reznik_h

Генри Резник

05 февраля 2015

F

Светлана Давыдова освобождена из-под стражи. У неё новые адвокаты. На прежнего назначенного Давыдовой следствием адвоката Андрея Стебенева в Адвокатской палате Москвы возбуждено дисциплинарное производство по факту ненадлежащего оказания юридической помощи. Ему предстоит ответить квалификационной комиссии и совету Палаты на вопросы: почему не ходатайствовал об отложении рассмотрения судом вопроса об аресте для получения документов о наличии у подзащитной 7-ми малолетних детей; почему не обжаловал арест и пропустил срок подачи жалобы; почему комментировал в прессе уголовное дело с позиции следствия, утверждая об обоснованности задержания и обвинения Давыдовой; почему только через 10 дней после ареста собирался встретиться с подзащитной «чтобы выяснить её позицию по уголовному делу», тогда как её надо было определить до предъявления обвинения и первого допроса. Статья 8 Кодекса профессиональной этики адвоката обязывает последнего исполнять свои обязанности «честно, разумно, добросовестно, квалифицированно, принципиально и своевременно», а статья 10 устанавливает, что обязанности адвоката, защищающего по назначению органа следствия и суда, не отличаются от обязанностей защитника по соглашению.

А сейчас очень для меня важное. Федеральный закон «Об адвокатской деятельности и адвокатуре» определяет адвокатуру как институт гражданского общества, который не входит в систему органов государственной власти и органов местного самоуправления. Мы сейчас от государства отделены, по-моему, больше, чем церковь. И прошу мне поверить, несмотря на корпоративную солидарность, принцип «своих не сдаем» в московской адвокатуре не действует. Каждый год наказываем примерно сотню провинившихся коллег, в прошедшем году, например – 115. За тяжкие грехи – изгоняем. В минувшем году – опять же таких 13 человек. Это не считая тех, кто утратил связь с обществом. Остальным – предупреждения о прекращении статуса и замечания. Не обходим вниманием и неэтичные выступления в прессе. Свежие примеры. Один известный в публичном пространстве адвокат вступил в спор с Алексеем Навальным, обосновывая законность оставления его под домашним арестом при условном осуждении. Другой, также нередко привлекаемый прессой в качестве эксперта, вообще возмущался вынесением Навальному второго условного приговора, сокрушаясь о нарушении принципа верховенства закона. Чтобы сразу снять возможные вопросы – с Навальным знаком шапочно, если точнее, всего один раз пересекался в профессиональной тусовке. И не в содержании суждений коллег дело. А в том, что они забыли о профессиональной этике, запрещающей адвокату комментировать дела, в которых не принимает участие, с прокурорских позиций. В которых принимает участие – впрочем, тоже. Ограничился внушением, поскольку от Навального и его адвокатов жалоб не поступило. Иначе схлопотали бы дисциплинарку.

Последнее. Со всей определенностью и ответственностью заявляю: за все 12 лет существования столичной адвокатской палаты ни один негодный юрист ни за деньги, ни по звонку к нам не попал. В общем порядке – не исключаю. Экзамены – всегда в какой-то степени лотерея.

Итак, перед гражданским обществом в лице медиааудитории Эха отчитался. Пожелаем успеха Давыдовой и её защитникам в противостоянии неправедному обвинению.

02 февраля 2015

Горе от тупоумия

В связи с арестом «госизменщицы» Светланы Давыдовой вспомнилась мне одна давняя история. Далекий, аж 1972 год: я, научный сотрудник НИИ Прокуратуры СССР командирован в Брянск. Там зам. прокурора области поведал мне о крайне прелюбопытнейшем происшествии. В каком-то крупном селе жили-были старик со старухой, каждому по 80 лет с гаком. Несколько лет слезно просил дед председателя колхоза отремонтировать протекающую крышу. Тот постоянно отделывался обещаниями, а затем просто послал старого на три буквы. Сюжет имел неожиданное продолжение. Дедушка оказался славным воякой: награжден георгиевским крестом еще при царе-батюшке, а в Великую Отечественную партизанил в местных лесах. Он выкатил из сарая невесть как сохраненную им со времен Первой мировой войны пушку, зарядил её и пальнул в сторону сельсовета. Снаряд здания не повредил – слегка не долетел. Деда задержали, обвинили в террористическом акте-покушении на жизнь представителя власти. В селе начались волнения: ветеран там был в почете, пьяница и лодырь – председатель, напротив, нелюбим. Доложили секретарю обкома КПСС – то ли первому, то ли пониже. Начальственная реакция, как и демарш ветерана, была неожиданной. Из-под стражи немедленно освободить. Хода уголовному делу не давать. Слухи о позорном для власти происшествии загасить. Крышу избы стариков немедленно перекрыть.

Запомнилась в рассказе собеседника одна деталь: распекавший его «на ковре» секретарь назвал заведение на старика уголовного дела вредительством. Слово это было в те годы весьма популярно. В Уголовном кодексе находилась ныне из него исключенная статья 69 «Вредительство», под которым понимались в том числе действия, направленные к подрыву деятельности государственных органов и общественных организаций с целью ослабления Советского государства.

Всем известно, что коммунно-советскую власть я сильно не любил. Что вовсе не исключало для меня нахождение в рядах номенклатуры умных и дельных людей. К их числу, безусловно, относился и брянский партийный деятель, который смекнул, что объявление деда террористом ничего, кроме вреда, власти не принесет.

Теперь прикинем ситуацию Светланы Давыдовой. Представить единственный звонок на горячую линию украинского посольства государственной изменой вряд ли получится даже с учетом «каучуковости» нынешней 275 статьи УК. Ведь для этого надо констатировать наличие конкретных фактов, составляющих выданную государственную тайну. Если войска действительно вводились в Донбассе – значит имел место акт агрессии против суверенного государства Украины. Да и представители российской власти, включая Президента Путина, данное обстоятельство всегда отрицали. Направление военнослужащих туда в личном качестве повоевать вместо отпуска за деньги – уголовка: статья 359 УК «Наемничество». Факт приезда по зову души не за материальное вознаграждение – защитить русских от, прости господи, «жидобандеровцев», по природе не может составить государственную тайну. Кроме того, тайна эта должна стать лицу известной в случаях, предусмотренных законодателем Российской Федерации, и осознаваться именно как секретные, не подлежащие разглашению сведения, И, наконец, надо обосновать, какой вред безопасности страны мог повлечь злополучный звонок. На поверхности ясно, что никакого.

А вот вред, причиненный заключением под стражу женщины, воспитывающей 7 детей, у которой от груди оторвали 2-х месячного новорожденного, авторитету власти, престижу страны в глазах цивилизованного мира, несомненен. И никто в руководстве ФСБ и Генеральной прокуратуры этого не увидел и не предотвратил. Вредительство в чистом виде.

Член комитета Госдумы по гражданскому, уголовному, арбитражному и процессуальному законодательству Иван Сухарев Обратился к председателю Следственного комитета Александру Бастрыкину с просьбой провести проверку и возбудить уголовное дело в отношении Михаила Ходорковского. По мнению депутата, Ходорковский, призвавший мировую прессу не поддаваться террористическому шантажу и опубликовать карикатуры из журнала Charlie Hebdo, совершил преступления, предусмотренные статьями 282 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства» и 148 «Нарушение права на свободу совести и вероисповеданий» Уголовного кодекса.

Адвокат Генри Резник прокомментировал Открытой России депутатскую инициативу
– В высказываниях Ходорковского никакого разжигания ненависти и вражды я не обнаружил. Михаил Борисович этим эмоциональным и хлестким заявлением декларирует приверженность ценностям западного общества. Говоря «Запад», я имею в виду не географическое, а социальное понятие. Ходорковский говорит о том, что ни в коем случае нельзя поддаваться шантажу. Ходорковский заявляет о своих ценностях. А депутаты оповестили нас о своих ценностях. Я не думаю, что они надеются на то, что уголовное дело будет возбуждено. Реакция депутатов – политическая. Для них это повод заявить о своих установках.

Вообще, в оценках произошедшего во Франции открыто не говорится «сами виноваты», однако слово «но» присутствует, и используется для осуждения ценностей демократии и свободы.

Нельзя же сказать в открытую: «Убийство – это хорошо». Поэтому говорится: «Убийство – это плохо, но…»

Возбудит ли Следственный комитет уголовное дело – не берусь предсказать. Россия находится в состоянии правовой турбулентности. Наблюдая те уголовные дела, которые периодически возникают, я допускаю все. У нас политика давно уже подмяла право в определенных секторах. Поэтому многие действия наших следственных органов и, что особенно печально, судебных властей диктуются не интересами правосудия, а целями далекими от права.

Если решение о возбуждении дела все же примут, нужно будет вынести постановление о привлечении в качестве обвиняемого, отправить Ходорковскому уведомление о том, что он должен явиться на допрос. Суд должен избрать ему меру пресечения.

Если Ходорковский не явится, тогда они могут обраться за его экстрадицией. Нетрудно предсказать реакцию европейской страны на такой запрос. Для российских властей будет еще один позор на всю Европу, но это же не в первый раз.

Мы живем если не непосредственно в сумасшедшем доме, то в приемном покое, и уже ничему нельзя удивляться.

Оригинал

При обсуждении крымской проблемы постоянно упоминаются вроде бы сходные сюжеты в других странах, когда какой-либо регион хочет обрести свою государственность: Квебек в Канаде, Шотландия в Великобритании. Раздаются тревожные голоса: не подтолкнет ли самоопределение Крыма отдельные части нашей страны к выходу из Российской Федерации — прежде всего, конечно, кавказские республики.

Спешу всех успокоить – обрадовать или огорчить. В Уголовный кодекс РФ введена новая статья 280-1 «Публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации». Так что если местный парламент какого-либо региона примет решение выйти из российской государственности и созовет референдум – тут-то всем народным избранникам светит до пяти лет лишения свободы.

Так что не надо путать нас и их.

Кстати, упомянутая норма принята прямо перед Новым годом 28 декабря 2013 года – киевский майдан в то время уже вовсю бушевал. Не наводит ни на какие размышления?

Что касается моей позиции – я против сепаратизма и за нерушимость государственных границ, закрепленных Хельсинским соглашением. Но я ведь правовед, тупой законник – что с меня взять?
13 февраля 2014

Человека забыли

Трагедия в школе № 263 потрясла страну. Негодование чудовищной акцией – взятием в заложники школьников и убийством ни в чем не повинных людей – понятно и оправданно. Но нельзя забывать, что учинил ее 15-летний подросток. Идет расследование. Специалистам-психологам и психиатрам предстоит дать ответы на ключевые вопросы – о вменяемости подростка Г. и действительных мотивов содеянного.

С удовлетворением отмечаю профессионализм следствия: воздержание от поспешных оценок, отсутствие «утечки» в СМИ не подлежащей разглашению информации – примеры противоположного, увы, не единичны.

К сожалению, не могу этого сказать в отношении других наделенных законными полномочиями субъектов. Защитник Г., назначенный ему при задержании, разглашает сведения, составляющие адвокатскую тайну, и публично допускает в отношении своего подзащитного высказывания обвинительного характера.

Члены Московской общественной наблюдательной комиссии, задача которых ограничена контролем за соблюдением прав человека в местах принудительного содержания, превышая свои полномочия, учиняют Г. допрос об обстоятельствах, составляющих предмет расследования, для газеты «Известия».

Подросток никого не интересует. Он становится разменной картой в пиаровских играх взрослых дядь и теть.

Адвокатская палата Москвы привлекает адвоката Александра Никитина к дисциплинарной ответственности за нарушение норм профессиональной этики.

Надеюсь, Московская ОНК экстренно соберется и рассмотрит вопрос о дальнейшем пребывании в комиссии Ольги Дибцевой и Михаила Сенкевича.


11 февраля 2014

Палачу России

Предложение Миронова о возвращении памятника Дзержинскому поддерживаю.

С одним условием.

Снабдить памятник надписью: «Палачу России. Поставлен в назидание потомкам».
10 февраля 2014

Прецедент Лебедева

КС РФ по жалобе Александра Лебедева создал прецедент. Конец порочной еще с советских времен практики, когда подписка о невыезде как мера пресечения считалась избранной без согласия на то обвиняемого.

Статья 102 УПК, сие допускавшая, вступила в противоречие с международным документом «Стандартные минимальные правила ООН в отношении мер, не связанных с тюремным заключением (токийские правила)». КС, конечно, следовало признать ст. 102 неконституционной. Но, согласитесь, заявить о том, что у нас нарушаются общепризнанные принципы международного права, было бы как-то непатриотично.

КС изящно вышел из положения.

Он записал в Определении, что вынесенное следователем постановление без обязательства обвиняемого не выезжать за пределы своего населенного пункта не позволяет считать меру пресечения избранной. В сущности — что и требовалось доказать.

Теперь наши следаки не смогут произвольно ограничивать конституционное право граждан на свободу передвижения.

Основания избрания всех мер пресечения едины: может скрыться; продолжать преступную деятельность; препятствовать расследованию. Наличие таких оснований надо доказывать, подтверждать фактами. Когда они есть, следователь идет в суд за санкцией на арест. А подписка о невыезде отбиралась, как правило, при отсутствии даже намека на них — автоматически одновременно с предъявлением обвинения.

Закон же (ст. 112 УПК) предписывает: если оснований для применения мер пресечения нет, у обвиняемого может быть взято обязательство о явке.

Но эта норма была мертвой: взамен ее без согласия обвиняемого избиралась мера пресечения. Просто потому, что так удобнее следователю. Особенно болезненно ограничение свободы передвижения сказывалось на подвергавшихся уголовному преследованию предпринимателях, политиках, общественниках, правозащитниках.

«Прецедент Лебедева» предоставляет всем обвиняемым — а они, напоминаю, до приговора суда считаются невиновными — которых стесняет невыезд за пределы своего поселения либо просто оскорбляют домыслы об их побеге или общественной опасности, выбор: радоваться тому, что не посадили, или отстаивать свое право не подвергаться неосновательному принуждению.

Слегка перефразирую сказанное в популярном кинофильме: право имеешь, а вот решать, можешь или нет, — тебе самому.
Недавно высказался о сути смерти в следственной тюрьме юриста Сергея Магнитского. Напомню: он обвинялся в содействии неуплате налогов одним зарубежным бизнесменом и содержался под стражей целый год. Умер, как сказано во врачебном заключении, от сердечной недостаточности. Виновных в скоропостижной кончине молодого, 36-летнего, мужчины так и не сыскали. Единственный посаженный на скамью подсудимых тюремный медик был оправдан. Мой диагноз был таков: человека убила система, многоступенчатая государственная машина. (См. мой пост: «Неподсудно: преступление системное»)

И вот новая смерть. 26-летний Вадим Ермаков, арестованный по обвинению в мошенничестве, скончался от истощения и обезвоживания, ибо примерно десяток дней не ел и не пил. Объявил в знак протеста сухую голодовку? Да нет. Всё проще. Он был шизофреник, и в стадии обострения психического заболевания его нельзя было сажать в тюрьму. Почему тогда посадили? Обстоятельства ареста и кончины Вадима сами по себе убийственны. Следователь задержал парня, а затем отправил в суд под конвоем, имея на руках документы о состоянии его здоровья. В судебном заседании Вадим полностью «отключился» и ни на что не реагировал. Но все просьбы родственников и адвоката вызвать «скорую» судья отклонил. Отец Вадима даже встал на колени, буквально умоляя направить сына на психиатрическую экспертизу. А суд в ответ: заключить душевнобольного на два месяца под стражу. Тюремщики были рады-радешеньки такому спокойному сидельцу: ни на что не жалуется, ни с кем не конфликтует, синяков и ушибов нет. А то, что не ест — не пьет, так может практикует лечебное голодание.

Конечно, с ходу хочется назвать всех «правохоронителей», причастных к аресту и гибели психически больного, моральными уродами. И такая оценка на индивидуальном уровне будет, разумеется, правильной. Полагаю, что по делу Ермакова, лишенного в отличие от дела Магнитского, политической составляющей, будут сняты с должности и следователь, и прокурор, поддержавший ходатайство об аресте, и, главное, судья, а кто-то из тюремных врачей будет и осужден.

Но причины глубже. Они системны, даже более очевидно, чем по делу Магнитского. Никто из причастных к гибели Вадима законников не садист, не изувер. Страшнее всего, что их психология обычна, буднична. Они в обвиняемом не видят живого человека. Они не служители права, а ходячие функции. Проходящие по делу люди — для них лишь средство для бездушных формальных манипуляций.

Расследовалось дело о мошенничестве. Вадим в организации, где предположительно совершалось хищение, работал курьером. Может ли курьер быть субъектом мошенничества — большой вопрос. Он и допрашивался несколько раз по делу как свидетель. Зачем было арестовывать курьера? А затем, чтобы был под боком. Чтобы можно было без проволочек допросить. А то периодически укладывается в психлечебницу. А сроки расследования от этого удлиняются. Огромное количество обвиняемых находится под стражей не потому, что иначе сбегут или общественно опасны, а потому лишь только, что так удобнее следователям — не случайно одна треть арестованных получают в суде наказание не к лишению свободы.

Прокуроры, как правило, ходатайства следователей поддерживают — спорят с ними только когда те стремятся посадить самих прокурорских работников.

А судьи чаще всего штампуют ходатайства следователей. Зачем с сыскарями ссориться: или рыльце в пушку, или боятся облыжных обвинений в коррупции.

Потому такие вопиющие случаи, как с Магнитским и Ермаковым — лишь верхушка айсберга. А в следственных тюрьмах томится огромная масса обвиняемых, которым там не место. В том числе и больных. Так что смерти в следственных тюрьмах будут происходить постоянно. Покуда досудебные аресты не станут у нас исключительной мерой пресечения, как за западным бугром.
Итак, по делу Магнитского будет вынесен оправдательный приговор. Прокурор отказался от обвинения заместителя начальника Бутырского следственного изолятора в халатности, повлекшей смерть юриста, а такой отказ обязателен для суда. Потерпевших (мать и жену Магнитского) представляли опытные и добросовестные адвокаты: у меня нет оснований не доверять им в том, что как предварительное, так и судебное следствие не были полными и всесторонними. Но, с другой стороны, допускаю, что государственный обвинитель не кривил своей прокурорской совестью, когда не увидел в поведении тюремного начальства ничего особенного.

Оправдательный или обвинительный приговор в отношении одного-двух чиновников от юстиции суть дела Магнитского не изменит. А она, эта суть, такова: человека убила система, многоступенчатая государственная машина. Каждое звено внесло свой вклад: работники спецслужб, реанимировавшие давно прекращенное ранее налоговое дело и контролировавшие его ход; следователи, год волокитя расследование и постоянно требуя у суда продления ареста; прокуроры, исправно поддерживая эти несостоятельные ходатайства; суды, раз за разом штампуя их в отношении обвиняемого в ненасильственном, экономическом правонарушении доселе ничем не опороченного отца двух малолетних детей, страдающего хроническими заболеваниями; сотрудники следственных изоляторов, не склонные прислушиваться к жалобам подопечных; тюремные врачи с выработанной установкой разглядеть в жалобе симуляцию, да и ограниченных в своих возможностях помочь больному зэку. Ну, и, конечно, сильные мира сего – государственные мужи, тормозившие расследование вскрытого Магнитским масштабного хищения бюджетных денег. Можно только догадываться, до какого верха дотягиваются нити этого преступления.

Вспоминаю посещение вместе с моим товарищем по Общественной палате Сванидзе и Уполномоченным по правам человека Лукиным обвиняемого по другому резонансному экономическому делу Василия Алексаняна в больнице, куда он, страдающий смертельным заболеванием, был помещен после полугода тюремного заключения, благодаря титаническим усилиям правозащитников. Мы пришли в ужас, увидев еле таскающего ноги, практически слепого – один процент зрения в одном глазу, человека, в буквальном смысле посаженного на цепь. Нам разъяснили, что инструкция предусматривает возможность приковывать больного зэка к постели, чтобы не сбежал. А затем над стоящим одной ногой в могиле человеком устроили суд. И хотя было предельно ясно, что участвовать в судебном разбирательстве он не в состоянии, его туда несколько раз привозили и тут же увозили обратно в больницу. Надо же соблюсти принципы устности и непосредственности судебного заседания. Правило превыше человека. Ныне Алексанян уже более года как покойный. Мог бы ещё пожить.

И вот наши думцы своим «анти-магнитским» законом, справедливо названным людоедским, взялись защищать эту страшную, бездушную государственную машину.

Дело Магнитского ярко высветило проблему «Россия и Запад». За послевоенные годы западный мир проделал колоссальный путь в направлении уважения достоинства личности, прав человека, презумпции невиновности, гуманизма, толерантности, политкорректности.

Средний американец или европеец не может ныне представить, как можно год содержать под стражей человека, которому ещё только предстоит судиться с государством по налогам. А осуждение к лишению свободы за протестный панк-молебен молодых матерей малолетних детей вообще кажется ему дикостью.

Мы запаздываем. Нам тяжелее. Приходится преодолевать дурную наследственность советского тоталитаризма, страшную коррупцию, пытаться превратить судебную систему в независимую судебную власть, ограждающую территорию свободы личности от посягательств законодательной и исполнительной властей. И мы дуемся, когда «продвинутый» Запад пеняет на нарушения нашим государством прав своих сограждан.

Да, обидно! Но есть в обостренной реакции западных стран, международных организаций на дела Магнитского, Алексаняна, «пуссек» положительная сторона. В ней  — признание нас своими. Представителями христианской культуры, рационалистической философии, доктрины верховенства права. Если угодно – европейцами. Отсюда и требования соответствия международно-правовым стандартам. Не требовать же соблюдения прав человека от Северной Кореи. Там сам режим античеловеческий. Или даже от Китая. Великая нация. Но они другие.

А Россия этим стандартам присягнула, вступив в Совет Европы и признав в своей Конституции наднациональную юрисдикцию в сфере прав человека Европейского Суда. И Европейский Суд постоянно удовлетворяет жалобы россиян – потерпевших от преступлений, в частности, родственников жертв убийств. Не потому, что преступления совершались – они происходят во всех странах. А потому, что не расследовались, укрывались от учета, преступники уводились от ответственности. Называется это нарушение статьи 13 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод – «отсутствие эффективных средств правовой защиты перед национальными властями».

Или Европейский Суд такие нарушения наших правоохранителей придумывает, заходясь в ненависти к России?
Журналисты против юриста – все равно что плотники против столяра, особенно если этот юрист – недавний президент …

Порадовался сегодня за нашу юридическую профессию, наблюдая, как премьер Медведев обвел вокруг пальца интервьюеров с телеканалов. По двум вопросам.

Во-первых, он обосновывал возврат в Уголовный кодекс клеветы, которая была за полгода до этого декриминализирована по его же инициативе. Объяснив это тем, что законодатели его убедили: клевета должна наказываться в уголовном порядке. Не сажать, но штрафовать.

Интервьюерам бы спросить: почему для распространителя недостоверных сведений недостаточно гражданской ответственности?..

Должен сказать, что декриминализация клеветы, которая была проведена — ее на протяжении доброго десятка лет добивались и правоведы, и все журналистское сообщество. Чем отличается клевета как преступление от гражданского правонарушения, то есть распространения о ком-либо ложных сведений? Отличается она только одним, а именно виной в форме заведомого умысла. То есть для того, чтобы признать распространение сведений, порочащих честь, достоинство или деловую репутацию гражданина преступлением, нужно доказать, что он распространял эти сведения, твердо зная, где правда, а где ложь, либо просто это выдумал, без каких-либо оснований.

В чем всегда заинтересован потерпевший от клеветы – конкретный гражданин? Во-первых, в возвращении доброго имени, что достигается публикацией опровержения в СМИ. И второе – компенсацией перенесенных им нравственных и психологических страданий, то есть морального вреда.

Обе эти санкции, которые полностью удовлетворяют гражданина, содержатся в гражданском праве. Опороченному человеку вообще ничего не прибавляется от того, что штраф идет в карман государства. Поэтому все больше и больше стран удалили клевету из уголовного кодекса. По той причине, что сатисфакция полностью достигалась гражданско-правовыми мерами.

Тогда как уголовно-правовая клевета – это деяние, которое содержит повышенный риск злоупотребления, ничего абсолютно не прибавляя потерпевшей стороне в плане удовлетворения.

Хочу отметить, что на протяжении длительного времени были многочисленные случаи, когда с помощью вот этого деяния фактически парализовывались СМИ. Почему? Да потому, что если деяние содержится в УК, то на этом основании можно возбудить дело, провести обыск и изъять, по нашей практике, все что угодно. Вот почему дела о клевете – они единичны, ведь доказать заведомость чрезвычайно тяжело. В суде такие дела появлялись буквально несколько раз в году по всей стране. Да и то с явной политической подкладкой. За заведомость выдавалось простое несоответствие сведений – действительности. Расследования в отношении журналистов, СМИ – парализовывали, повторюсь, деятельность прессы.

По этой причине такой норме, которая не сулит никаких определенных позитивных результатов, но сопряжена с повышенным риском злоупотребления ею – такой норме в законодательстве не место.

Возвращаясь к Медведеву. Об этих очевидных для правоведов вещах он умолчал. А интервьюеры это умолчание проглотили. Тоже молча.

Второй момент – это закон об НКО, «иностранных агентах». Медведев сказал: в гражданском праве ведь есть понятие «агента», есть агентский договор, есть понятие торгового, страхового агента, есть агентирование, поэтому к этому, мол, надо относиться совершенно спокойно.

Правильно! Но только, знаете, закон об НКО – это не гражданское право. Это публичное, государственное право. И понятно, что играют еще и законы русского языка, ведь за словосочетанием «иностранный агент» закрепилась совершенно точно коннотация отрицательная, это фактически государственный изменник, это человек, который действует во вред государству.

«Иностранный агент» — это может быть применимо к представителям зарубежных, международных фирм, которые преследуют свои интересы в бизнесе. Но это совершенно другое. Наши законодатели, которые владеют русским языком, не могли не осознавать, что это клеймо. Которое они решили поставить на некоммерческих организациях, получающих гранты из-за рубежа.

Короче, совершенно неубедительно это было, сегодня. В данном случае журналисты, не будучи юристами, оказались как плотники супротив столяра.

А я в очередной раз подумал о пользе юридических познаний.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире