. С чего бы это?

Два эпизода приходят мне на ум. Один из жизни, а другой литературный. Из жизни был рассказан моим калифорнийским другом: подружка его дочери, зайдя в комнату, где он смотрел эйзенштейновского «Ивана Грозного», поинтересовалась, что это за неизвестная ей версия «Франкенштейна»? Литературный из  «Ивана Денисовича», где старик Х-123 ругает того же «Ивана Грозного», а кавторанг недоволен отсутствием жизненной правды в «Броненосце «Потемкине»» (то же проскальзывает и в лапидарной оценке Хоробровым «Кубанских казаков» в «Круге первом»). Всё, дескать, ложь.

Правда жизни хлынула на экраны с падением Союза. Одновременно из кино ушла художественная правда. Художественные фильмы перестали быть художественными. И на них выросло уже два, если не три поколения.

Этим и  объясняется безжалостность некоторых сегодняшних критиков к рязановско-мягковским персонажам. Ну, непонятно им – что это такое. Ну, не похоже на «ментов». И на все остальное жизненно-правдивое не похоже.

И начинается анализ. От которого сводит зубы. Потому что анализ этот – как химический анализ сущности человека: сколько в человеке воды и сколько углерода… Всем хорош этот анализ, одним плох: анализирует то, что не представляет никакого интереса. А что представляет – за это и уцепится не может, ЭТО у него проходит как дым между пальцев. Нет во внутреннем мире этих малышей того, что делает искусство искусством, и что заставляет нас уже больше сорока лет пересматривать наивную рязановскую сказку. Не вырастили мы в них этого. И вырасти не дали. Забили «жизненной правдой». Поэтому и Лукашин для них – как Иван Грозный для девушки из Сан-Франциско. Не существует. Что-то вроде Франкенштейна. И с тем своим мерилом к нему приступают, и с другим – но все мимо главного: линейкой и  весами цветовую насыщенность не измеришь.

В этом месте самое было бы время пожалеть о безвозвратно утраченном и таком ценном. Или наоборот – порадоваться возмужанию нынешней молодежи, которая, наконец, рассталась с  иллюзиями отцов и стала совсем несентиментальной. (Второе, правда, для совсем наивных: примитивизация эмоциональной жизни симптомом возмужания быть не может, это симптом, наоборот, личностной незрелости.) Но тут открывается еще одно обстоятельство. И обстоятельство это заставляет перевести взгляд из сегодня в  завтра.

Обстоятельство это заключается в том, что Лукашин и Новосельцев так же не оставляют равнодушными молодых, как они не оставляли равнодушными и нас, когда мы были молодыми. Знак эмоции сменился. Но сила сохранилась. В результате не просто разбор, а агрессия. Нынешние критики не просто не понимают рязановских героев. Они их очень сильно не любят. Чем-то Лукашин сегодняшних аналитиков раздражает, чем-то дразнит. И так нестерпимо бесит, что аж слюна брызжет.

Что-то есть в нем такое, что вызывает в самом буквальном смысле бешенную зависть.

Что это именно, они не понимают. И не хотят понимать. Потому что догадывается, что открытие это грозит поломать им и благополучие, и картину миру. Что мир окажется гораздо богаче, а их с трудом добытое богатство – трухой. А сами они – как раз теми самыми лузерами, которыми им так хочется видеть рязановских недотеп.  

Что ЭТО такое? А  я, пожалуй, не буду ЭТО называть. Не буду разжевывать подробно. Это можно сделать. Но в данном случае не нужно. Все вы и так понимаете, о чем я.     

И  здесь вспыхивает надежда. Что мы не лишились главного в наших душах. Что только  присыпали это главное пеплом. Но оно живо. И оно еще расцветет. В общем, кто поверил, что Землю сожгли? Нет, она затаилась на время.


Потому что мы  никому не сочувствуем. И всё. И статью писать не надо.

Кого мы пожалели? Чьему горю не позлорадствовали?

Ах, это – они? Я  не такая. Я жду трамвая.

Речь же не о  единицах сердобольных, а об обществе в целом. А в целом мы не знаем, что такое жалость. Мы стали абсолютно черствы. Может быть, черствее, чем когда бы то ни  было в новейшей истории. У нас сто человек потравились метиловым спиртом – мы что заплакали? Траур объявили? В лучшем случае – закричали: «Казнить убийц-производителей средств для чистки унитазов!».

А что из нас вообще может выдавить слезы? Разве что – к себе, любимому жалость. Да и это уже не у всех. Москва слезам не верит. А чему она верит? Бездушию, бесчеловечности верит.

Вот та же катастрофа и всенародная скорбь. Да, кого мы обманываем?.. Какая скорбь? Показуха одна.

Вот всенародная ярость – этого добра у нас сколько хотите. Бабченко неаккуратно выразился – правду нам сказал. Ату его! Шарли не посочувствовал? Ату! А мы Шарли сочувствовали? Куда там! Так им охальникам и надо! И японцам, когда у них АЭС затопило, так и надо! И европейцам, когда у них хоть маленькая, да неприятность. Всем так и надо. Кроме нас самих. Нам надо не так. Нам надо манну с неба.

Да вы почитайте интернет. Вам хоть раз попадалось искреннее выражение скорби! Мне – ни разу. Фальшь на фальши! Желание убить нескорбящих – сколько угодно. Да, какая может быть скорбь! Мы скорее собачку покалеченную пожалеем, чем человека. Любви-то внутри нет. Ни на грош. Да, и откуда ей взяться? Нам стольких пожалеть придется, что после этого ни одному в правительстве не усидеть – беды-то людские не на пустом месте выросли.

Нет, нам жалеть нельзя. И за этим очень тщательно следят те, кому за это деньги платят: чтобы мы, не дай бог, никого не пожалели. У нас и религию в это превратили –  не пожалей ни дома ближнего, ни жены, ни раба, ни рабыни его, ни вола, ни осла, ни самого ближнего. Ничего не пожалей. И жалеющие вызывают у нас самую свирепую ярость. Потому что обнажают для нас наше человеческое ничтожество. Впрочем, ярость у нас вызывает всё что угодно – любая правда.

И какое к нам, к таким сердобольным должно быть отношение у мира? Что мы такого хорошего миру несем, чтобы мир к нам хорошо относился? Да, мы в советское время, когда нас вполне по  заслугам империей зла назвали, хорошего больше несли, чем сегодня. Мы тогда хоть угнетенным неграм сочувствали. А теперь кому? Да, мы и сами себе сочувствать сегодня не можем. Мы теперь уже не империя зла в том только смысле, что политика у нас злая, а психика добрая. Мы теперь сгустком зла стали: у нас и политика злая, и сами мы злые. Без проблеска любви. В советское время у нас хоть мечты были добрые, хоть фантазии… А сегодня и там добра у нас не  осталось.

Так что что тут говорить? О чем говорить? Не опомнимся, не схватимся за головы – так и будем жить объектами всеобщего презрения. И, что самое важное – своего собственного. Невозможно таких людей уважать. И для нас самих невозможно. Мы, правда, и  других уважать не можем. Но главное – себя.

Отсюда и все эти истерики – про гражданства лишать за недостаток скорби. Лицемерной скорби. Потому что нелицемерной у нас сегодня и быть не может. А дальше следующий шаг – казнить за недостаток лицемерия.

Ну, и как к нам должны относиться другие?   

С  Наступающим вас! Веселых праздников!
24 декабря 2016

Кто вас в бой ведет?


В советское время так вопрос не стоял. Командиров, может, и не запредельной мудрости, но в целом очень высокого человеческого качества у диссидентов было много. Много талантов, много поэтов… И ученых-мыслителей было много. Пусть качество их  обществоедения и не всегда было запредельно высоким. И совестливых людей несмотря на всю «отрицательную селекцию» было много. И – высококультурных. И, естественно, добрых. Про самоотверженность и говорить нечего – самоотверженными они были все.

Но и этого человеческого потенциала оказалось совершенно недостаточно, чтобы направить поток жизни в правильное русло, когда в августе 91-го коммунистическая плотина рухнула. Какой там – правильное!.. Только тогда-то мы и узнали по-настоящему, что такое отрицательная селекция: на поверхность жизни устремилось такое, что при клятой советской власти всплыть не имело никаких шансов.

А лидеры?

Вот вчера мы  тихо, без помпы отметили юбилей очень большого человека советского времени – Юлия Кима. На его песнях выросли поколения. Человек-эпоха. И сегодня его голос тоже продолжает звучать. Но… уже как-то глухо и растерянно. И понятно: не за то боролись… Едва ли, распевая «И пойдем мы со Жванецким отбывать чего дадут!», Юлий Черсанович предполагал, что дадут именно ЭТО. Куда там! Такое и в страшном сне присниться не могло. И так же звучат другие голоса доживших: и  Войновича, и того же Жванецкого…

Но с шестидесятых годов прошло уже пятьдесят лет. Хрущевская оттепель дала обществу своих великих. А что дало наше время? Где сегодняшние Солженицын и Сахаров? Где Галич и Окуджава? Где новый Войнович и новый Ким? Да, ладно – где хотя бы новые Зиновьев или новый Шафаревич? Что? Дугин? Вы еще Старикова назовите…

И тут дело даже  не в одном литературном творчестве, хотя и поэзия у протеста лишена жара души – того единственного, что делает поэзию поэзией, и публицистика не идет дальше хлесткой ругани, пустых фантазий и упоенного самолюбования. Но дело не только в  литературе: сам человеческий материал наиболее медийно раскрученных фигур протеста подмочен. Не то, что глубины мысли – часто видны и недостаток совестливости, и просто – доброты, и мелочность, и практически без исключения – тусовочность…

А где великие? Где хотя бы крупные? Те, кто способны увлечь за собой если не всё общество, то  хотя бы его духовный авангард? Где те, кто могли бы стать властителями дум? Нет властителей. Впрочем, справедливости ради – и дум тоже нет. Одно былое.

Почему так получилось? Почему так получается? Почему некому вести нас в бой?

Так ведь – какой бой? Песенный-то Щорс шел под красным знаменем. А где наше знамя? Хоть красное, хоть белое, хоть серое в яблочко?

Нету. Нет у нас знамени. А как биться, когда не знаешь – за что. Против чего – знаешь. А за что – нет. За построение капитализма в отдельно взятой стране? Так за это мы уже бились. И знамя это замочили в таких помоях, что отстирать его скоро не  получится. Впрочем, мы и несильно рвёмся: с нашими вечно заложенными носами и с нашим отсутствием брезгливости мы и не замечаем, во что превратили свое знамя. Про красное знамя и говорить нечего – еще хуже. Впрочем, «еще хуже» относится и ко всем остальным полотнищам. Вот и носимся мы каждый со своей вонючей тряпкой, пытаясь выдать ее за знамя. Да еще и удивляемся – что это отряд у нас собирается под нашим знаменем такой странный и такой немногочисленный?   

Отчего так вышло? От того, что старые направления общественной мысли себя исчерпали и на новые вызовы нового времени отвечать больше не могут. А новые направления еще не  родились. Еще только-только собираются рождаться. А помогать им в этом мы не очень можем, да и не очень-то стремимся. Мешают консерватизм, интеллектуальная ригидность и интеллектуальная лень – пусть слон думает своей большой головой.

Вот такая ситуация. Не будет знамени – не будет командиров. Не будет командиров – не будет боя. Не будет боя – не будет победы.

А будет то, что есть.


Тема не для статьи, но главные моменты обозначить необходимо. Потому что непонимание здесь и глубже, чем можно было предположить, и много опасней, чем может показаться.

Теория коммунизма. Здесь ошибка на ошибке. Вот только главные. Материализм. Примат экономики: в  реальности она вторична и производна от уровня развития общественного сознания. Выделение в качестве основного атрибута формы собственности. Недооценка главного фактора – личностного развития. Представление о достижении идеального состояния общества: идеального состояния не существует, возможно только  движение по постоянному совершенствованию. Предположение о возможности удовлетворения всех потребностей. Предположение, что насилие допустимо, необходимо и что за него не придется расплачиваться. Вообще игнорирование этической размерности при принятии решений.

Всё это сделало коммунизм исторически нежизнеспособным. Такая модель не работает. Точка.

Точка в разговоре о теории, но не в разговоре о коммунизме.

Практика. Здесь всё не так однозначно. Всегда есть кровь насилия. И всегда есть трансформация общества, в которой главное – изменение людей. Всюду мы видим резкий скачок. Всюду за этот резкий скачок платится высокая цена человеческих страданий. Дальнейшие сценарии разнятся: русский (советский), китайский, восточно-европейский… Китайский на сегодняшний день единственный живой.

Важнейший момент, который полностью игнорируется воинствующими антикоммунистами (а мне приходилось быть в их числе: сам десятилетиями отказывался не то, что видеть – голову повернуть в сторону достижений коммунизма) – это сам факт невероятно быстрого личностного роста. Одно-два поколение, и общество оказывается качественно иным – совершенно иные люди. Мужики Чехова-Бунина после всего разорения сельской России и уничтожения крестьянства становятся мужиками Шукшина и Белова. Разница – как между первоклассником школы для умственно отсталых и десятиклассником нормальной школы. То же произошло и с героями Зощенко. Их не стало, они превратились в героев Трифонова. Изменения в  материльной стороне жизни менее важны, но и они вполне заметны: из бараков в  отдельные (хотя и не шикарные) квартиры. Из валенок в сапожки. Ну, и так далее.

Коммунизм в  исторической перспективе. Здесь четко видны две вещи.

Это первая попытка перейти к сознательной социальной инженерии всей системы общественных отношений. Предшествующие попытки социальной инженерии американцев и западных европейцев охватывали только часть общественных отношений, предоставляя остальным развиваться стихийно. Коммунистическую попытку нельзя признать вполне удачной, но и бесплодной она не была.

Второе – мощный импульс к социализации классического капитализма. Коммунизм сильно изменил Россию. Может быть, еще сильнее – Китай. Но коммунизм сильнейшим образом изменил и Западную Европу, и даже Америку.

Исторически коммунизм как идея себя исчерпал. Но праидея, материнская идея коммунизма – царство Бога на земле – естественно, жива и продолжает работать. Просто сегодня мы лучше понимаем, чего нельзя делать в попытках ее реализации. И можем понять, что делать необходимо. Хотя пока и поняли это еще очень мало.

И наконец, этическая оценка. Здесь как раз всё совсем просто. Она однозначна и резко негативна. Коммунизм по природе своей безнравственен, когда дело доходит до  выбора средств. Именно безнравственность и делает его нежизнеспособным. Коммунисты всюду запятнали себя страшными преступлениями, не имеющими никаких оправданий и, в частности, не оправдываемых никакими достижениями.

Зачем я обо всем этом пишу? Представьте школьника, который не может решить задачу. Он мучается. Не  получается! Тогда он бросает на пол задачник, рвет тетрадку и кричит, что у  задачи нет решения, что вся эта арифметика – один обман и глупость, а  учительница – дура и садистска. Этот школьник, дорогие друзья, мы сами и есть.

Неправильное решение не означает, что решения нет. Оно означает, что решальщик – неумеха и  лентяй: не может найти решение, а иногда – и просто прочитать условия задачи. Думая, о том, каким должно быть будущее России (не важно, о какой ее части мы  говорим – о РФ, или об Украине, о Грузии, или о Казахстане…), мы прежде всего должны представлять себе состояние мира и будущее мира в целом. Состояние же  это таково, что старые формы организации и общества в пределах государства, и  мира в целом пребывают в кризисе и требуют дальнейшего развития. Кризис заключается и в том, что старые формы не обеспечивают больше подросшему человеку необходимых условий для личностного (или, если хотите – духовного) развития, и  в том, что они непригодны для организации становящегося все более единым, всё более взаимосвязанным мира.

В этих условиях и  социальная инженерия, и геополитическая инженерия становятся не причудой кабинетных ученых, а жизненной необходимостью. Альтернатива – стихийные  порывы и моря крови. Только мы из этого уже выросли. Вырастаем.

Какова будет роль России (в широком смысле – не как политического, а как культурного единства) в  поиске путей выхода из современного кризиса – вопрос, ответ на который зависит от нас. Но абсолютно ясно, что трудно придумать что-то более беспреспективное, чем попытки совершенствать карету в эпоху появления первых автомобилей.

О чем он говорит? Нам бы не до жиру – быть бы живу. А о том-то я как раз и говорю: без «жиру» живыми нам не быть.       

Так, наверное, и  остался бы этот мой замысел не реализованным – название больше месяца пылится у  меня на столе – если бы не статья Яковенко.

Написать же я хотел о пути нашей культурной элиты. Сначала от Баха, Фейербаха и «до синевы выбрит» к Эдит Пиаф, «иди на…» и «до синевы пьян». А потом и дальше — к тому месту, из которого мы торчим сегодня. Как маленькая фея в старинном анекдоте.  

В самом деле, только взгляните: Лев Николаевич, Алексей Николаевич, Петр Олегович.

Толстой первый, великий Толстой – великий прозаик и великий богоискатель, знакомец Бога и аристократ духа.

Толстой второй, не  великий, но все же значительный Толстой – неплохой прозаик и человек непростых отношений с богом внутри, но, тем не менее, совсем больших и откровенных подлостей остерегавшийся – «товарищ граф», полу-граф не столько по  крови (здесь дело темное, да и не важное), сколько по духу. И ему случалось замечать Бога. Только шел он не к Богу, а от.

И наконец, Толстой третий, совсем не великий и не совсем не значительный – просто никто. Телеврун, человек без совести. Если прапрадед созидал душу народу, растил ее, то  праправнук ее уничтожает, растлевает. Прапрадед был гордостью России. Праправнук стал ее позором. Сегодня он зампред госду-ы. Но дело не в том, что зампред ду-ы, а в том, что – ее лицо. Это, кажется, высший карьерный рост в роду. Были Толстые и сенаторами, и губернаторами, и министрами, и обер-прокурором синода один был, и депутатами Думы были. Разные были Толстые. Но такого не было.  

Яковенко пишет о  том, как проэволюционировала власть в своем отношении к интеллигенции. Пишет правильно: наверное никто и никогда так не вытирал об интеллигенцию ноги (или иную часть тела). Но важнее другое как – как проэволюционировала сама интеллигенция.

Как сын своего отца и полный тезка автора Оттепели смог добиться проклятия от отнюдь не  склонной к таким выступлениям вдовы первого президента. Но это как раз не самый показательный случай: откровенную творческую и человеческую деградацию этого сына мы наблюдаем уже двадцать пять лет.

А вот заявление Сокурова о том, что Путин говорил с ним «достойно и благородно» – это уже даже не почему бы благородному дону не принять пару розог от имени его преосвященства. Это полное «умоляю» и «на коленях». Причем не во имя какой-то там высокой практической цели. А просто как самоуничижение.

А чем лучше быковское на 18-м (!) году деспотии замечание, что в 99-м году Путин был лучше Примакова? А ведь у такой исторической рефлексии полно сторонников. Лучше? Ну, так и ешьте это лучше. Чего ж вы морщитесь? Одно дело по дури отдать страну деспоту. И совсем другое – через 18 лет себя в этом оправдывать. Это уже не  дурь. Это иначе называется.

Мы легко замечаем снижение творческого потенциала. «Хождение по мукам» не «Война и  мир», а «Чапаев и Пустота» не «Хождение по мукам». И  мы не ждем от того же Быкова ни «Медного всадника», ни  «Двенадцати». Мы и «Размышлений бегуна» от него не ждем. С  этим мы смирились – какое время, такие и певцы. Но мы не видим причины: что деградация культуры является следствием деградации души. Когда мы не в  состоянии различить хорошее и плохое. Ни в искусстве, ни в нравственности.

С чем связана такая деградация? Чтобы ответить, мне придется сменить тон – с памфлетного на  аналитический.

 Как это ни странно может звучать, наша культурная и нравственная деградация связана с развитием души, с повышением ее  сложности. Мы видим сегодня много больше кусочков мира. Из гораздо большего количества разрозненных мнений состоит наша модель мира. Гораздо большим числом мазков написана наша картина мира.

Но рост этой сложности опережает рост нашей способности иметь дело с ней, упорядочивать ее. Мы путаемся в своей мозаике, не находя того главного стержня, на котором ее  можно было бы собрать во что-то цельное. И поэтому повышение сложности ведет к  росту нашего внутреннего хаоса. С одной стороны – так, но с другой-то – этак. А  как на самом деле? Да черт (или бог) его знает. И таким образом мы начинаем санкционировать подлость. И свою, и не только свою. И этими своими санкциями только ускоряем падение.

Где здесь выход? В поиске того, чего нам не хватает – царя в голове. Что это за царь? Совесть – наша способность непосредственно и моментально получать точное и достоверное знание о том, что есть хорошо и что есть плохо.

Не путем логических выкладок: разные логические цепочки быстро приводят нас к  противоположным, взаимоисключающим ответам. И хорошо еще когда мы сохраняем способность эти внутренние противоречия чувствовать – переживать когнитивный диссонанс (как это называют психологи на профессиональном жаргоне). Однако чаще всего эта способность у нас не развита и мы предпочитаем терпеть внутренние противоречия, а не трудиться разрешать их.

Совесть – наша палочка-выручалочка. Но беда – это очень горячая палочка. А мы с вами – такие нежные…     


Прежде всего, не  хватает понимания. И понимания очень многих вещей. И совсем простых, и более сложных. Ну, например, что капиталистическое благополучие западных стран – результат долгого, многовекового развития народов с определенной ментальностью. Что просто списать западное решение, как двоечники списывают у отличников, невозможно – у разных народов разное внутреннее устройство. Что хрестоматийные примеры, вроде Японии, здесь тоже не работают: Япония отнюдь не азиатская Англия, равно как и не азиатская Америка. То же относится и к остальным драконам. Но  что еще важнее – Япония не Россия.

Не хватает понимания, что западная модель, внедряемая слепо, без понимания, принесла с собой весьма непрятные неприятности. А приятности, хотя и приятные, но весьма сомнительные. Самой большой неприятной неприятностью стала деградация человеческого материала. Деградация общекультурная и нравственная. Не дороговата ли цена за товарное изобилие? Японцы такую не платили. И никто не платил.      

Без понимания таких простых вещей протест бессилен. У него нет позитивной программы. И даже не  встречай он жесткой правительственной антипропаганды, никакого энтузиазма призывы деятелей протеста встретить не смогут. Сейчас не 89-й год. «Посмотрите, как хорошо в Штатах» сегодня не работает. И не сработает. Хоть отдай Останкино Каспарову в единоличное пользование.

А что сработает? А  сработает очень простая вещь. Призыв жить хорошо. Если он, конечно, будет дополнен реалистичной программой.

Что значит хорошо? И это очень просто. Достаточно сыто. Гарантированно достаточно сыто. Достойно. С возможностью самореализации. Свободно. Естественно – свободно для хорошего, не со свободой растлевать, воровать и убивать. И с реализацией лучшего, что есть в человеке, а не худшего – не тех же самых импульсов убивать, растлевать и воровать.

Что это означает в политологических терминах. Полностью в политологии это не описано, так как такого государственного устройства нигде не было. Но как минимум один атрибут понятен – речь идет о социальном государстве.

Стоп! Прежде, чем говорить о политическом устройстве такого государства, нужно заняться совсем иной – психологической темой.

А насколько в  принципе для российского нравственного протеста приемлемо социальное государство?

Вопрос риторический – совершенно неприемлемо. Ничто, прямо или косвенно связанное с  коммунистической психотравмой, совершенно неприемлемо. Ни для кого. И здесь бессмысленно ссылаться на Скандинавию или Бенилюкс. Немедленно пошлют к  бенилюксовой матери.

Здесь рацио вообще кончается. Здесь начинается чистая психология – чтобы не сказать «психопатология». Даешь последовательный антикоммунизм: «анти-» по отношению ко всем составным частям советской модели, всем без исключения. Если это можно назвать ультра-либерализмом, пусть будет ультра-либерализм. Хотя таких моделей социального устройства, в последние сто лет во всяком случае, мир не знал. Да и в пору «дикого капитализма» он не был таким уж страшно диким, каким его хотят видеть бывшие антисоветчики.

Еще раз – рациональные объяснения здесь не работают. Против психотравм такой глубины рациональная психотерапия бессильна. Здесь нужны иные методы. По отношению к  лечению не индивидуальных, а коллективных психотравм, к сожалению, эти методы означают вымирание целых поколений. Должны прийти новые люди, которые не несут в себе той слепой ярости к советскому наследству и которые способны разделять советский позитив и советский негатив.

Мы переполнены благородной яростью к совку. И понятно – не без причин. В Союзе было слишком много того, что не могло не вызывать ярость. И это отнюдь не очереди за  колбасой. Голодных смертей не было и, хотя быт отнимал много времени, но не больше, чем добывание средств на беспроблемное отоваривание сегодня. Главным, что вызывало ярость, были тотальная ложь и еще более тотальная несвобода. Естественно, эти убийцы жизни не могли радовать убиваемых. Но при чем здесь пенсии пенсионерам по 132 рубля – на уровне средней зарплаты? Разве это было плохо? И разве советские диспропорции в потреблении были не лучше сегодняшних? А качество художественной продукции? Разве не лучше?

Но всё это разговоры в пользу бедных – не достучаться. Да, и странно было бы, если бы  можно было достучаться – психотравмы так не работают. Они работают по-другому: они искажают и картину мира, и саму логику таким образом, чтобы защитить от  разрушения базисный постулат, главную аксиому. А аксиома такая: угол, о который я ударился, плохой.

А теперь отвлечемся от людей протеста и посмотрим просто на общество. На очень многих людей общества. Как бы со стороны посмотрим. Они ведь тоже получили (и продолжают получать) свою психотравму. И не менее сильную, чем наша. Только угол, о который ударились они, – это наш «дикий капитализм». Не  только «проклятые девяностые». Но и все, что было потом. Весь постсоветский период для большинства из них стал временем унижения их  человеческого достоинства. Ну, и какая у них должна быть реакция на слово «либерализм»?

Мы все были болельщиками Гайдара. И в этом смысле – соавторами (или соучастниками – как хотите) его реформ. С шоковой терапией, которая оказалась шоком без терапии. И мы не  только вовремя не схватились за голову, но и совсем не схватились. (Так и тянет добавить – потому что не очень нам было ЗА ЧТО хвататься.) Ну, так на кого нам сегодня пенять? И какие у нас шансы быть услышанным обществом, когда наши призывы к либерализму воспринимаются людьми так же, как мы сами воспринимаем призывы к социализации государства? Та же психотравма, как и у нас. И такой же паралич рацио. Культура другая. Поэтому мы для них «либерасты», в то время как они для нас только «ватники». Но суть одна.

Отсюда и выводы. Они очень просты. Прежде, чем двигаться дальше, нам нужно разобраться со своими головами. Без этого никакого движения дальше быть не может. Этим и следовало бы  заниматься либеральным публицистам. Но они не хотят. Да и не могут – психотравма.

Ну, хорошо – а куда дальше? Об этом в следующий раз.           


Нет-нет – никакого экстремизма. Я не о тех, которые орудие пролетариата. Я о камнях-смыслах. О том, что нам необходимо осмыслить: что с нами произошло (и происходит), ну, хотя бы в последние 25 лет. Об осмыслении более длительных периодах истории говорить не приходится: и о 25 последних годах – годах, которые были сделаны непосредственно нашими руками (естественно, в большей степени – языками), мы имеем самое смутное представление. И самую малую способность эту муть осадить.

Вдохновила меня на этот текст реплика одного весьма либерального публициста о том, что в 99-м году наше всё было меньшим злом. По сравнению со страшным Примаковым. Ну, и  несколько менее ярких оценок того же плана о происходившем на рубеже восьмидесятых и девяностых.

Но события 89-92-го годов – тема еще относительно сложная: насколько политиканство интеллигенции и ее же измена совести может быть оправдана политической ситуцией и (в куда большей степени) интеллигентской наивностью и коммунофобией.

А вот в отношении 99-го года, как мне казалось, в канун 2017-го никаких сомнений быть не должно было бы. Ни у кого.

Там, мне казалось, всё совершенно очевидно. И слепота интеллигенции и предательство ею же совести. Это относится и к политическим партиям, и к отдельным индивидам. Причем – без исключения. И, если непонимание, с чего бы это вдруг стали рваться дома, еще можно как-то объяснить наивностью, то оправдание второй чеченской войны ничем, кроме нравственного идиотизма, объяснить нельзя. А оно было. И было всеобщим.

Результат мы  имеем сегодня и будем иметь еще долго: глобальная, всеохватывающая деградация нашего человеческого материала. Вот цена нашей… нет, затрудняюсь подобрать печатное слово, чтобы охарактеризовать ментальное состояние совести нации осенью 99-го года.

Повторюсь: мне казалось, что это очевидно. И очевидно уже, минимум, лет десять. Мне казалось, что здесь как бы и говорить не о чем. Беда, от которой уже давно стонет все прогрессивное человечество на одной седьмой части суши, была сделана нашими руками. И только нашими. Вместо того, чтобы пресечь операцию «Преемник» в самом зародыше, мы изменили собственному нравственному чувству, проумничали и  натворили большой беды. Совсем большой.

И сделали мы это не в первый раз. Вся наша поддержка Ельцина – и в 89-91-м годах, и в 96-м – того же рода. Всё это готовило 99-й, и семнадцать следующих лет, и еще неизвестно сколько впереди, после которых нам опять-таки ничего хорошего не  светит. Так что винить в сегодняшних бедах, кроме  себя, нам некого. Это был наш выбор. Выбор в пользу умничанья против нравственного чувства.  

И в третий раз: мне казалось, что всё это очевидно. Но оказалось, что совсем не очевидно. Что и  сегодня те, кто поливают наше всё, если использовать его же, нашего всё не  слишком аппетитную, но довольно точную метафору, поносом, продолжают утверждать, что тандем Примакова-Лужкова был таким страшным злом, от которого страну нужно было спасать любой ценой. И даже такой. И что вообще всё было правильно. И Ельцин, и Гайдар, и всё остальное прочее… И это не какие-то там проплаченные агенты, а вполне искренний инженер человеческих душ. Из нашего караса. Претендент (один из) в идеологи протеста.

Тут вот что надо сказать. Не то, что протест с такими идеологами обречен. Это так, но это в  данном случае не слишком важно. Много важнее другое.

Очень хорошо, что с такими идеологами протест обречен. Потому что случись даже так, что власть сама упадет нам в руки с неба (она, конечно, не упадет, но помечтаем), мы  распорядимся ей так же глу… нет, опять не могу подобрать печатного слова, пусть будет лучше совсем без эпитета, как уже распорядились. И натворим таких же страшных бед, что уже натворили. И все с умными и приятными лицами. И с потоком умных, но совершенно бессмысленных слов.    

Всё складывается наилучшим образом. Пока мы не поумнеем, мы будем оставаться абсолютно бессильными. Пригодными только на то, чтобы о нас вытирали ноги.

Тут один бывший коллега жалуется, что его честное имя топчут на выставке вместе с именами Гитлера и Верховной Рады. Добро, говорит, пожаловать в Третий Рейх. Насчет рейха – это конечно правда. Но только кого ему за это благодарить? Себя ведь  только. В свое время его партия, а он там был отнюдь не рядовым партийцем, сама предложила себя в ковровую дорожку для тогда еще только преемника. И сегодня он  согласен придавать видимость приличия телешабашам в обмен на призрачную надежду бросить пригорошню разумного-доброго-вечного на ниву народную. Начисто отказываясь понимать, что, имей его посев хоть какие-то шансы на всходы, его бы на пушечный выстрел к телевизору не подпустили. Так что всё – по заслугам.    

Но я отвлекся. Вернемся к разговору о силе и уме. Силу  нам может дать только ум. И только поумнев, мы  сможем направить страну (увы, к сожалению, скорее – то, что от нее останется) в  сторону, противоположную от очередной пропасти.

Не добыв смысла из недавнего прошлого, нам не сделать толкового замысла на будущее. Вот почему сегодня пока еще не время разбрасывать камни. Нам еще нечего разбрасывать. Мы свои камни-смыслы еще не собрали.

Вот и надо их собирать.        

Вопрос прост: что должен сделать человек из тусовки, чтобы тусовка от него отвернулась? Я имею в  виду, какую аморальность ему нужно сделать?

Убить? Да, нет – помню я случай, когда человек убил, а ему поклонники и друзья очень даже  продолжали сочувствовать. И убил-то не какого-нибудь врага по идейным соображениям, а просто так – по пьяни. Нет, убийство не проходит.

Ну, а если убийство не проходит, то про остальное и говорить нет смысла: воруй-развратничай, хулигань-хами – это и подавно нам божья роса. Дело житейское – кто без греха? В общем, мы очень добрые, очень всёпонимающие ребята.

Я в данном случае не о народе. Я о тусовке. О культурной, так сказать, элите. Нет, мы, конечно, озлобиться очень даже можем. Но это – если кто-то нас против личной шерсти. Ну – или групповой, с которой мы отождествляем личную. Тогда – да. Тогда мы озвереть очень даже легко можем. Но пока нас лично не касается – гуляй, Вася, мы люди добрые…

Я припоминаю историю с розовой кофточкой. Помните, несколько лет назад? Ну, понимаю, уже подзабыли… А история была такая. Бывший муж всенародной примадонны грязно оскорбил журналистку. Совершенно без всякой внешней причины. Просто потому, что он – такой вот человек. Эпитет сами можете подобрать. Но дело здесь было даже  не в самом оскорблении. В реакции коллег. Кто-то решил сделать из разбора этой истории ток-шоу. В смысле могут ли звезды материть журналисток? Такая вот тема. И надо вам сказать, что мнения приглашенных экспертов не разделились. В защиту певца, которому оскорбленные коллеги журналистки хотели устроить обструкцию, дружно выступили и Кобзон, и… внимание – Басилашвили…

Так что и сегодняшняя история, полагаю, закончится для того же бывшего мужа так же не слишком драматично. Ну, спёр там чего-то. Ну, развел лоха. Делов! Вот если бы он…

А собственно говоря – что «если бы он…»? Да, сделай он что угодно, наказание ему может грозить разве что от прокурора. Хотя они у нас тоже добрые… К таким-то людям… И в таких-то делах… А от общественного мнения – нет, с этой стороны у нас опасности нет ни для кого. Это мы из евангелия прочно усвоили. Мы не судимы. И не судим.

Это культурная элита. А есть ли у нас еще какая-то? Ну, нравственная, например. Есть-то она есть. Только с культурной элитой пересекается она мало. Можно сказать, совсем не  пересекается. И с морализаторами от клерикалов тоже не пересекается. Совсем не  пересекается. Как (к слову сказать) и научная – с интеллектуальной.

Что в результате? А то, что голос совести в обществе слышен плохо, совсем почти не слышен. А те, от кого общество ждет услышать этот голос, ожидания общества оправдать никак не  могут. И в результате громко звучат в обществе совсем другие голоса – двуличия, лицемерия, хамства,  лукавства, глупости… По этим ориентирам общество и строит свою жизнь. Нет такой подлости, которую нельзя делать – вот и весь итог нашего религиозно-духовно-нравственного возрождения. Возродились, нечего сказать. Просто на загляденье!

Какой здесь выход? Только один. «Травля». Ты воруешь? Хорошо. А мы тебя за это травить будем. Лжешь? Хорошо. А мы тебя и за это будем травить. Без скидок на  «это мое мнение». Убиваешь? Тем более.

Чтобы вычистить из нашей жизни всю ее мерзость, нужно быть к мерзости нетерпимым. Без «Ну ты ж понимаешь, старик».  Не будешь чистоплотным – в чистоте жить не будешь.

Мы же чистоту любим только на словах. На деле же, мы любим грязь. Ну, так чего же нам удивляться, что живем в конюшне? С такими-то привязанностями. С такой толерантностью... 


Достоинства.

Всё. Больше ничего не добился.

Только достоинства. Права уважать себя. И права, чтобы другие уважали тебя.

А больше ничего.

Мало это или много? А это как для кого.

Для кого-то вообще ничего. Что такое достоинство? С чем это едят? На хлеб намазывают? А, не  намазывают? Ну, так и нет его вовсе. И на… оно не нужно. Проживем…  

Уважение? Какое такое уважение? Я украинцев не уважаю. Вот и всё их право. Уважают сильных. Качков. Ты меня уважаешь?.. И я тебя уважаю… Наливай!..

Мы выключили это понятие из своей жизни. Конечно – с помощью власти. Но, в общем, не власть тут самая главная. А общество. Которое отказалось от права на достоинство. От права на уважение. Которое готово даже не просто сносить хамство, а жить в хамстве. Не  только терпеть собственное бесправие, но и с радостью топтать права других. Неважно – соседей по земному шару или соседей по подъезду.

Украина против этого восстала. И победила. И поэтому так разительно отличается атмосфера в РФ и атмосфера на Украине.

Конечно, там много разного. Раздел имущества СССР происходил не идеально, и непропорционально большАя часть совместно создаваемого богатства оказалась у самой большой по  территории и населению части СССР. Непропорционально большая в сравнению с долей населения. В общем, не было на Украине возможности особо жировать за счет природных богатств. Но это неважно: и были бы – так же могли утечь они в песок, как утекли у нас. В общем, богатства нет. А вот самоощущение есть. Совершенно другое самоощущение, чем у людей в РФ.

Вот это-то самоощущение свободного человека, богатого чувством собственного достоинства, и  служит сегодня предметом жгучей зависти для одних граждан РФ, объектом ненависти для других – «Ишь какие чувствительные! А чем мы хуже?», и причиной страха для третьих. А вдруг – и у нас? А вдруг – и нас?

Пройдет, наверное, немало времени пока украинцы сумеют получить с этого дерева плоды. Слишком много еще предстоит понять, слишком многому – научиться делать, слишком многих – распознавать, от слишком многого – защищаться. Подъем долгий. Тяжелый. Падения на нем неизбежны. Возможны и откатывания назад. Но главное уже случилось – они разорвали путы, которые лишали их возможности идти, они отказались жить без уважения. Отказали блатным в праве издеваться над собой и отказали себе в праве быть блатными.

Я не о том, что у  Януковича что-то там с шапками по молодым годам было. Не в нем одном дело. И  даже совсем не в нем. Блатные, не по биографии – по менталитету блатные, захватили власть на Украине, так же как они сделали это и в большинстве других новорожденных постсосоветских государств. А вот удержаться они смогли далеко не везде. В  Украине не смогли.

В этом и есть главная победа Майдана. Пока не окончательная. Но уже бесспорная. Жить по  блатным законам Украина больше не будет.

Тут есть чему позавидовать. Белой завистью.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире