ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

23 мая 2017

F

  Юрий Мациевский, Национальный университет «Острожская академия», Украина

С  провозглашением независимости ни одно правительство в Киеве не было полностью авторитарным или полностью демократическим. Хотя многие государства региона попали в ловушку авторитаризма, Украина оказалась в ловушке политической гибридности. Достаточно свободные выборы способствуют приходу новых игроков к  власти, но неформальные политические практики сохраняют своё влияние, а  пирамиды власти восстанавливаются.

Три года, прошедших с момента революционной смены власти, достаточный срок, чтобы оценить новую политическую динамику Украины. Мы видим, что внутренние враги Украины вновь  оживились: политическая коррупция, тайные договорённости и рентоискательство подрывают успех начавшихся реформ. Чтобы помочь Украине вырваться из этого состояния, необходимо корректное представление о её постреволюционных политических и институциональных ограничениях. Важной предпосылкой прогресса является то, будет ли институциональное ядро гибридного режима Украины по-настоящему демонтировано.

Динамика режима

Один из  основных политологических подходов к пониманию динамики режима использует понятия  «демократические прорывы» и  «автократические повороты» в качестве главных объяснительных переменных. В  фокусе внимание здесь игроки, смена которых должна указывать на сохранение, или изменение вектора режимных трансформаций. Игроки важны, но не менее важными являются принятые ими правила игры. Настоящая смена режима происходит тогда, когда к власти приходят новые игроки, и эти игроки принимают новые правила игры.

Согласно основным индексам демократизации, начиная с  середины 1990-х и до сих пор, политический режим в Украине остаётся «гибридным», т.е. таким, где происходят соревновательные выборы, но верховенство права ограничено[1]. Политические циклы 2004 и 2014 годов позволили новым игрокам войти в политику, но новые правила так и не были приняты. То, что часто трактовалось как демократические прорывы в Украине, в  сущности, сводилось к замене одной группы рентоискателей на другую. Неформальные правила и практики постоянно подрывают формальные процедуры. Поэтому политическую гибридность можно рассматривать как институциональную ловушку. Такой подход, по-видимому, лучше способен объяснить тупики реформ в Украине, а также политическую динамику в большей части Евразии. В оставшейся части работы я  обсуждаю изменения в формальных и неформальных институтах и структуре элит Украины происходящих после революции 2014 года.

Пирамиды власти

Однополярная пирамида власти (single pyramid system) – это та, где вся власть сосредоточена в руках одного субъекта. Такая система сложилась в Украине во время президентства В. Януковича. После его бегства из страны в феврале 2014 года в парламенте сформировалось новое большинство. 22 февраля 2014 года это большинство избрало Александра Турчинова председателем парламента, а на следующий день парламент назначил его исполняющим обязанности президента Украины. 27 февраля новая парламентская коалиция назначила Арсения Яценюка премьер-министром с задачей создания «правительства национального единства». Таким образом, поддержанный парламентским большинством дуумвират Турчинов-Яценюк (оба представители партии Юлии Тимошенко ВО «Батькивщина» (Отчизна), оказывал решающее влияние на все процессы принятия решений в  Украине, хотя сама Тимошенко была фактически изолирована от власти своими «союзниками»[2].

Эта постреволюционная пирамида просуществовала четыре месяца, от момента бегства В. Януковича в Россию до досрочных президентских виборов, состоявшихся в  мае 2014 года. В течение этого времени лидеры прежней официальной оппозиции – Яценюк-Турчинов из «Батькивщины», Олег Тягнибок из «Свободы» и Виталий Кличко из «УДАРа» торговались между собой за ключевые государственные должности. Результатом договорённостей стало то, что УДАР, официально не принимавший участия в формировании правительства, получил несколько важных должностей, включая пост заместителя министра юстиции, пост главы Службы безопасности, руководителя Службы внешней разведки и глав не менее пяти областных государственных администраций. Предполагается, что эти назначения были предложены в обмен на то, что Кличко не баллотировался на пост президента и  поддерживал Петра Порошенко в его предвыборной кампании.

В первом правительстве А. Яценюка (февраль-декабрь 2014 года) партия «Батькивщина» получила должности первого вице-премьера, пяти министров и глав семи областных государственных администраций. «Свобода», в свою очередь, получила должности вице-премьера, генерального прокурора, главы государственного агентства земельных ресурсов, трех министров и глав шести областных администраций. Украинский журналист и парламентарий Сергей Лещенко написал об этом так: «Должности раздают по квотному принципу, который не оглашён никому в стране».

Формально новые законодатели предприняли шаги, чтобы сменить президентско-парламентскую форму правления на  премьер-президентскую, подобную той, что существовала в Украине в 2005-2010 годах. То, что произошло на самом деле, можно определить как переход от  «однополярной пирамиды» к системе «конкурирующих пирамид».

Несмотря на увеличение числа игроков, торгующихся за долю во втором правительстве А. Яценюка (декабрь 2014 года  — апрель 2016 года), принцип назначений остался тем же. Это привело к тому, что «квота Евромайдана», первоначально отдана лидерам Майдана, была фактически ликвидирована новыми участниками «торгов». Примечательно, что оба правительства А. Яценюка были «моложе» всех предыдущих (средний возраст составил 38 лет), и выглядели более профессионально – только два министра во втором правительстве не владели английским. Однако принцип формирования правительства указывает на  то, что старые привычки умирают медленно.

Принцип квот, впервые замеченный ещё в 2002 году при формировании первого правительства В. Януковича, до сих является основным принципом назначений на государственные должности в Украине. В отличие от конкурсных номинаций, основанных на квалификации и  профессионализме кандидата, квотные назначения предполагают лояльность к  вышестоящему руководителю. Если случается, что аутсайдер получает назначение, то он или она не может преобразовать систему. Опыт Павла Шеремета, Айвараса Абрамавичуса, Наталии Яресько и Михаила Саакашвили наглядно это иллюстрирует.

Так, отставка А. Абрамовичуса с поста министра экономического развития во втором правительстве А. Яценюка обнажила скрытое противостояние между президентом и премьером за контроль над важными государственными предприятиями и борьбу между реформаторами и рентоискателями. Эта отставка спровоцировала политический кризис, который президент, премьер и лидеры влиятельных политико-экономических групп (ПЭГ) решили путем переформатирования правительства, заменив А. Яценюка на близкого к президенту В. Гройсмана. Результатом нового консенсуса стало появление «стратегической восьмёрки» – неформальной группы наиболее влиятельных игроков украинской политики. Появление «теневого политбюро» стало ответом украинских элит на новые вызовы (давление со стороны Запада и войну с РФ на Донбассе) с целью сохранения контроля над источниками ренты.

Несмотря на рост неформального влияния президента на исполнительную, законодательную и судебную власть, часть ресурсов он вынужден уступать влиятельным политическими и экономическими игроками. Одним из примеров неформальных соглашений является национализация Приватбанка, крупнейшего частного банка в Украине. Банк перешёл в собственность государства в обмен на непризнание государством выведения 2 млрд. долларов главными акционерами банка – Игорем Коломойским и  Геннадием Боголюбовым. Таким образом, главная линия противостояния в  современной Украине проходит между группой крупных политических и экономических игроков, с одной стороны, и реформаторами в парламенте, независимыми СМИ и  гражданским обществом – с другой.

Вопреки внешним и внутренним угрозам, новый олигархический консенсус оказался таким же  хрупким, как и прежние неформальные соглашения. Его недолговечность свидетельствует, как минимум, о трёх вещах. Во-первых, перед лицом как внешних, так и внутренних вызовов правящая коалиция Украины пытается скорее сотрудничать, чем бороться. Однако, в отличие от различных «элитных пактов» по  поводу реформ, достигнутых в Центральной и Восточной Европе, украинские элиты всеми силами пытаются сохранить систему, позволяющую извлекать ренту даже во время войны. Во-вторых, стремление к рентоискательству препятствует достижению, какого-любого долгосрочного элитного компромисса, что усложняет выбор «игры по  правилам». Недавняя вспышка между П. Порошенко и мэром Львова Андреем Садовым, фракция которого в парламенте необходима для сохранения видимости коалиции, показывает, как «потенциальные партнеры» легко превращаются в противников, когда речь идет о власти и источниках ренты. В-третьих, конкуренция будет обеспечивать политическую динамику и малую вероятность формирования моноцентричной вертикали власти времен В. Януковича. Порошенко, как и его предшественники, пытается создать однополярную пирамиду, но давление изнутри и  извне страны вынуждает его полагается на «партнеров».

В этом отношении президентство П. Порошенка отличается от президентства В. Януковича, который руководил с помощью «Семьи», а также и от президентства В. Ющенка, который вовлёкся в противостояние с  Ю. Тимошенко. При благоприятных обстоятельствах, например, экономической конъюнктуре, способствующей возобновлению экономического роста, ослаблении западного давления в отношении реформ и / или в случае замораживания конфликта на Донбассе – режим Порошенко может напоминать президентство Л. Кучмы в  части построения полицентричной клиентелистской сети.

Клиентелизм и ротация элит

В системе конкурирующих пирамид никто из игроков не может выстроить единую сеть, что ставит борьбу за доминирование во главу угла системы. Так, после вступления в должность П. Порошенко занялся строительством собственной сети, расшатывая дуумвират Турчинова-Яценюка. В течение года президент уволил 22 из 24 глав областных государственных администраций, назначенных А. Турчиновым. Клиентелизм в форме лояльности-фаворитизма остался весомым фактором назначений на  государственные должности.

Комментаторы и журналисты описали этот процесс как «приход винницкого клана в столицу» (Винница – родной город П. Порошенко). Так, бывший мэр Винницы, Владимир Гройсман, сначала стал главой парламента, а  затем и премьер-министром. Давний друг и бизнес-партнёр президента Игорь Кононенко стал заместителем главы фракции «Блока П. Порошенко» в парламенте, а ещё один из бизнес-партёров – Борис Ложкин стал главой президентской администрации. Провалом клиентелистской кадровой политики Порошенко наблюдатели ещё в сентябре 2014 года назвали назначение В. Гелетея министром обороны и В. Гонтаревой – главой Нацбанка.

Между тем сеть А. Яценюка, включающая главу Совета национальной безопасности и обороны (Александра Турчинова), министра внутренних дел (Арсена Авакова), главу фракции «Народного фронта» в парламенте (Николая Мартыненко) и, якобы, противостоящих президенту олигархов (как Игорь Коломойский) продолжает функционировать даже после отставки Яценюка с должности премьер-министра.

Циркуляция элит в Украине никогда не  вела к их подлинному обновлению. Ни в 1991 году, ни в 2005 году рентоискатели не были заменены настоящими реформаторами. До начала 2000-х годов в парламенте доминировали коммунисты. Эта группа была частично отодвинута и частично поглощена новой олигархией. Во время регулярных электоральных циклов циркуляция элит происходила путём репродукции, а во врямя кризисов (1991 или 2004 г.) – путём квази-замещения. Если за критерий обновления элит взять процент тех, кто в своей деятельности преследует общественные, а не частные (партийные) интересы, то есть является реформатором, а не имитатором реформ, то обновление произошло лишь в меньшей части депутатского корпуса. Несмотря на то, количественные обновлене парламента составило 56% (из 423 депутатов), мой анализ голосований указывает на то, что количество истинных реформаторов составляет менее ста депутатов. Для возвращения страны на путь устойчивого развития необходимо чтобы количество реформаторов в парламенте составило не  менее 50% от общего числа депутатов.

Основатель инвестиционного банка Dragon Capital в Украине, Томас Фиала, однажды заявил что и Яценюк, и  Порошенко продавали места в своих партийных списках за 3-10 миллионов долларов. Похожее утверждение сделал бежавший из страны Александр Онищенко, бывший парламентский брокер Порошенко. Он утверждает, что заплатил 6 миллионов долларов, чтобы попасть в партийный список Порошенко. Если две две трети членов укринского парламента являются миллионерами, то в их интересах сохранение, а не изменение существующей системы. С одной стороны, подлинное обновление элит было заблокировано самими депутатами, которые сохранили смешанную избирательную систему. С другой стороны, активистам Евромайдана не удалось сформировать партию реформаторов, способную получить большинство в парламенте.

В исполнительной и административной ветвях власти обновление элиты было более существенным, хотя качество управления не улучшалось. Не смотря на то, что Партия регионов В. Януковича формально отстранена от власти, 29 из ее бывших членов прошли в  парламент под флагом «Оппозиционного блока» (фракция «Оппозиционного блока» в  парламенте состоит из 42 депутатов), а 17 – по спискам «Блока Петра Порошенко». В целом в парламент прошли 64 депутата, голосовавших в январе 2014 г. за «законы о диктатуре», и еще 37 фигурантов журналистских расследований.

В предыдущем парламенте было семь «семейных кланов», состоящих из родственников и «клиентов» нескольких бизнесc-групп во  главе с «Семьей» В. Януковича. По крайней мере, 55 депутатов бывшего парламента (12%) имели родственников в Раде или в органах исполнительной власти. К сожалению, новый парламент не очистился от непотизма, коррупции и  клиентелистских связей. Так, Алексей Порошенко, Ирина Луценко, не говоря о  клане Виктора Балоги, попали в парламент благодаря родственным связям. Таким образом, в Украине мы наблюдаем повторяющуюся динамику «нового вина в старых мехах», которая препятствует «перезапуску» системы.

Заключение

В Украине прошли относительно свободные президентские и парламентские выборы, которые легитимизировали прибаваные новых людей во власти. Однако подлинного обновление элит не произошло, а старый кодекс их поведения способстувет сохранению институционального ядра режима. Неформальные практики – клиентелизм, коррупция и квотные назначения сохраняют своё влияние в условиях системы конкурирующих пирамид, а политическая конкуренция за источники ренты препятствует выработке устойчивого элитного соглашения.

Институциональное ядро гибридного режима Украины остаётся прежним даже после революции 2014 года. Этот факт представляет вызов доминирующим в политической науке представлениям о динамике режимов. В русле предложенного объяснения западная политика в отношении Украины должна преследовать три цели. Во-первых, сторонники Украины должны уделить приоритетное внимание инициативам, направленным на демонтаж неформального институционального ядра гибридного режима Украины (давление с целью введения прозрачной системы электронных деклараций для государственных чиновников является хорошим началом). Во-вторых, Запад должен способствовать долгосрочному институциональному строительству, а не краткосрочной финансовой стабилизации. И  в-третьих, он должен пересмотреть свое отношение к руководству в Киеве и больше внимания уделять поддержке низовых инициатив, требующих завершения реформ в  Украине.

Оригинал: ПОНАРС Евразия


[1] См. например, индексы демократизации Украины Freedom House с середины 1990-х годов до 2016 года.

[2] В преддверии досрочных парламентских выборов группа влиятельных политиков во главе с А. Яценюком и А. Турчиновым в конце августа 2014 года вышла из партии «ВО Батькивщина». На октябрьских выборах 2014 года новый политический проект Яценюка и Турчинова «Народный фронт» получила 82 места, а «ВО Батькивщина» только 19 мест (потеряла 93).

Для Грузии вступление в силу Соглашения об ассоциации с ЕС летом 2016 года было ключевым моментом укрепления ее стратегических связей с Европой. Ослабляя торговые барьеры и продвигая демократические реформы, это соглашение несомненно является важной вехой грузинской внешней политики и политики государства в сфере безопасности. Однако, хотя чиновники в Тбилиси и говорят о необратимости европеизации Грузии, в некоторых странах ЕС сохраняется скептицизм в ее отношении, замедляющий евро-атлантическую интеграцию страны и умеряющий ее европейские амбиции. Вместо перекладывания ответственности за это на европейцев, Грузии следует признать, что в течение последнего десятилетия она приложила меньше усилий для налаживания связей с европейскими партнерами по сравнению с тем, что было сделано для укрепления аналогичных связей с США. Хотя Соединенные Штаты очень важны, Тбилиси следует быть активнее по отношению к ряду стран-членов ЕС, чтобы помочь им преодолеть любые сохраняющиеся сомнения. В частности, Грузия должна укреплять свои связи с Германией — страной, к чьему голосу в наибольшей степени прислушиваются в европейских делах.

Два образа Германии: надежный партнер и разрушитель надежд

Грузия по собственному опыту знает, как чувствует себя Украина под российским давлением, и потому в Тбилиси благожелательно относятся к стремлению Берлина положить конец конфликту в Донбассе. Канцлера Ангелу Меркель в сентябре 2017 года ожидают новые выборы, в то время как приход к власти в США новой администрации, по всей видимости, знаменует собой более изоляционистскую глобальную политику. Следовательно, в связи с возможным «уходом» США из региона, для Тбилиси было бы разумным уделять больше внимания германским восприятиям и предпочтениям.

На протяжении двух веков Грузия и Германия имели друг с другом очень крепкие культурные, экономические и политические связи. В этом году Грузия будет отмечать 200-летие появления немецких поселений на своей территории. Германия была первой европейской страной, признавшей Грузию после обретения ею независимости и открывшей в Тбилиси свое посольство. Во время гражданской войны в Грузии, произошедшей в период распада Советского Союза, Германия оказалась одной из первых стран, направивших гуманитарную помощь и поддержавших послевоенное восстановление. В период нахождения Эдуарда Шеварднадзе на посту президента отношения были особенно тесными. Сыгравший заметную роль в объединении Германии бывший министр иностранных дел СССР Э.Шеварднадзе имел особые отношения с тогдашними немецкими лидерами Гельмутом Колем и Гансом-Дитрихом Геншером. Берлин оказывал последовательную поддержку Грузии и солидаризировался с ней после российской агрессии 2008 года, а также в процессе переговоров, подписания и ратификации Соглашения об ассоциации Грузии с ЕС.

Как Германия, так и США были главными международными гарантами суверенитета Грузии в течение двух последних десятилетий. Германия является шестым крупнейшим торговым партнером Грузии и заинтересована в диверсификации своих энергетических маршрутов, включая транспортно— энергетический коридор Восток-Запад. Также не стоит недооценивать интерес Германии к инвестиционной среде в Грузии. В 2015 году германо-грузинский товарооборот составил порядка 480 млн долл. Грузия часто была реципиентом значительных объемов прямых иностранных инвестиций (ПИИ) из Германии (см. График 1).

График 1. Прямые инвестиции Германии в Грузию (долл. США, 1997-2016 гг.)

Источник: Национальный комитет статистики Грузии

По мере укрепления двусторонних отношений на высшем уровне, предполагалось, что торговые связи трансформируются в стратегические отношения подобные американско-грузинскому партнерству. Ожидалось, что Германия станет политическим покровителем грузинского стремления к евро-атлантической интеграции, однако этого не произошло. После ухода Шеварднадзе из грузинской политики, связь между Тбилиси и Берлином ослабела. Как оказалось, двусторонние отношения основывались главным образом на личных отношениях и никогда не подвергались осмысленной институционализации. В итоге, хотя хорошие рабочие контакты формально поддерживались, грузинско-немецкие политические отношения последних лет оказались неустойчивыми, и при этом обе стороны подвергались серьезному давлению со стороны России.

Ухудшение двусторонних отношений на фоне российско-грузинского конфликта

Начиная с 2005 года, в условиях грузинско-российского противостояния связи Германии с Грузией пришли в заметный упадок. Этот упадок был сильным, но отнюдь не внезапным. Грузинская «революция роз» во главе с получившим мощную поддержку от американской администрации Дж. Буша Михаилом Саакашвили, радикально изменила конфигурацию грузинской внешней политики, проводя более идеологизированный и менее прагматичный курс.

При Саакашвили Тбилиси ориентировался на США, запустив отношения с европейскими партнерами, включая Германию. Грузинское руководство совершило стратегический просчет, решив, что если снискать поддержку США по вопросу об интеграции Грузии в НАТО, то остальные западные союзники последуют примеру Вашингтона и автоматически поддержат заявку Тбилиси. Однако саммит НАТО в Бухаресте в 2008 году обнажил этот просчет. Германия и Франция оказали давление на другие страны Альянса с тем, чтобы те отказались от принятия Плана действий по членству в НАТО для Грузии, тем самым по сути, блокируя вступление последней в альянс. В то время как Берлин обосновывал необходимость такого шага потребностью в ослаблении напряженности в отношениях с Россией, отказ Европы, возможно, придал России смелости вторгнуться в Грузию, поскольку сделал очевидной нерешительность Запада.

Ошеломленное молчание Берлина по поводу войны в Грузии было сильным ударом по двусторонним отношениям и по трансатлантическим амбициям Тбилиси. Берлин не только отказался наказывать Москву за военную агрессию, но и выдвинул названную им «партнерством для модернизации» инициативу всего лишь через несколько недель после незаконного признания Россией сепаратистских регионов Грузии. Поскольку общественное мнение в Германии склонялось к российской версии событий, Грузия восприняла действия Берлина как умиротворение неоимперских инстинктов Москвы. В Тбилиси, конечно, осознавали, что немецкие политики и деловые люди имели тесные отношения с Россией и не хотели отказываться от выгодных возможностей ее рынков, и что эти аспекты для Берлина были более важными, нежели крошечная страна у Черного моря, уровень проевропейской ориентации которой представлялся неясным.

После российско-грузинского конфликта двусторонние отношения пострадали в результате ошибочного восприятия поведения друг друга. Грузия рассматривала Германию в качестве колеблющегося партнера или даже спойлера, чья политика частично определялась приоритетом «Россия прежде всего». Около 30% поступающего на немецкий рынок природного газа импортируется из России. Принятое в 2005 году бывшим германским канцлером Герхардом Шрёдером решение об участии Газпрома в проекте Нордстрим (трубопровода между Россией и Германией) продемонстрировало ориентацию Берлина на Москву, вынуждая Грузию еще активнее задаваться вопросом о надежности Германии как стратегического партнера. Более того, скептическая позиция Берлина по вопросу о расширении НАТО укрепила представление грузинских элит о том, что никто в Европе не готов к риску войны с Россией ради трансатлантических устремлений Грузии, хотя либеральные реформы М.Саакашвили и были приняты там хорошо.

С приходом к власти в 2012 году политической коалиции «Грузинская мечта» двусторонние отношения стали более стабильными. Прагматическая политика «Мечты» и ее менее конфликтный подход к России лучше сочетались со стратегическими интересами Берлина. Новое грузинское правительство также поддерживало стратегическое партнерство с Соединенными Штатами, но при этом полагало, что в конечном итоге Грузии следует вступать в ЕС и потому стало проводить более европоцентричную внешнюю политику. Вследствие этого, грузинско-германские связи стали более интенсивными, включая визиты на высоком уровне.

Углубляющиеся отношения Грузии с Германией имели особое значение в контексте реализации Соглашения об ассоциации с ЕС и пакета мер усиленного сотрудничества, который наконец был предложен НАТО. Однако именно Германия, как сообщают, была инициатором решения отложить соглашение об облегчении требований к поездкам в Шенгенскую зону для граждан Грузии. Даже несмотря на то, что Грузия выполнила все технические требования Еврокомиссии, Германия сослалась на всплеск преступности как на обоснование необходимости задержки[1]. Это привело к снижению доверия к Германии среди граждан Грузии и в целом к росту евроскептицизма в стране.

Движение вперед: управление ожиданиями

Поддержка Германией Грузии очень важна для интеграции последней в ЕС и НАТО. Грузинским элитам еще предстоит наладить более тесные связи с немецкими политиками. Хотя Тбилиси стремится к более тесным отношениям с Германией и желает обрести полноправное членство в ЕС и НАТО, остается неясным то, готов ли Берлин взять на себя роль актора, активно поддерживающего грузинские устремления. 21 мая 2015 года Меркель заявила в Бундестаге, что «Восточное партнерство» «не является инструментом политики расширения ЕС», также добавив, что ЕС не стоит провоцировать в этом отношении ложные ожидания у своих восточных партнеров.

В то время как Германия принципиально не возражает против вступления Грузии в НАТО, у Берлина нет четких представлений относительно стратегических устремлений Грузии по присоединению к западным институтам. Ввиду того, что Германия сохраняет неуверенность в отношении евро-атлантического будущего Грузии (особенно в том, что касается предоставления Грузии Плана действий по членству в НАТО), ее больше устраивает поддержка устойчивого экономического развития в Грузии и ее долговременной европеизации через различные проекты.

Евро-атлантическая интеграция является краткосрочной задачей Тбилиси. Долгосрочное стратегическое решение о сближении с ЕС и НАТО является для Грузии незыблемым и имеет существенную поддержку населения (опросы Национального демократического института показывают, что установление более тесных связей с ЕС поддерживают порядка 72% жителей Грузии). Кроме того, грузинское руководство высоко ценит постоянную поддержку Германией Миссии наблюдателей ЕС, учитывая, что Россия не дает этой миссии доступа в отделившиеся регионы Грузии. Тбилиси ожидаетрешительной поддержки инициатив нормализации отношений с Россией, однако не за счет компромисса по территориальной целостности и суверенитету страны. Помимо прочего, после в целом успешного процесса либерализации визового режима с ЕС, жители Грузии ожидают, что они смогут получить доступ на рынок труда Евросоюза, поскольку он представляет собой ключевую возможность для быстрого улучшения жизни обычных граждан Грузии.

Заключение

Внимание и поддержка со стороны Германии играют важную роль в процессе европеизации Грузии. Вместе со своими европейскими партнерами Берлин создает неопределенность относительно Грузии, занимая несколько неясную позицию по поводу европейских перспектив для нее. В то же время, грузинское правительство, мозговые тресты и научные сообщества, по большей части, ориентируются на Европу. Следовательно, Тбилиси стоит уделять больше внимания связям с Берлином, подвергать осмыслению причины сопротивления Германии/Европы, и предлагать решения, которые бы повышали статус Грузии в списке внешнеполитических приоритетов ЕС. Хотя пока еще неясно, какую политику новая американская администрация будет проводить в отношении постсоветских стран, мощная трансатлантическая поддержка могла бы стать ключевым фактором возрождения немецко-грузинского стратегического партнерства. Если новая американская администрация очень желает разделить бремя разрешения глобального кризиса, она могла бы передать часть задач на аутсорсинг Германии как своему самому важному партнеру в Европе, побуждая Берлин играть ведущую роль в таких сферах, как проект европеизации Грузии. Грузинское общество рассматривает меняющуюся немецкую политику в отношении России как становящуюся более реалистичной и считает, что мощная поддержка Германией западных устремлений Грузии существенна если не жизненно важна для будущего их страны.


[1] СМИ отмечали, что причина, по которой Берлин держал Грузию на расстоянии, заключалась в миграционном кризисе и в криминальное активности (кражах) выходцев из Грузии в Германии.

  Анар Валиев, Университет ADA, Баку

Неожиданный результат британского референдума по Брекзиту существенно изменил настроения в Азербайджане относительно будущего сотрудничества с ЕС. Великобритания является крупным инвестором в  азербайджанскую экономику, а в самом Евросоюзе она всегда была сторонником более тесного сближения с Баку. Лондон выступал в роли европейского адвоката предлагаемых Азербайджаном инициатив, в т.ч. строительства газопровода Баку-Джейхан в Турцию и Европу, а также еще нескольких крупных проектов. При этом британские интересы в Азербайджане позволяли Баку более эффективно продвигать свои собственные интересы в Евросоюзе, а также помогали в принятии проазербайджанских резолюций и заявлений ЕС по вопросу Нагорного Карабаха. Конечно, британское решение о выходе из Евросоюза не означает, что Баку перестанет сотрудничать с Брюсселем. Однако после потери Лондона в качестве крупного игрока и сторонника Азербайджана в ЕС, Баку станет сложнее заручаться поддержкой Евросоюза по целому ряду проектов. Каких потенциальных экономических, политических и культурных потерь следует ожидать Баку из-за Брекзита?

Политические последствия

Брекзит послал обнадеживающий сигнал сепаратистским движениям по всей Европе. К примеру, Шотландия призвала к проведению нового референдума о независимости. Баку внимательно наблюдал за шотландским референдумом 2014 года, опасаясь, что в случае победы сторонников отделения от  Великобритании начнется цепная реакция по всей Европе, способная ослабить позиции Азербайджана по проблеме «сепаратизма» в Нагорном Карабахе. Пока-что большинство стран Европы не изменили своей политики по карабахскому вопросу; они продолжают придерживаться принципа территориальной целостности, полагая, что он имеет преимущество над принципом самоопределения. Тем не менее, в Баку остаются определенные опасения. Кроме того, столкновения с Арменией из-за Нагорного Карабаха в апреле 2016 года показали, что в регионе еще сильны позиции ястребов, которые выступают за военное решение и могут попытаться протолкнуть такое решение в случае, если поддержка нынешнего статуса-кво со  стороны ключевых игроков пойдет на спад.

Существует также вероятность того, что ЕС сконцентрируется на своих внутренних проблемах и оставит всякие попытки распространить свое влияние на восток. Отношения между Баку и Брюсселем в последнее время довольно теплые (по крайней мере по ряду вопросов). Однако скепсис некоторых членов Евросоюза по поводу сотрудничества со странами за пределами ЕС может привести к  развороту европейской политики в данной сфере. В частности, инициатива «Восточное партнерство» (стартовавшая в 2009 году и с тех пор особых успехов не  добившаяся) может стать еще более проблематичной. Данную инициативу может подстерегать опасность и с обратной стороны: некоторые из «восточных партнеров»  — в т.ч. Азербайджан – довольно скептически относятся к институтам ЕС, наблюдая за неспособностью Евросоюза справиться со своими внутренними проблемами (миграционный кризис, долговой кризис, и т.д.).

Экономические последствия

Британским компаниям принадлежит важная роль в экономике Азербайджана. В частности, Бритиш Петролеум является ведущим партнером во всех основных нефтяных проектах. Великобритания занимает второе место по инвестициям в прочие отрасли азербайджанской экономики; на ее долю приходится до 16 процентов всего портфеля иностранных инвестиций. С участием британского капитала в Азербайджане было создано 473 компании. В 2014 Британия инвестировала в Азербайджан 153,3 миллиона долларов и экспортировала товаров и  услуг на 1,2 миллиарда. Всего же за последние 25 лет британские инвестиции в  экономику страны составили около 25 миллиардов долларов.

Нет никаких особых оснований опасаться, что из-за Брекзита сократится количество британских компаний, работающих в Азербайджане, или резко упадет объем двусторонней торговли. На самом деле британские инвестиции в  азербайджанскую экономику могу даже вырасти, если Британия начнет терять свои позиции на других европейских рынках. В этой связи от Брекзита не стоит ожидать негативного влияния на торговлю и экономические отношения между Лондоном и  Баку. Проблема скорее заключается в том, что интерес к экономическому сотрудничеству с Азербайджаном может упасть со стороны Евросоюза. В особенности это относится к масштабной и долгосрочной европейской инициативе создания транспортного коридора с востока на запад. За последние 10 лет Баку инвестировал миллиарды долларов в строительство коммерческой инфраструктуры и в транспортные проекты, чтобы застолбить за собой роль выгодного для бизнеса связующего звена между Средней Азией, Южным Кавказом и Европой. Понимая, что его запасы нефти и газа постепенно истощаются, Азербайджан стремится диверсифицировать свою экономику и превратиться в многоцелевой экономический хаб, важная роль в работе которого будет принадлежать европейскому направлению.

В своем регионе Азербайджан считается ключевой страной для многих интеграционных проектов. В настоящее время Баку играет важную роль сразу в трех интеграционных инициативах: ЕС, ЕврАзЭС, и недавно стартовавшем китайском проекте «Один пояс и один путь». Баку возлагал большие надежды на  коридор «Восток-Запад» в плане обеспечения доступа к огромному рынку Евросоюза. К примеру, в начале августа 2015 года по этому маршруту в недавно построенный бакинский международный морской торговый порт пришел первый контейнер. Маршрут длиной более 4000 км был преодолен всего за 6 дней, что является рекордно коротким сроком. Это событие ознаменовало начало новой эры в региональных транспортных связях. Помимо Азербайджана, основными участниками проекта были Китай и Казахстан. Проект продемонстрировал Пекину, что по маршруту «Шелкового пути» грузы из Китая могут добираться до Европы намного быстрее, чем морским путем или через территорию России. И Казахстан, и Азербайджан стремятся заинтересовать Пекин в использовании своей инфраструктуры для китайского экспорта. По оценкам азербайджанского правительства, к 2020 году по данному маршруту будет ежегодно проходить 300-400 тысяч контейнеров, принося операторам маршрута миллиардные доходы.

Однако теперь участие в этом важнейшем транспортном проекте Евросоюза оказалось под вопросом. Доля стран ЕС во внешней торговле Азербайджана составляет 46,96%, что намного больше, чем доля любого другого экономического партнера Баку. В настоящее время на ЕС приходится 31,92% азербайджанского импорта и 59,1% экспорта. Однако с выходом Лондона из  институтов ЕС Азербайджану станет намного сложнее лоббировать свои газопроводные и другие транспортные проекты, соединяющие страну с европейским рынком.

Культурные последствия

Великобритания пользуется огромным влиянием в Азербайджане и  на Южном Кавказе в целом. Помимо фактора английского языка, британские университеты являются магнитом для азербайджанских студентов. Около 570 студентов из Азербайджана либо уже получили образование в Британии, либо учатся там по программам, спонсируемым азербайджанским правительством. Сотни других студентов поступили в британские университеты по иным каналам. Пока сложно предсказать, как на это все повлияет Брекзит. Однако многие опасаются, что теперь азербайджанским студентам станет сложнее учиться в Британии, поскольку многие из них обучались по программам с участием консорциумов европейских университетов (таких, например, как программа Эразмус). После Брекзита подобное сотрудничество может прекратиться. Станет намного сложнее получить финансирование из Евросоюза на любые совместные проекты с участием британских университетов.

Однако наиболее тяжелыми последствия Брекзита могут оказаться в символическом плане. Многие годы доверие азербайджанцев к  институтам ЕС оставалось довольно высоким; большинство населения страны выступало за интеграцию в эти институты. Однако Брекзит стал мощным ударом по  доверию Азербайджана к ЕС, уступающим по своим масштабам разве что последствиям российско-грузинской войны 2008 года. Наблюдая за Брекзитом, многие азербайджанцы видят в нем возможное начало более широкого процесса дезинтеграции, что порождает у них сомнения в целесообразности дальнейшей интеграции своей собственной страны с Евросоюзом. Параллельно с этим процессом происходит становление российского проекта ЕврАзЭС, что еще больше ослабляет проевропейские настроения в Азербайджане — как среди обычных граждан, так и в политической среде.

Выводы и рекомендации

Хотя в целом последствия Брекзита для Азербайджана ожидаются негативные, раздаются и голоса, указывающие на возможные положительные стороны. Некоторые аналитики предсказывают, что Британия станет вести более независимый от ЕС внешнеполитический курс, и что Лондон более активно подключится к решению проблем Южного Кавказа. В частности, Британия может сыграть позитивную и важную роль в разрешении Нагорно-Карабахского конфликта, если в Лондоне решат уделять этому конфликту больше внимания. Кроме того, как уже указывалось, существует вероятность роста британских инвестиций в экономику Азербайджана. Тем не менее, наиболее важное последствие Брекзита – это удар по репутации ЕС как модели интеграции и институтов, которую следует копировать другим странам. При этом уровень доверия азербайджанцев к институтам ЕС уже пережил падение за прошедшие несколько лет в связи с кризисом в Греции. Таким образом, Брекзит грозит стать новым ударом по проевропейской ориентации Азербайджана.

После выхода Великобритании из ЕС Брюсселю нужно будет укреплять сотрудничество с Азербайджаном (и с Южно-Кавказским регионом в целом) по целому ряду вопросов, иначе дальнейшей потери доверия азербайджанцев к  Евросоюзу не избежать. В этой связи положительным сигналом стало принятое в  ноябре 2016 года решение Европейского совета дать Европейской комиссии и  Верховному представителю ЕС по иностранным делам и политике безопасности мандат на ведение переговоров с Азербайджаном (от имени ЕС и его членов) о заключении всеобъемлющего соглашения. Новый документ призван заменить подписанное в 1996 году соглашение о партнерстве и сотрудничестве; ожидается, что он будет лучше отражать общие задачи и вызовы, которые стоят перед ЕС и Азербайджаном. Если Евросоюзу удастся быстро нейтрализовать последствия Брекзита (путем налаживания более тесного сотрудничества с Азербайджаном), то негативный эффект выхода Британии из ЕС будет сведен к минимуму. Но если Брюссель станет колебаться и  тянуть время, то Баку рискует быть втянутым в орбиту пророссийского ЕврАзЭС. В  этом случае результаты десятилетий работы Евросоюза по выстраиванию доверительных отношений с Азербайджаном будут сведены к нулю.


Данное исследование финансируется при поддержке Европейской комиссии. Настоящая публикация отражает исключительно взгляды ее автора, при этом Комиссия не несет ответственности за любое возможное использование информации, содержащейся в этой публикации.


Оригинал: ПОНАРС Евразия

Ора Джон Ройтер, Висконсинский университет, США

В 1990-х и начале 2000-х годов отношения между Кремлем и региональными элитами были важнейшим элементом российской политической жизни. Однако по мере рецентрализации федеральной власти с приходом Президента Путина эти отношения постепенно отошли на второй план. Тем не менее, судя по целому ряду недавних событий, российская региональная политика заслуживает пристального внимания аналитиков. Некоторые тенденции в назначениях региональных чиновников — особенно растущее количество недавно назначенных «пришлых» губернаторов, не имеющих тесных связей с возглавляемым ими регионом — могут ослабить способность путинского режима мобилизировать местный электорат. Кроме того, такие недавние реформы, как возврат губернаторских выборов и одномандатных округов на выборах в Госдуму, а также усиление репрессий Кремля в отношении региональных чиновников, могут подорвать единство правящей российской элиты, которое давно является одним из столпов стабильности путинского режима.

Назначения региональных чиновников

Фактически, губернаторы российских регионов назначаются Кремлем, а не избираются на всенародных выборах, еще с 2005 года.[1] С тех пор Кремль отдал работу по мобилизации региональных избирателей на общенациональных выборах на откуп региональным лидерам, вознаграждая тех, кто добивается хорошего результата. Более того, исследования политологов показывают (а кремлевские инсайдеры подтверждают), что оценка работы региональных губернаторов основана преимущественно на том, насколько хорошо им удается мобилизовать голоса за Единую Россию. В такой работе губернаторы хорошо поднаторели, поскольку большинству из них удалось построить мощные политические машины в своем регионе в 1990-х и начале 2000-х годов. Признавая важность работы региональных лидеров на президентских и парламентских выборах, Кремль не спешил менять влиятельных губернаторов после того, как их должность перестала быть выборной в 2004 году. Большинство из них остались на своих местах, а взамен уволенных обычно назначались фигуры, имеющие большое влияние в своем регионе.

Тем не менее, как показано на Рис. 1, доля губернаторов, имевших прочные связи со своим регионом еще до своего назначения, неуклонно падает (хотя пока остается выше 50%). При этом «пришлые» губернаторы обычно назначаются из числа бизнесменов, чиновников федерального уровня или (реже) силовиков. В 2016 году Путин заменил не так уж много губернаторов, однако тенденция назначения губернаторов, не имеющих прочных связей с соответствующим регионом, стала намного более очевидной. Как видно из Рис. 2, назначение губернаторов, ранее работавших вместе с Путиным или под его руководством, пока остается не таким уж частым явлением — однако из восьми губернаторов, назначенных в 2016 году, целых четыре являются прямыми ставленниками Путина и не имеют прочных связей в регионе своего назначения.

То, что Кремль предпочитает назначать своих доверенных лиц, а не региональных политиков, вполне понятно и объяснимо. Политик, чья профессиональная квалификация заключается лишь в близости к основным фигурам из путинского режима, с большей вероятностью сохранит преданность этому режиму в тяжелые времена. А вот политикам, имеющим свои собственные, независимые от режима ресурсы (например, уже существующую политическую поддержку и опору в регионе), намного легче будет гарантировать для себя политическое будущее в случае смены федеральной власти. Некоторые из них теоретически даже смогут сохранить за собой губернаторское кресло. Все это ослабляет их мотивацию сохранять преданность режиму Путина.

Однако такая практика имеет явные недостатки в электоральном плане. Замена популярных местных политиков на присланных из центра назначенцев может подорвать всю мобилизационную стратегию Кремля. Исследования показывают, что Единая Россия обычно получает более высокий результат там, где губернатор является популярной фигурой и имеет прочные связи со своим регионом. Опыт работы в регионе дает ему многочисленные преимущества перед пришлыми назначенцами из центра — в т.ч. лучшую информированность о региональных процессах, установившуюся сеть «клиентов» среди влиятельных региональных фигур, общественную поддержку и связь с местными элитами.

Указанные тенденции совпали по времени с отменой прямых выборов мэров в крупных российских городах. К 2015 году Кремль заменил народно избираемых мэров на своих назначенцев (технократов с весьма ограниченным электоральным опытом) в 66% крупных городов. Кроме того, поскольку выборы в законодательные органы российских регионов стали менее конкурентными, все меньше и меньше пропутинских депутатов в этих органах имеют опыт участия в настоящей выборной кампании.

В результате всех этих процессов становится все более очевидным дефицит электорального опыта у региональных чиновников. В 1990-х и  2000-х годах становление региональных политиков происходило в ходе выборных кампаний, которые зачастую были весьма конкурентными. Должность доставалась тому, кто заручился поддержкой наибольшего числа избирателей благодаря эффективности своей политической машины, личной харизме или умелому ведению предвыборной кампании. После этого Кремль привлекал таких политиков к своим собственным общенациональным кампаниям и ставил их электоральный опыт себе на службу для мобилизации избирателей. Отменив выборность региональных должностей разных уровней (или сделав выборы менее конкурентными) путинский режим взрастил целую когорту региональных чиновников, практически не умеющих мобилизировать электорат.

С 2014 года режим держится на астрономических рейтингах личной популярности Путина — но если эти рейтинги вдруг пойдут вниз, то Москве может стать очень сложно мобилизировать избирателей в регионах. Фактически, эта проблема уже проявилась на выборах в Думу в 2011 году, а явка избирателей на всех выборах последних лет неуклонно падает. Более того, в последнее время режим стремится деполитизировать выборы и не прикладывает особых усилий к обеспечению массовой мобилизации избирателей. Это особенно очевидно в крупных городах, где поддержка режима ниже среднего по стране и продолжает падать. Теперь режим все больше полагается на зависимых от государства избирателей, особенно проживающих в сельских районах. Пропутинские партии все еще получают много мест в региональных законодательных органах, однако их победы выглядят не слишком впечатляюще в силу низкой явки. Пассивность избирателей подрывает саму функцию легитимизации власти, которую призваны выполнять выборы. Более того, из-за низкой явки режим недополучает ценную информацию о географическом распределении и самой природе социального недовольства избирателей.

Единство элит

Две наиболее распространенных причины падения автократических режимов — это раскол в среде правящей элиты и массовые народные волнения. После серии массовых протестов в 2011-2012 году в России основное внимание уделяется именно второй причине. Однако ряд определенных процессов за последние несколько лет указывает на то, что более пристального внимания как раз заслуживает единство элит (или его отсутствие) в российских регионах.

Единство элит всегда было мощнейшей опорой путинского режима. Один из показателей такого единства, которым часто пользуются политические аналитики — это количество оппозиционных кандидатов, которые в прошлом были членами правящей партии. Как видно из Таблиц 1-3, на региональных выборах это количество пока невелико. Тем не менее, данные показывают, что это количество пошло вверх в 2013 году, когда личные рейтинги Путина достигли самой низкой точки за последние годы. При этом элиты в авторитарных режимах, где сохраняется институт выборов, склонны к стадному поведению. Падение популярности главы режима может спровоцировать целый каскад «дезертирства». В 2011-2013 годах путинскому режиму этого удалось избежать, но как только сплоченность российских избирателей и элит вокруг лидера на фоне событий в Украине пойдет на спад, личные рейтинги Путина тоже, скорее всего, возобновят свое падение. Если на этот раз они упадут еще сильнее, чем в 2011-2013 годах, то аналитикам нужно будет отслеживать признаки «дезертирства» среди региональных элит в качестве возможного предвестника коллапса всего режима.

Это особенно важно на фоне недавних событий, из-за которых режиму будет сложнее поддерживать единство элит в будущем. Возврат одномандатных округов на выборах в Госдуму ослабил контроль Единой России над членами своей парламентской фракции. При этом он также играет на руку региональным губернаторам, которые в 1990-х годах укрепляли свои позиции, помогая своим ставленникам избираться в Думу, причем в основном именно по одномандатным округам. На выборах 2016 года эта практика возобновилась с новой силой.

Возврат губернаторских выборов также может подорвать единство элит, особенно в случае обострения кризиса. Кремль удерживает жесткий контроль над выборами губернаторов, а Путин сохраняет за собой право на их увольнение. Это очевидным образом ограничивает губернаторскую самостоятельность. Тем не менее, нынешние губернаторы обладают народным мандатом, т.е. важным самостоятельным ресурсом, которого у них не было с начала 2000-х годов. В случае продолжения застоя в экономике и (или) падения рейтингов Путина нельзя исключить, что кто-то из них может попытаться использовать свою электоральную легитимность в качестве платформы для перехода в оппозицию.

Наконец, единство элит может быть подорвано и нарастающими кремлевскими репрессиями в отношении региональных чиновников. За последние несколько лет резко возросло число арестов высокопоставленных официальных лиц в регионах, в большинстве случаев по обвинению в коррупции. Уголовное преследование оппозиционеров и уже уволенных чиновников давно стало вполне обычным явлением — но в последние 2-3 года резко участились и аресты действующих прокремлевских функционеров. Более того, некоторые из этих арестов сопровождались показательными пиар-акциями; чиновников задерживали прямо на рабочем месте или в компрометирующих обстоятельствах. За период с 2015 по 2016 год было арестовано четверо действующих губернаторов, шесть заместителей губернаторов и 16 мэров крупных городов. Определить истинные причины каждого конкретного ареста очень сложно, однако общая картина складывается весьма показательная.

Аресты многим кажутся бессистемными, их жертвы выбираются едва ли не случайно — а это, в свою очередь, вызывает чувство неуверенности и неопределенности среди региональных элит. Негласная договоренность, существовавшая между Путиным и региональными элитами с начала 2000-х годов, была основана на взаимной выгоде и четких взаимных ожиданиях. От региональных чиновников Кремль требовал лояльности и мобилизации поддержки электората. За  это им гарантировалось карьерное продвижение и политическая поддержка из центра. Нынешние бессистемные репрессии могут разрушить эту негласную договоренность. В  конце концов, зачем элитам сохранять лояльность Кремлю, если нет никаких гарантий того, что лояльность будет вознаграждена?

В какой-то степени две вышеуказанных тенденции нейтрализуют друг друга. Поводов для «дезертирства» становится больше, но с другой стороны, растет число преданных сторонников режима, которые получили свои должности путем назначения, а не победы на выборах. Нельзя исключить, что так и было задумано Кремлем. Однако не следует и преувеличивать частоту назначения на губернаторские должности «пришлых» чиновников. На самом деле более половины действующих губернаторов имеют прочные связи со своим регионом — а значит, многие из них не являются прямыми ставленниками Путина.

Недавние события в Мексике, Нигерии и Венесуэле показывают, что автократии с федеральным государственным устройством более уязвимы в случае массового дезертирства региональных элит. Во всех трех случаях провалу правящего режима на федеральных выборах предшествовали переходы на сторону оппозиции региональных чиновников и поражения кандидатов от правящей партии на выборах местного уровня. Приведенные выше данные по России и их анализ не дают оснований предрекать скорый коллапс режима в РФ. Однако этот режим очевидно сталкивается со все более серьезными вызовами, грозящими вырваться на поверхность и требующими к себе самого пристального внимания аналитиков.

Рис. 1: Доля действующих губернаторов с прочными рабочими связями в своем регионе.*


*По состоянию на 31 декабря каждого года. Считается, что губернатор имеет прочные рабочие связи в своем регионе, если он провел в этом регионе большую часть своей карьеры после выпуска из ВУЗа.

Рис. 2: Доля назначаемых каждый год губернаторов, имеющих прямые профессиональные связи с Путиным*

*Данная цифра относится не к общему числу действующих губернаторов, а только к тем, что назначены в соответствующем году. Губернатор считается имеющим профессиональные связи с Путиным, если он в прошлом работал вместе с Путиным или был его подчиненным как до, так и после избрания Путина президентом. Все чиновники федерального уровня, назначенные Путиным, учитываются как «работавшие под руководством Путина».

Таблица 1: Кандидаты, вышедшие из состава Единой России для участия в губернаторских и мэрских выборах в качестве оппозиционных кандидатов в 2009-2014 г.


Таблица 2: Депутаты местных зак. собраний, вышедшие из Единой России*


*Данные российской ЦВК (www.cikrf.ru) и авторская База данных по российским политическим элитам.

Таблица 3: Вышедшие из ЕдРос кандидаты среди ведущих оппозиционных кандидатов на выборах в региональные зак. собрания, 2009-2015

Источник: авторская База данных по российским политическим элитам.


[1] Прямые выборы вернули в 2012 году, однако президент сохранил за собой право увольнять губернаторов и назначать исполняющих обязанности. С 2012 года обычной практикой стало назначение Путиным фактического губернатора исполняющим обязанности за несколько месяцев до выборов, после чего и.о. побеждает на выборах с большим отрывом.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Володымыр Кулык, Национальная академия наук Украины; Йельский университет

Среди множества вызовов, с которыми столкнулись украинские власти после победы Евромайдана, две проблемы больше всего способны разделить общество и таким образом ослабить страну в ее продолжающейся борьбе с Россией: память и язык. В этих двух сферах власти должны было примирить призыв активного меньшинства к радикальному разрыву с имперским наследием и требование большинства сохранить существующее положение вещей. Украинские активисты настаивают на том, что ввиду войны с неоимперской Россией, Украина должна оборвать все связи с насаждаемым Москвой «русским миром». Однако, украинское руководство принимает во внимание то, что подобные политические сдвиги могли бы  отрицательно повлиять на лояльность многих граждан, поддерживающих идеологии и  практики, которые были внедрены российским/советским имперским правлением и  поддерживались на протяжении более двух десятилетий нерешительной украинской независимости. 

Хотя и память, и язык являются достаточно спорными вопросами, правительство избрало в отношении к ним очень разную политику. В  политике памяти оно следовало довольно радикальному националистическому курсу, не смотря на то, что его не поддерживала значительная часть населения, особенно те, кто осуждал Евромайдан и возмущался его последствиями. А в языковой сфере власти в основном воздерживались от решительных шагов в поддержку украинского языка, прежде всего из-за страха отторгнуть тех, кто хотел по-прежнему использовать русский. Структурную асимметрию принятия решений в двух сферах можно объяснить политической целесообразностью и непониманием политиками предпочтений населения.

Раздвоение политики идентичности 

Наиболее известным аспектом политики памяти в период после Евромайдана было принятие и последующее исполнение так называемых законов о  декоммунизации. Их принятие в апреле 2015-го вызвало споры как внутри страны, так и за рубежом. Один из этих законов осудил коммунистическую (а также нацистскую) идеологию и запретил «пропаганду» ее символов. Другой закон провозгласил ряд политических и военных формирований «борцами за независимость Украины» и ввел криминальное преследование за отрицание правомерности их  борьбы. 

Многие интеллектуалы, политики и активисты в Украине и за рубежом выступили против некритичного чествования этих формирований и  предупредили, что законодательное навязывание одного исторического нарратива может привести к ограничению свободы слова и проведения исторических исследований. Они утверждали, что прославление украинских националистов времен Второй Мировой Войны, боровшихся против советского режима, но также иногда участвующих в антиеврейских погромах и антипольских этнических чистках, отдалит этнических русских в восточной Украине и нанесет вред отношениям с Польшей и  другими западными партнерами. Не смотря на эти предупреждения, президент Петро Порошенко подписал все четыре закона. В декабре 2015 года Венецианская Комиссия Совета Европы объявила, что эти законы нарушают демократические стандарты и  призвала к их пересмотру, но украинские власти не последовали ее  рекомендациям. 

Имплементация этих законов включала прежде всего устранение памятников и названий, связанных с коммунизмом. Многочисленные памятники Ленину и другим коммунистическим лидерам были сброшены с пьедесталов в центральных, южных и восточных регионах страны (в западных областях их убрали еще в 1990-х годах). Названия улиц, городских площадей, сел и других объектов по всей стране были переименованы из коммунистических в нейтральные либо в названия, связанные с новым националистическим нарративом украинской истории (не в последнюю очередь с целью утвердить преемственность минувшей и нынешней антироссийской борьбы).

Если местные советы не изменяли названий «снизу», парламент налагал это обязательство, иногда провоцируя протесты консервативных жителей. Кроме того, запрет коммунистической пропаганды обеспечивал законное основание для запрета коммунистической партии, которое было инициировано Министерством юстиции в 2014 году по причине участия этой партии в сепаратистской активности. В декабре 2015-го партия была окончательно поставлена вне закона, что повлекло за собой перекройку электорального поля Украины. 

В языковой сфере, напротив, не было никакой последовательной политики. Власти воздерживались от решительных действий, скорее всего, из-за страха отвергнуть русскоязычных граждан, которые, как считалось, не хотят активного внедрения украинского языка, потому что оно привело бы к сокращению употребления русского. После неудачной попытки сразу после свержения президента Виктора Януковича отменить усиливающий позиции русского языка закон о языковой политике, принятый по его требованию в 2012 году с электоральной целью, пост-евромайданная власть, видимо, решила, что этот закон должен остаться, так как его отмена может спровоцировать политические столкновения, играющие на руку Кремлю. Конституционный Суд Украины, зависящий от президентской администрации и  обычно удовлетворяющий ее просьбы, более двух лет отказывался рассматривать обращение депутатов-приверженцев украинского языка, добивающихся аннулирования закона. В последнее месяцы суд все же начал рассматривать обращение, но все еще не огласил вердикт. Тем временем парламент воздерживался от замены дискредитированного закона времен Януковича новым. Лишь совсем недавно несколько языковых законопроектов были поданы депутатами парламента, стоящими на позициях украинизации, но совсем не очевидно, что хотя бы один из них станет законом. 

Украинское руководство не хотело пересматривать законы или нормативные акты, регулирующие употребление языков в отдельных сферах, даже в  тех, где ситуация с титульным языком была особенно тревожной. Два принятых парламентом акта отнюдь не были результатом всеобъемлющей программы украинизации, хотя их принятие продемонстрировало значительный вес сторонников украинского языка в депутатском корпусе. Первым был закон «О государственной службе», принятый в декабре 2015 года, который предусматривает, что государственные служащие обязаны знать государственный язык (украинский) и  использовать его при исполнении служебных обязанностей. Хотя утверждение исключительной роли государственного языка в государственном секторе может показаться тривиальным, принятие этой нормы продемонстрировало преобладание сторонников украинского языка над теми депутатами, которые хотели, чтобы новый акт отражал положение языкового закона 2012-го года, позволяющего использование так называемых «региональных языков» (прежде всего русского) наряду с  государственным. Поскольку принятый закон о государственной службе исключил использование русского языка, он станет испытанием для многих служащих, полагающихся в своей работе преимущественно на русский, и для служащих с низким уровнем владения украинским языком либо с плохим отношением к нему. Пока не  ясно, насколько строго закон будет приводиться в исполнение, но предыдущий опыт (до и после Евромайдана) не предвещает реального расширения использования украинского языка. 

Вторым важным изменением стало внесение поправок в закон о  телевидении и радиовещании, которые вступили в силу в ноябре 2016 года. Новый закон требует, чтобы радиостанций проигрывали 35 процентов своих песен на  украинском языке — этот шаг направлен на преодоление почти полной маргинализации титульного языка (то есть доминирования русского) в этой области. Хотя поборники украинского языка преодолели сопротивление «радио лобби», утверждающего, что украинских песен попросту не достаточно для заполнения 35-процентной квоты, принятый закон оказался менее радикальным и  более ограниченным по своему действию, чем изначально планировалось. Поправка распространяется только на радио, но не на телевидение, которое остаётся самым популярным источником информации в Украине, где русский язык также преобладает, особенно в прайм-тайм. 

Ясно видно, что после Евромайдана не произошло значительного улучшения реального положения титульного языка, несмотря на его декларативную поддержку новым правительством, которая заметно отличается от преимущественной заботы Януковича о правах русскоязычного населения. 

Почему подходы разные? 

Хотя многие в украинском правительстве считают, что разные подходы государства к памяти и языку отображают позицию населения по этим двум вопросам, на самом деле оба вопроса являются спорными в приблизительно равной мере. В обоих случаях население Украины в целом разделено в вопросе желательности радикальных изменений, в то время как сторонники Майдана преимущественно поддерживает решительный курс. Общенациональный опрос, проведенный Киевским международным институтом социологии в сентябре 2014 года (через полгода после победы Евромайдана) показал, что 39% «полностью согласны» либо «скорее согласны», что «надо очистить Украину от символов советского прошлого», при этом 33% полностью либо частично не согласились.[1] Среди респондентов, высказавших «позитивное» или «скорее позитивное» отношение к  Евромайдану (а это немного более половины всех опрошенных), уровень согласия с  приведенным выше утверждениями составил целых 64%, а несогласными оказались всего 13%. Подобным образом, 33% всех респондентов указали положительное или скорее положительное отношение к Украинской Повстанческой Армии времен Второй Мировой Войны (одной из наиболее неоднозначно воспринимаемых организаций в  перечне «борцов за независимость Украины» в законе 2015 года), тогда как среди сторонников Евромайдана эта часть составила 60%. 

Что касается языка, то согласно данным того же опроса, 40% всех респондентов хотели бы, чтобы украинский язык использовался «больше, чем сейчас», и 50% скорее предпочитают оставить его сферу употребления «такой же, как сейчас». В то же время для сторонников Евромайдана эти цифры составили 64% и 33% соответственно, что явно показывает стремление к изменению существующего положения. 46% из всех опрошенных полагали, что главной задачей языковой политики государства является распространение украинского языка во всех сферах жизни общества, в то время как 34% желали, чтобы государство прежде всего «решило» проблему статуса русского языка (что в украинском контексте означает скорее повышение, а не понижение статуса). Зато сторонники Евромайдана явно предпочитают развитие украинского языка: за это выступили 70% этой части выборки против 14% за «решение» вопроса о статусе русского. В некоторых аспектах государственной политики поддержка украинизации преобладала даже во  всей выборке. Например, 59% респондентов согласились, что государственные служащие обязаны отвечать на украинском хотя бы тем гражданам, которые обращаются к ним на этом языке, и еще 23% предпочли, чтобы эта обязанность ограничилась территорией, где преобладающая часть населения говорит по-украински. 

Одна из причин того, что пришедшие к власти благодаря Евромайдану политические партии не реагируют на «украинизационные» настроения своих избирателей, заключается в том, что они неправильно понимают, чего именно  хочет население – вероятно, потому, что больше следят за громкими публичными дебатами, чем за социологическими данными, которые отражают общественное мнение. Это непонимание демонстрируют публикуемые время от времени заявления политиков и подтверждают мои интервью с несколькими политическими консультантами, работающими с партиями парламентской коалиции. Влиятельные политики и советники склонны верить, что текущая политика невмешательства в  языковой сфере лучше отражает настроения украинского населения в целом (и промайданного сегмента в частности), и что активное продвижение украинского языка спровоцировало бы недовольство среди русскоязычных граждан. Принимая аргумент некоторых популярных блогеров о том, что настаивать на исключительном использовании украинского языка равносильно неуважению к русскоязычным патриотам, защищающим Украину на Донбассе, эти деятели пренебрегают контраргументом украиноязычных активистов, считающих недопустимым продолжающееся преобладание бывшего имперского языка, особенно ввиду нынешней войны Украины с неоимперской Россией. 

Если смотреть на дискуссии в социальных сетях (прежде всего Фейсбуке), то действительно кажется, что для авторов, поддерживающих Евромайдан (среди которых преобладают высокообразованные и политически активные горожане) язык является более спорной темой, нежели память. Большинство этих авторов поддерживают более или менее радикальный разрыв с советским прошлым, не в последнюю очередь из-за того, что «русский мир» постоянно и агрессивно утверждает свою преемственность в Украине и других частях постсоветского пространства, а часто и за его пределами. В то же время видимая разница между этими двумя темами скрывает как сильное предпочтение какой-то форме украинизации, по крайней мере среди сторонников Евромайдана, так и значительную оппозицию декоммунизации среди других частей населения. 

Неправильное понимание общественных предпочтений объясняет, почему новое правительство Украины не инициировало каких-либо существенных изменений в языковой политике, ограничивая поддержку титульного языка декларативным признанием его символической ценности и поддержкой его исключительного правового статуса. Впрочем, Порошенко подчеркивал скорее важность английского языка, представляя именно его как язык, открывающий различные возможности и потому достойный активного изучения и использования. Известные личности во властных структурах обычно не возражают открыто против инициатив, призванных расширить сферу использования украинского языка, потому что они не хотят выглядеть равнодушными к национальному языку, ведь это может запятнать их репутацию. Так было, например, с законом о языковых квотах на  музыкальные произведения для радиостанций: его инициировали активисты, поддерживающие использование украинского языка, вместе с поющими на этом языке исполнителями, а в итоге поддержали все фракции постмайданной парламентской коалиции. 

Ввиду довольно безразличного отношения политических деятелей к вопросам идентичности, проведению последовательной политики памяти способствует наличие специального правительственного органа для работы в этой области: Украинского института национальной памяти, в задачи которого входят как разработка законов, так и надзор за их исполнением. В то же время языковая политика отдана в ведение нескольким структурам, чьи лидеры имеют разные взгляды на эту тему и степень ее приоритетности в деятельности государственной власти. Хотя эта структурная асимметрия существовала задолго до Евромайдана, новое правительство стимулировало политику памяти, назначив директором профильного института Володымыра Вятровича, энергичного менеджера и убежденного сторонника националистического взгляда на историю. Он, таким образом, стал главной движущей силой принятия и исполнения декоммунизационных и других связанных с политикой памяти законов. Создание подобного органа для языковых проблем потребовало бы больших усилий, и руководство страны явно не видит в  этому необходимости. 

Выводы 

Пока что рано говорить, способствуют ли разные курсы правительства в сфере языка и памяти разжиганию конфликта между придерживающимися различных взглядов группами или же, наоборот, смягчению их  позиций. Хотя дискуссии в социальных сетях ярко демонстрируют несовместимые позиции и горячие эмоции, их нельзя считать надежным индикатором общественного мнения, а сравнительных данных опросов об отношении граждан к государственной политике в этих двух сферах не существует. Пока что политические силы, стремящиеся мобилизовать своих избирателей против существующего правительства, не использовали эти темы. В настоящее время они предпочитают направлять свою критику на низкие стандарты жизни и неутихающую войну на Донбассе. Будущее покажет, всплывут ли темы языка и памяти в последующих избирательных кампаниях так же, как эти темы фигурировали в противостоянии между соперничающими элитами после Оранжевой Революции. 


[1] Опрос был проведен за счет гранта, предоставленного автору Канадским институтом украинских исследований Университета Альберты (Канада). Все цифры в тексте основаны на анализе автором первичных данных.


  Михаил Алексеев, Государственный университет Сан-Диего

Подписанные феврале 2015 г. договорённости о прекращении огня на Донбассе, известные как Минск-2, усилили положения о предоставлении особого статуса или частичного суверенитета самопровозглашенным «народным республикам «в Донецке и Луганске (ДНР и ЛНР). При этом договорённости Минск-2 были подписаны в то самое время, когда регулярные и нерегулярные российские войска, а также их местные наемники и ополченцы воспользовались следованием Киева договорённостям Минск-1 (подписанными в сентябре 2014-го года) для того, чтобы окружить и жестоко атаковать украинские войска в районе Дебальцево.

Согласно Минск-2, Украина должна изменить свою конституцию, чтобы позволить провести территориальную децентрализацию власти. Именно это требования подрывает возможности мира и стабильности в Украине следующим образом:

1. Оно содержит в себе по умолчанию неверный и подрывной постулат о том, что непредоставление особого статуса ДНР и ЛНР изначально было якобы  одной из  главных причин войны на Донбассе. Тем самым это положение затуманивает решающую роль в этой войне гибридного военного и политического вторжения России.

2. Перспективы децентрализации представляются все менее реальными ввиду продолжающейся суверенизации территорий под контролем ДНР и ЛНР, стремления последних присоединиться к России, а также продолжающейся их руководством демонизации правительства Украины.

3. Претворение в жизнь требуемой Минском децентрализации угрожает социальной и  политической стабильности в Украине и потенциально может несколько ослабить её  прозападную геополитическую ориентацию.

Поезда, конвои и  человеческие жертвы

По данным Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, жертвами войны на Донбассе с середины апреля 2014 года по 31 июля 2016 года стали  31 690 человек, в том числе 9 553 человека погибли. Это означает, что число погибших почти удвоилось (возросло на 4500) со времени подписания Минска-2 в феврале 2015 г. до конца лета 2016 г. Несмотря на то, что с ноября 2015 г. по февраль 2016 г. рост числа погибших сократился (69 человек были убиты за тот период) – с февраля 2016 г. потери убитыми составили 204 человека  к концу мая 2016 года и еще 182 человека к  концу июля 2016 г. (см. График 1).

График 1. Число убитых в войне на Донбассе (данные ООН).

Красными ромбиками отмечены подписание договоров Минск-1 и Минск-2

Война продолжается и число убитых и  раненых продолжает расти. Правительство Украины сообщает ежедневно о десятках нападений на свои силы и жертвах среди своих военных вдоль линии прекращения огня, а ОБСЕ сообщает о десятках нарушений прекращения огня, главным образом без указания, кто инициировал применение силы. Подробные отчеты Андрю Крамера из «Нью-Йорк таймс» из окопов с линии фронта возле Авдеевки, к северу от  Донецка, наглядно демонстрируют преобладающую картину военных действий. Большинство атак инициируется со стороны ДНР/ЛНР после наступления темноты, когда наблюдатели ОБСЕ прекращают патрулирование района. По мере усиления бомбардировок их позиций из тяжелого автоматическое оружие и артиллерии, украинские войска отвечают тем же. Характерно, как отметил Крамер, что именно российские, а не украинские военные настояли на том, чтобы наблюдатели ОБСЕ в зоне боевых действий не могли использовать бинокли.

Средства для продолжения своих атак ДНР и ЛНР получают из России через часть своей границы с Украиной, которую Украина не контролирует с лета 2014 г. Большинство грузов прибывает по железной дороге, часто на открытых платформах. Не только международные СМИ сообщили об этих поставках, но лидеры сепаратистов широко их признали. Эти средства и техника не  остаются без дела. Всплеск количества нападений на позиции украинских войск в  конце июля 2016 года произошел именно после того, как министерство обороны Украины сообщило о прибытии 19 июля 2016 года тридцати грузовых платформ с танками и самоходной артиллерией, вагонов с военнослужащими и горюче-смазочных материалов на  железнодорожную станцию Донецк-2; а также десяти танков и 500 тонн дизельного топлива на станцию в Харцызске, плюс шести танков с 300 тоннами дизельного топлива, двух самоходных артиллерийских установок, трех реактивных систем залпового огня «Град» калибра 122-мм и двух БТРов. (Источник карты: Meridianbo.)

Этому всплеску военной активности на Донбассе также предшествовало прибытие очередного грузового авто-конвоя из России, который доставил примерно 750 метрических тонн непроверенных грузов. Это был уже 54-й подобный конвой с августа 2014-го года. Такие конвои состоят из как правило 100 – 200 перекрашенных в белый цвет российских военных грузовых КамАЗов. Правительство Украины не может проверить содержимое их грузов. Не первые, ни  вторые минские договорённости не смогли остановить данные поставки и их военные последствия.

В Россию с пропагандой

Систематический обзор содержания официальных вебсайтов ДНР и ЛНР не выявил индикаторов намерения их  руководства предпринять конструктивные шаги в сторону Киева и попытаться договариться о реинтеграции этих образований в состав Украины. Напротив, Украина на этих вебсайтах систематически изображается как исчадье зла. Показателем этого является страница вебсайта ДНР (справа), илюстрированная фотографиями детей под заголовком «Украина нас убивает.»  В центре страницы – карта ДНР в границах всей Донецкой области Украины – т.е., прямое определение территориальной идентичности, оспаривающее разграничения по минским договоренностям.

Вебсайты ДНР и ЛНР своим содержанием прямо и косвенно утверждают свой суверенитет, в частности ежедневными публикациями, которые легитимизирует их в качестве единственных институтов, способных обеспечить безопасность и предоставлять социальные услуги населению. При этом вебсайты широко тиражируют государственную символику сепаратистских образований (флаги, гербы,  и гимны). Слова гимна ДНР свидетельствуют о том, что суверенизация рассматривается как шаг в сторону присоединения к России, а не возвращения в  Украину.  В официальном гимне ДНР выступает как  «Донецкая Русь… святая народная наша Держава,» но не как, например, «Донецк – новая Украина,» или даже  «Донецк ­– другая Украина» и т.п. Слово «Украина» не упомянается. В таком же  ключе, гимн ЛНР провозглашает: «И освятится сила народа в наш единый и крепкий союз. Будет братство в нем, честь и свобода, и Соборная, славная Русь!»

Вебсайты ДНР и ЛНР не имеют страниц на украинском языке. Надо отметить, что ни Минск-1, ни Минск-2 не  обязавают руководство ДНР и ЛНР предпринимать конкретные шаги по интеграции в  Украину, хотя при этом Киеву вменяется в обязанность реформировать конституцию и проводить децентрализацию. Этот очевидно несимметричный подход несправедлив и  неконструктивен.

В Украину – с подогреванием напряженности

Помимо того, что минские договоренности по существу несправедливы и дают возможность России маскировать решающую роль своего военного вторжения в войне на Донбассе, асимметрия содержащихся в них обязательств в пользу децентрализации, а не интеграции территорий несут с собой риски дестабилизации для общества и политики Украины.

Недавние опросы общественного мнения свидетельствует о том, что положения минских договоренностей могут быть своего рода отравленной чашей. На три основные риска следует обратить внимание. Это главным образом риски, связанные с усиления политических расколов по  языковому и региональному принципам и с фрагментацией коалиции Европейски ориентированных политических партий.  Данные получены в результате общенациональных опросов Института социологии Национальной Академии Наук Украины. Опросы основаны на  многоступенчатой случайной выборке из 1800 респондентов старше 18 лет из всех областей Украины, за исключением территорий под контролем ДНР и ЛНР и Крыма. Случайная погрешность данной выборки составляет менее 2,5%.

Региональные различия

После заключения Минска-2, опросы Института социологии в июле 2015 и июле 2016 гг. включали два вопроса о предпочтениях респондентов по поводу политики Киева в отношении ДНР и  ЛНР. Региональные различия в этих предпочтениях – хотя они и были заметны в  2015 г. – значительно усилились в 2016 г.

  • Степень поддержки продолжения военных действий для возвращения окуппированных ДНР и ЛНР территорий осталась примерно на том же уровне в западной, южной и центральной Украине (в пределах случайных погрешностей выборок), но резко снизилась в  восточных областях (с 16,4% до 9,5% респондентов, согласившихся ответить на  этот вопрос) и на Донбассе (с 22,2% до 1,2%) (см. Таблицу 1). По данным опроса 2015 г., вероятность того, что средний житель западной Украины поддерживал военные действия для возврата территорий была на 50% выше, чем вероятность такой поддержки средним жителем Донбаса. По даным 2016 г., эта разница подскочила до 3000% (т.е., превышение в 30 раз).
  • Степень поддержки предоставления ДНР и ЛНР «частичного сувернитета» и проведения переговоров об  их «особом статусе» в составе Украины осталась неизменной в западной, южной и  центральной Украине, но существенно возросла в восточных областях (с 29,6% до  45,2%) и на Донбассе (с 40,7% до 73,3%).  Даже учитывая то, что примерно 30% респондентов отказались ответить на  данный вопрос, маловероятно, то изменения такого масштаба в данных опроса получены случайно или в результате проблем с выборкой. В 2015 г., вероятность того, что средний житель западной Украины поддерживал частичный суверенитет ДНР/ЛНР была в четыре раза ниже, чем вероятность такой поддержки средним жителем восточной Украины и более, чем в пять раз ниже, чем средним жителем контролируемых Киевом территорий Донбасса. В 2016 г. эти различия усились до, соответственно, пяти и девяти раз (см. Таблицу 1).
  • Опросы также показали, что если бы в Украине состоялся референдум о предоставлении автономии ДНР/ЛНР то, по сравенению с 2015 г., в 2016 г. за автономию проголосовало бы вдвое меньше жителей западной Украины и 20% меньше жителей центральной Украины, но на 20% больше жителей на Донбассе (см. Таблицу 2).  Другими словами, разрыв между жителями запада и Донбасса по этому вопросу увеличился почти вдвое (с 30% до 55%).

Таблица 1. Ответы на вопрос: «Какой из сценариев разрешения конфликта на  востоке Украины был бы для Вас наиболее приемлем?» (Число ответивших на вопрос респондентов: 1333 в 2015 г., 1236 в 2016 г.).

Таблица 2. Ответы на вопрос: «Если бе в Украине состоялся референдум о  статусе самопровозглашенных территорий, какую позицию Вы бы поддержали?» (Число ответивших на вопрос респондентов: 1391 в 2015 г., 1296 в 2016 г.)

Примечание к таблицам 1 и 2: WEST (Запад): Волынская, Закарпатская, Ивано-Франковская, Львовская, Ровненская, Тернопольская, Черновецкая области, N=375 респондентов (2015 г.); N=377 (2016 г.). CENTER (Центр): Винницкая, Житомирская, Киевская, Кировоградская, Полтавская, Сумская, Хмельницкая, Черкасская, Черниговская области, г. Киев.  N=661 (2015 г.); N=660 (2016 г.). SOUTH (Юг): Николаевская, Одесская, Херсонская области. N=193 (2015 г.); N=193 (2016 г.). EAST (Восток): Днепропетровская, Запорожская, Харьковская. N=407 (2015 г.); N=406 (2016 г.). DONBAS (Донбасс): Донецкая, Луганская области (под контролем правительства Украины). N=166 (2015 г.); N=166 (2016 г.).

Вопрос идентичности

Различия в ответах на те же  самые вопросы о статусе ДНР/ЛНР и методах решения конфликта на востоке Украины также усилились между украино— и русскоязычными респондентами. Показателем языковых предпочтений был язык заполнения анкеты (респондентам давалась возможность выбора).

  • Среди заполнивших анкету на русском, поддержка предоставления ДНР/ЛНР «особого статуса» в Украине выросла с 31% в 2015 г. до 44% в 2016 г. Среди заполнивших анкету на  украинском, уровень поддержки «особого статуса» практически не изменился—19% в  2015 г. и 18% в 2016 г. Разрыв между этими группами увеличился в более, чем два раза, с 12% до 26% процентов.
  • Если бы состоялся референдум во время опроса, то среди украиноязычных респондентов число проголосовавших бы за автономию ДНР/ЛНР упало бы с 34% в 2015 г. до 20% в 2016 г., но осталось бы неизменным среди русскоязычных респондентов (примерно 45%). Разрыв между этими группами увеличился с 9% до 25%.
  • Следует отметить что языковые различия не обязательно дублируют региональные различия (см. Таблицу 1). Уровень поддержки военных действий для возвращения территорий Донбасса существенно не изменился среди как украино— так и русскоязычных респондентов – составив 31% против 19% в 2015 г, и 27% против 15% в 2016 г.

Статистический анализ опросных данных с использованием логистической регрессии показал, что на  индивидуальном уровне региональные и языковые различия независимо друг от друга оказывали влияние на поддержку респондентами особого статуса или автономии ДНР/ЛНР. Другими словами, языковые различия существенно влияли на ответ независимо от того, жил ли респондент в регионе, где большинство говорит по-украински или по-русски.

Подрыв политического центра

В сентябре 2015 г. массовые протесты перед Верховной Радой Украины привели к гибели трех человек, и многие люди получили травмы или ранения. Этот протестный взрыв произошел в ответ на  принятие Радой в первом чтении закона о децентрализации – частично отвечая на стремление политических лидеров Украины выполнить положения договоренностей Минск-2. Таким образом, Минск уже продемонстрировал свой дестабилизационный потенциал, но этот потенциал даже глубже, чем могло показаться, и имеет серьезные замедленные эффекты.

Парламентские политические системы, подобные той, что в Украине, по своему дизайну склонны к фрагментации политических сил и часто выглядят, как кипящий котел хаотично сталкивающихся амбиций. Усилия президента Петро Порошенко принять законы о децентрализации (которые включают закон об особом статусе для территорий ДНР и ЛНР) вряд ли  способствовали ослаблению этих тенденций. Более того, эти меры усилили тенденцию к расколу внутри коалиции партий Евромайдана, поставив в значительной степени их популярность в зависимость от их поддержки или оппозиции данным законам.

Таблица 3 иллюстрирует эту опасность. Согласно опросу 2016 г., партии коалиции Евромайдана, которые в  общей сложности осенью 2016 г. имели примерно 60% голосов в Верховной Раде, но  при этом голосовали за закон о децентрализации (Блок Петро Порошенко,  Возрождние, и Национальный фронт), в целом утратили поддержку потенциальных избитателей. В то же время, три партии также про-Европейской ориентации, которые голосовали против закона о децентрализации (Отечество, Самопомощь и Радикальная партия) обрели более сильную поддержку. Если бы выборы в Раду состоялись в июле 2016 г., то за партию Отечество Юлии Тимошенко проголосовали бы 13,2% участников опроса. Три партии-оппонента закону о децентрализации набрали бы в общей сложности около 30% голосов. Три партии, поддержавших децентрализацию, набрали бы лишь 7% голосов.

Таблица 3. Процесс принятия законов о децентрализации подрывает коалицию про‑западного большинства 

Примечание: * Процент депутатов от данной партии, которые проголосовали за закон о децентрализации в августе 2015 г. **Доля голосов в Верховной Раде. ***Респонденты, которые проголосовали бы за данную партию, если бы выборы состоялись в июле 2016 г.

Заключения и последствия

Если намерением Москвы является использование минских договоренностей для усиления децентрализации Украины, для маскировки своего военного вторжения в Украину, для отвелечения внимания от аннексии Россией Крыма, и для дестабилизации Украины, то можно сказать, что эти договоренности имеют достаточный успех. Если же целью договоренностей является прекращение боевых действий, уносящих жизни людей, и  реинтеграция всего Донбасса в состав Украины, то до успеха еще далеко. Хотя по  всей вероятности минские соглашения ограничили военное вторжение России в  Украину за пределы Донбаса и Крыма, содержащиеся в них положения о  децентрализации Украины постепенно  подрывают фундамент этих ограничений.

Что могут сделать в этом плане США и ЕС? Прежде всего, согласно данного анализа, пересмотр санкций в  отношении России не может быть поставлен в зависимость от выполнения Украиной требований конституционных реформ согласно мандатам Минка-2. Более того, учитывая продолжающуюся военную поддержку Москвой ДНР и ЛНР, продолжающиеся регулярные нападения сил ДНР и ЛНР на позиции украинских войск вдоль линии разграничения, и отуствие шагов руководства ДНР и ЛНР в сторону интеграции в  составе Украины, логичнее рассмотреть вопрос об усилении санкции. Главными критериями оценки следует сделать продолжение военной помощи и присуствия России и реальное возвращение контроля за границей правительству Украины. В  конце концов, ситуация такова, что Москва может обеспечить мир на Донбассе достаточно быстро -— если только президент Владимир Путин отзовет российских военных и публично заявит о прекращении военной и экономической поддержки ДНР и  ЛНР. При отсутствии таких шагов, соблюдение перемирия по Минску-2 и его эффективный мониторинг возможны лишь при более активном включении в эти процессы Соединенных Штатов, хотя бы только потому, что лишь США обладают превосходящей Россию военной мощью в глобальном измерении.

Чтобы остановить уносящий жизни военный конфликт и дестабилизацию Украины необходима глубокая реформа минских соглашений или их замена другой системой договоренностей. Одним из  путей такой реформы мог бы быть передел Минска-2 на два Минска, т.е., его раздел согласно двум основополагающим компонентам: военному и политическому. Другим путем могла бы быть полная отмена минских договоренностей и пересмотр роли России в этом процессе. США и ЕС необходим новый подход к обеспечению эффективной коллективной безопасности для сдерживания агрессивных действий России в отношении Украины (и, возможмо, в других регионах). 

Original in English.

Оригинал на русском.

  Сергей Минасян, Институт Кавказа, Армения

В течение последних двух десятилетий конвенциональное (неядерное) сдерживание в военной стратегии России трансформировалось из  практического инструмента ведения боевых действий оперативно-тактического уровня  в отдельный военно-политический фактор – самодостаточный компонент российской концепции стратегического сдерживания. Вскоре после того, как Россия пересмотрела свою Военную доктрину в  2014 г., она применила элементы концепции конвенционального сдерживания в своей Сирийской кампании –  на фоне международного давления из-за Украинского кризиса и напряженности в отношениях с НАТО. Пусками новых типов дальнобойных и высокоточных ракет в Сирии Россия продемонстрировала эти вооружения как практические средства ведения боевых действий и  геополитические инструменты сдерживания.

«Второй конвенциональный период»

После эры мировых войн и гонок ядерных вооружений произошел ренессанс конвенционального сдерживания. Так называемый «второй конвенциональный период» характеризуется развитием современных обычных вооружений: дальнобойных высокоточных баллистических и крылатых ракет с использованием передовых систем разведки, наблюдения и рекогносцировки. Данные современные технологии включают не только классические ударные платформы – баллистические и крылатые ракеты, артиллерийские системы, другие типы высокоточного оружия (ВТО) – но также вооружения, основанные на новых физических принципах, например, гиперзвуковые вооружения, планирующие маневрирующие  боеголовки, противоспутниковые и космические вооружения, а также новые виды некинетического и неядерного вооружения (кибероружие, радиоэлектронное и  электромагнетическое оружие).

Как отмечают российские военные эксперты, технологическое развитие обычных вооружений многими государствами «достигло таких значений, когда разрушение отдельных элементов инфраструктуры, комму­никаций, систем управления может привести к катастрофическим последст­виям, способным отбросить государство в его развитии назад на многие годы». Обычные вооружения достигли такой комбинации дальности, точности и мощности, что даже ведущие ядерные державы эффективности используют их для стратегического сдерживания. Важным преимуществом при реализации неядерного сдерживания является то, что даже самые мощные конвенциональные вооружения, как например российские термобарические боеголовки, не сопровождаются серьезным радиоактивным побочным эффектом, как при использовании любых типов ядерного оружия, даже так называемых «мини ньюков». «Конвенционализация» стратегического сдерживания ключевыми ядерными державами – Соединенными Штатами, Россией и Китаем – уже приводит к частичному замещению как минимум на региональном уровне ядерного сдерживания конвенциональным, основанным на ВТО дальнего радиуса действия.

Динамика советских и постсоветских российских концептуальных подходов

В силу закрытого характера военно-стратегических исследований в Советском Союзе, проблематика конвенционального сдерживания никогда не приобретала широкого внимания в советской военной и политической теории, в отличие от западных стран. Во многом это было также обусловлено тем фактом, что Советский Союз и его союзники по Варшавскому Пакту обладали существенным количественным и даже качественным наступательным преимуществом в  обычных вооруженных силах в Европе.

После развала Советского Союза внимание к российскому конвенциональному сдерживанию стало постепенно усиливаться. Основной причиной стала усиливающаяся роль ядерного сдерживания ввиду упадка российских обычных вооруженных сил на фоне обратного процесса в США и в ведущих странах НАТО. Между тем, интерес российского научного сообщества к конвенциональному сдерживанию преимущественно был увязан с проблемами контроля над обычными вооружениями (например, связанными с Договором об обычных вооруженных силах в  Европе), с очень ограниченными исследованиями о влиянии конвенционного ВТО на  стратегическую стабильность и ядерное сдерживание. Например, лишь частично рассматривались контрсиловые угрозы со стороны американских высокоточных конвенциональных крылатых ракет морского (КРМБ) и воздушного базирования (КРВБ) против российских стратегических ядерных шахтных и мобильных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет.

Только с начала 2000-х гг. роль обычных вооруженных сил c точки зрения российского стратегического сдерживания начала усиливаться и стала рассматриваться как исходный элемент в ранней деэскалации военных конфликтов (до возможного использования ядерных вооружений). Согласно мнению российских военных экспертов, одним из ключевых преимуществ конвенционального сдерживание являлось то, что оно повышало порог применения ядерного оружия. Как отмечала Кристин Леа в  декабре 2015 г.  «обычные вооружения используются для сдерживания агрессии начиная с угрозы причинения существенного урона вооруженным силам противника, а также его военному и экономическому потенциалу, и заканчиваясь с угрозой ядерной эскалации конфликта в рамках масштабного обмена ядерными ударами».

Первоначально постсоветские российские концептуальные подходы к конвенциональному сдерживанию рассматривали его не столько как военно-политический средство, но и как практический инструмент ведения боевых действий, особенно применимый в локальных конфликтах низкой интенсивности, в  которых использование ядерного оружия было бы бесполезным. Российские военные теоретики рассматривали неядерное сдерживание как удобное военно-политическое дополнение к тактическим ядерным вооружениям. Неслучайно, что еще с 1990-х гг. в российском профессиональном дискурсе (например, в исследованиях Андрея Кокошина) использовались термины «неядерное сдерживание» или «предъядерное сдерживание», а не просто «конвенциональное сдерживание» (т.е. сдерживание с помощью обычных вооружений).

Усилившиеся точность и мощность обычных вооружений постепенно повышали их роль в российской стратегии сдерживания. Значимость конвенционального сдерживания как практического оперативно-тактического инструмента ведения боевых действий также возросла. Хотя теоретические основы конвенционального сдерживания начали развиваться в России в конце 1990-х гг., практическое тестирование и демонстрация его продвинутых технических возможностей произошли лишь сравнительно недавно, в Сирии. Это касается особенно ВТО стратегического уровня, к примеру, крылатой ракеты 3М54 «Калибр», но может распространяться также и на перспективные проекты разрабатываемых вооружений, такие как гиперзвуковой планирующий летательный аппарат Ю-71 или гиперзвуковая крылатая ракета 3К22 «Циркон». 

Самостоятельный компонент российского стратегического сдерживания

Российский подход к конвенциональному сдерживанию отличается от программы США «Неядерный быстрый глобальный удар» (НБГУ). По мнению одного из  ведущих американских экспертов, в данной концепции США пока еще «ракета ищет задачу», подразумевая, что детальная техническая разработка и развитие программы осуществляются еще до того, как определены ее цели или зафиксированы в стратегических доктринах США.

Согласно российским официальным лицам, техническое и  концептуальное развитие российского неядерного сдерживания во многом является ответом на НБГУ. Анализ контрсиловых возможностей американского ВТО дальнего радиуса действия (например, Block IV «Томагавк») демонстрирует, что на нынешнем этапе оно пока не гарантирует успешный «обезоруживающий» удар против российских ядерных шахтных и мобильных грунтовых ракетных пусковых установок. Однако, неядерное ВТО США уже может дополнять тактические (нестратегические) ядерные вооружения и подрывать общий баланс между двумя ядерными сверхдержавами. Российские эксперты утверждают, что дальнейшее технологическое развитие НБГУ (вместе с расширением системы противоракетной обороны США и появлением нового поколения ВТО) создаст угрозу выживаемости потенциала российского стратегического сдерживания. Согласно расчетам Стратегического командования США (STRATCOM), неядерное ВТО уже способно уничтожить от 10 до 30% контрсиловых целей в России.

Неядерные вооружения занимали незначительное место в  рамках российского глобального стратегического сдерживания. Это изменилось в  результате развития российских технологий, и в настоящее время оно может использовать свой потенциал как в контексте «центрального ядерного сдерживания» между Россией и Соединенными Штатами, так и в перспективе стать контрсиловым инструментом в отношении ядерных держав «второго эшелона». Развитие высокоточных стратегических наступательных вооружений в неядерном оснащении (СНВНО) может вскоре стать предметом переговоров по проблемам контроля над вооружениями между Москвой и Вашингтоном, с дискуссиями о развитии баллистических и крылатых ракет наземного и морского базирования, ударных беспилотных аппаратов дальнего радиуса действия, и их соответствия Договору о  ликвидации ракет средней и малой дальности (РСМД) и других соглашений в сфере контроля над вооружениями.

Еще с завершающего периода Холодной войны Соединенные Штаты имели почти монополию на крылатые ракеты наподобие «Томагавков». Именно поэтому Вашингтон не был заинтересован обсуждать этот вопрос в ходе переговоров по Договору СНВ-3. Однако сейчас ситуация изменилась: первые пуски российских КРМБ «Калибр» и первое боевое использование  КРВБ Х-101 в Сирии существенно изменили весь контекст переговоров по стратегическим вооружениям. Возможное развертывание новой российской ракеты 9М729 (SSC-8), которая является наземной версией КРМБ «Калибр» (или же КРВБ Х-101), с использованием пусковой установки мобильных ракетных комплексов «Искандер-М»  еще более усложняет контекст контроля над стратегическими вооружениями; проблема в том, что данные действия России вполне вероятно напрямую нарушают положения РСМД.

Несмотря на активные дебаты по концепциям и перспективам технологического развития, многие российские эксперты утверждают, что конвенциональное сдерживание не в состоянии полностью заменить ядерное сдерживания ни на глобальном ни на региональном уровнях. Однако развитие СНВНО может внести существенные изменения в общую концепцию российского стратегического сдерживания. СНВНО может решать задачи конвенциональной деэскалации конфликтных ситуации между ядерными сверхдержавами (в рамках известной российской концепции «де-эскалации путем эскалации»), а также нанесения превентивных ударов по ядерным и неядерным средствам, без использования своего собственного ядерного потенциала.

Российское СНВНО не заменит полностью тактические (нестратегические) ядерные вооружения, но будет служить важным элементом сдерживания как на тактическом, так и на стратегическом уровнях. Украинский конфликт ускорил этот процесс, а российская кампания в Сирии проявила со всей наглядностью. Согласно заявлению Сергея Шойгу в январе 2017 г., Министерство обороны России планирует к 2021 г. в четыре раза увеличить потенциал своего СНВНО, что позволит России еще более расширить возможности своего неядерного сдерживания. 

Потенциал для практического ведения боевых действий

Развитие российского ВТО дальнего радиуса действия осуществляется при межвидовом взаимодействии Сухопутных Войск, Воздушно-Космических Войск и Военно-Морского Флота. Наряду с их ролью в  стратегическом сдерживании, данные вооружения также могут рассматриваться в  качестве средств «преграждения доступа/блокирования зоны»  (anti-access/area-denial — A2/AD) — с целью воспрепятствования доступа вероятных противников в такие стратегические районы, как акватории Черного и  Балтийского морей, а также вокруг баз ядерных подводных Северного и  Тихоокеанского Флотов. Россия уже оснащает свои «морские бастионы» на  Балтийском море (Калининград) и Черном Море (Крым) системами ПД/БЗ дальнего радиуса действия[1]. Россия создала «пузырь» ПД/БЗ также и над Сирией.

Противодействие российским и китайским системам ПД/БЗ является одним из аргументов военных планировщиков США для дальнейшего развития программы НБГУ. Поэтому, вполне естественно, что с целью противодействия глобальному неядерному удару США, а также для более эффективной реализации собственных средств ПД/БЗ, российское неядерное сдерживание приобретает новое значение на оперативно-тактическом и суб-стратегическом уровнях. Например, развитие эффективной системы ПД/БЗ может напрямую влиять на проблемы региональной безопасности в Европе. В этом контексте формирование потенциала неядерной системы ПД/БЗ в Калининграде создает новую реальность между Россией и  НАТО, особенно в отношении Балтийских стран.

После Украинского конфликта, некоторые западные эксперты склонны описывать российское конвенциональное сдерживание как часть более широкого стратегического подхода (например, «многосферного силового принуждения») и пытаясь связать его с «гибридной войной» и другими новомодными концепциями, призванными характеризовать  российскую политику на  постсоветском пространстве. В дополнение к этому, в экспертных кругах уже широко обсуждается вопрос, должно ли НАТО вернуться к реализации собственной политики конвенционального сдерживания с целью реагирования на возрастающий потенциал  российских войск общего назначения и системы неядерного сдерживания. Эксперты рассматривают комбинацию российских способов ведения гибридной войны и их систем ПД/БЗ – которые усиливают друг друга – в контексте возможных российских планов в отношении стран Восточной Европы. Отмечается, что Россия может «создать своего рода двойное сдерживание от вмешательства НАТО в военный кризис».

Наконец, другой сферой, где может быть применено российское конвенциональное сдерживание, особенно традиционное ВТО дальнего радиуса действия, является борьба с терроризмом, которое согласно российской Военной Доктрине, рассматривается в качестве одной из основных угроз, в том числе – целенаправленное уничтожение лидеров террористических группировок. Кстати, борьба против терроризма также представлена в качестве одного из официальных приоритетов американской программы НБГУ.

Заключение

Конвенциональное (неядерное) сдерживание существенно эволюционировало в российском военном и стратегическом мышлении. Оно является субстратегическим инструментом ведения боевых действий, а также самостоятельным военно-политическим элементом стратегического сдерживания. В основном оно отражается на постсоветском пространстве, но оказывает влияние также на Европу и Ближний Восток. Выступая как самостоятельный элемент системы российского стратегического сдерживания глобального уровня, оно может быть совмещено с российскими стратегическими ядерными вооружениями, а также некинетическими кибер— и радиоэлектронными видами вооружений. На региональном уровне российская система конвенционального (неядерного) сдерживания может применяться в комбинации с тактическими (нестратегическими) ядерными вооружениями для придания гибкости стратегическому сдерживанию, особенно в тех кризисных ситуациях, в которых у Москвы ограниченные политические цели. Имеющиеся ракетные системы и вооружения являются также практическими инструментами ведения боевых действий, способствующими усилению потенциала ПД/БЗ российских сил общего назначения. Это также включает использование ВТО в  региональных, ассиметричных конфликтах низкой интенсивности, а также в борьбе против терроризма.

Вкратце, новый потенциал и  доктринальные установки российского конвенционального (неядерного) сдерживания обеспечивают политическую основу и геополитическое влияние, когда сдерживание нацелено на обеспечение регионального баланса и продвижение российских геополитических интересов на постсоветском пространстве, в Восточной Европе, на  Ближнем Востоке, и возможно за их пределами.


[1] Российская концепция т.н. «морских бастионов» была разработана еще во время Холодной войны и имела целью оборону пунктов базирования советских ядерных подводных лодок в контексте военно-морского преимущества США и НАТО. См. подробнее: James J. Wirtz, «Strategic Conventional Deterrence: Lessons from the Maritime Strategy,» Security Studies, Vol. 3, Autumn 1993, p.132-137.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

«Россияне протестуют! Почему?» — так озаглавлены материалы симпозиума, который был проведен в интернете с участием экспертов ПОНАРС Евразия (по большей части работающих в США) по инициативе блога Monkey Cage газеты The Washington Post.

«В минувшее воскресенье в России произошло нечто неожиданное. Десятки тысяч человек в разных областях страны вышли на  скоординированные протесты против коррупции», — пишет организатор симпозиума Джошуа Такер. Он попросил специалистов, изучающих политическую жизнь в России, ответить на вопрос: «Означают ли акции протеста, которые в воскресенье состоялись в 99 городах России, что вероятны значительные перемены в российской политической жизни?» Газета изложила ответы исследователей в форме небольших статей.

«Путин уязвим» — полагает политолог Грэм Робертсон (Университет Северной Каролины). «Готовность большого числа людей в десятках городов столь грандиозно не подчиниться государству — уже сама по себе признак, что вызов правящему режиму в России усилился», — говорится в статье. По мнению Робертсона, еще важнее то, что протесты были в значительной мере вдохновлены «поразительными новыми доказательствами коррупции в ближайшем окружении Путина». Это весьма опасный оборот событий для Путина, поскольку его «могущество сегодня во многом зависит от его способности позиционировать себя как фигуру, стоящую над политикой, — скорее как национальный символ, чем президент». «Но широко распространенные знания о коррупции в ближнем окружении — особенно в  части, которая, вероятно, включает самого Путина, — потенциально могут все это изменить. Невозможно в одно и то же время быть отцом нации и попадаться на  личном обогащении», — пишет автор.

«Любые ответные меры правительства побудят еще больше протестующих выйти на улицы» — полагает социолог Теодор П. Гербер (Висконсинский университет). Он делает пять выводов, которые указывают, что протесты 26 марта стали крупным вызовом для Кремля: 

  1. «Недовольство коррупцией и чувство дискомфорта в российском обществе распространены широко, а не сконцентрированы лишь в нескольких областях», — пишет автор.
  2. Молодое поколение не принимает пропутинский консенсус.
  3. «Тема борьбы с коррупцией крайне опасна для правительства», — пишет автор. Оно не может отмахнуться от этой темы, назвав ее  «позаимствованной с Запада». Российские граждане постоянно и небеспочвенно жалуются на коррупцию.
  4. «Власти не могут принять никаких мер, которые не повлекли бы  за собой еще более активную мобилизацию общества», — пишет автор. По его мнению, если власти уволят Медведева, это будет сигнал, что акции протеста эффективны. «Если они начнут агрессивные гонения, будет риск какой-то огромной трагедии, которая может быстро восстановить народ против власти», — говорится в  статье. А бездействие создаст впечатление, что власть слаба.
  5. Размах и политический характер этих протестов вдохновят антиправительственных активистов на местах.

Со своей стороны, политолог Сара Уилсон Сохэй (Университет Колорадо) пророчит: «У Путина есть варианты действий, так что перемен не  ждите». Автор полагает: недавние протесты «вряд ли будут знаменовать значительные перемены в российской политической жизни, если только они не  генерируют оппозицию к Путину». На взгляд автора, возможен такой сценарий: «Протесты повлекут за собой чистку коррумпированных чиновников, Медведев будет изгнан, а Путин предстанет в образе реформатора». «Предположим, что кремлевские инсайдеры слили информацию о Медведеве, чтобы спровоцировать протесты, а затем (возможно) оправдать антикоррупционную кампанию. Это, похоже, рискованная и, следовательно, маловероятная стратегия, хотя она не стопроцентно неправдоподобна», — говорится в статье. «Если же не удастся более прямо связать с Путиным (до переизбрания которого остается еще год) обвинения в коррупции, то протесты вряд ли станут предзнаменованием крупных перемен», — говорится в статье. «А если Путин опасается за результаты выборов в будущем году, у него всегда остается вариант с подтасовками», — пишет автор.

«Социальные сети изменили поле игры» — считает политолог Сергей Куделя (Университет Бейлор). По его мнению, протесты против коррупции обнажили несколько слабых мест российского режима:

  1. «Социальные сети обеспечивают быструю и широкую мобилизацию» протестующих. Теперь оппозиция может пошатнуть монополию государства на  распространение информации.
  2. «Стандартные инструменты репрессий не сработали, а новых пока не появилось», — пишет автор.
  3. «Это движение угрожает нарушить ход избирательной кампании на президентских выборах в 2018 году», — говорится в статье.

Политическая траектория России «будет зависеть от масштаба мобилизации общества в такой же мере, как и от решений Кремля», предсказывает автор.

«Теперь повестку дня определяет оппозиция» — полагает Диниса Дуванова (Лихайский университет, Пенсильвания). По ее мнению, это происходит впервые с тех пор, как Путин пришел к власти. Идея борьбы с  коррупцией наверняка вызовет сильный резонанс среди россиян. Вдобавок Навальный апеллирует к идее социальной справедливости. Оппозиция сменила тактику: это не  попытки заблокировать конкретные политические шаги Кремля, а мобилизация вокруг вопросов, которые могут найти отзвук в повседневной жизни многих россиян. Эта активная роль оппозиции «демонстрирует, что Кремль — не единственная в России политическая сила. Это само уже является значительной переменой в российской политической жизни», говорится в статье.

«Как Кремль среагирует на этот новый вызов?» — задается вопросом политолог Владимир Гельман (Европейский университет в  Санкт-Петербурге и Университет Хельсинки). По мнению автора, Кремль может расценить акции 26 марта как новый вызов своему авторитарному правлению. Гельман прогнозирует, что теперь российский режим «расширит масштаб и силу принуждения и контроля, особенно в том, что касается использования интернета, соцсетей и альтернативных интернет-ресурсов». «Может статься, мы также увидим более жесткие гонения, а также, возможно, применение физического насилия к  соперникам режима», — пишет он. На взгляд Гельмана, есть две новости — хорошая и плохая. Хорошая в том, что политическая жизнь в России в ближайшие месяцы станет нескучной. «Но плохая новость такова: во всем мире авторитарные режимы редко идут на уступки мирно и бескровно, и Россия не станет исключением», — говорится в статье.

Политолог Регина Смит (Университет Индианы) дает свой прогноз: «Это может дискредитировать Путина на следующих выборах». На  взгляд Смит, протесты 26 марта не приведут к революции и, вероятно, не  задумывались в таких целях. «Скорее это был элемент более широкой концепции политической эволюции, которая начинается с гражданской активности как механизма, разрушающего стратегию, с помощью которой режим намерен управлять следующими выборами», — говорится в статье. Доверенные лица Кремля ранее позиционировали президентские выборы как референдум о доверии народа к  президенту Путину. Но «события 26 марта демонстрируют дефицит поддержки президента, создают потенциал для эскалации и перемещения протестов с улиц на  избирательные участки», пишет автор. Возможно, Кремль будет вынужден «откровенно фальсифицировать результаты» президентских выборов. «Народное недовольство наверняка спровоцирует дебаты в кругах элиты», — пишет автор. От  Путина потребуют предъявлять обвинения и выносить суровые приговоры протестующим. Но «ужесточение репрессий еще больше блокирует путь к реформе режима и усиливает неопределенность в «стабильной» политической системе. Точно так же, как «неудачные» протесты 2011 года сильно изменили траекторию режима, недавние события возымеют далеко идущие последствия для механизмов, связывающих государство с обществом», пишет автор.

«Вопреки ожиданиям, к протестам присоединяются молодые россияне» — отмечает Томила Ланкина, профессор международных отношений (Лондонская школа экономики и политологии). «Стратегия Навального по  мобилизации большого числа людей оказалась высокоэффективной», — пишет автор. А  «юмор (и насмешка) в разоблачениях коррупции, исходящих от Навального, способствовали, в свою очередь, мобилизации российской молодежи», говорится в  статье. Среди демонстрантов было много детей школьного возраста, пишет автор. Демографический состав протестующих «заставляет усомниться в эффективности кремлевской стратегии, направленной на социализацию молодого поколения вокруг символов и идеологии, укрепляющих режим», пишет автор. Акции также заострили внимание на том, что кремлевские технологии манипуляции общественным мнением не  всесильны, считает автор. Она советует критически отнестись к представлению, будто те, кто родился и вырос в путинской России, — это «потерянное поколение», жертвы промывания мозгов.

Оригинал

Полина Синовец, Одесский национальный университет им. И.И. Мечникова

Официальный запуск румынского участка европейской системы ПРО на базе Девеселу спровоцировал в России новую волну антизападной риторики. Президент Владимир Путин заявил, что развёрнутая в Румынии и запланированная в Польше система ПРО является не оборонным элементом Европы, но частью стратегического ядерного потенциала США. Таким образом, Москва будет вынуждена «подумать о том, чтобы купировать угрозы в отношении российской безопасности».

Оценка серьёзности российских угроз, а также возможностей к взаимному диалогу требует чёткой дифференциации между политической и технической составляющими российской позиции. Политические элементы преимущественно определяются двумя факторами. Во-первых, это логика нарастающего противостояния между Россией с одной стороны и США/НАТО с другой (включая позицию о том, что диалог с нынешней президентской администрацией США невозможен и бесполезен). Во-вторых, необходимостью российской внутренней политики представить образ внешнего врага.

Технический элемент определяется традиционной приверженностью российских военных принципам стратегического сдерживания, вопрос в частности ставится о способностях будущей системы блокировать российский ударный ядерный потенциал и соответствующих временных сроках ( данный параметр определяет степень остроты российской реакции). Ещё один элемент военно-технического противостояния России и НАТО касается уже конвенционных высокоточных вооружений. Этот элемент является достаточно новым в давнем противостоянии РФ и  США по вопросам противоракетной обороны.

Целью данной статьи является анализ российской позиции, в  частности убедительности угроз российского руководства, а также исследование путей адекватного реагирования на них. Также, ставится вопрос о возможности диалога между РФ и США по данному вопросу. В данном контексте следует отметить, что многое будет зависеть от новой администрации США, однако ПРО пока что остаётся одним из тех вопросов, по которым демократы и республиканцы придерживаются единой позиции — не допускать внешнего вмешательства и подписания обязывающего юридического соглашения по ограничению будущих возможностей системы ПРО.

Истоки российской позиции

Конфронтации между Россией и США уже более 35 лет. Фактически она началась с момента выдвижения Соединёнными Штатами проекта Стратегической обороны инициативы (известной как «Звёздные войны»), которая была запущена президентом Рейганом и пережила несколько изменений программы строительства ПРО. В течение этих лет позиция РФ сохранялась в рамках логики взаимного сдерживания, заложенной в Договоре о ПРО 1972 года, который Москва всегда называла «краеугольным камнем стратегической стабильности».

Нынешняя стадия российско-американского спора началась в конце 1990-х, когда Вашингтон развернул широкую, прежде всего внутреннюю дискуссию о строительстве национальной системы ПРО. Ситуация перешла из острой дискуссии в откровенное неприятие (со стороны Москвы) в момент выхода США из Договора о ПРО в 2002 году и заявления администрацией Буша-младшего о  намерении США разместить стратегические системы ПРО (Ground Based Interceptors, GBI) в Венгрии и Чехии в 2004-2008 годах. Москва никогда не принимала официальных причин размещения — Иранской ракетной угрозы — и расценивала действия США как попытку нейтрализовать российский ядерный щит. Москва всегда подвергала сомнению заверения США в том, что система останется ограниченной, настаивая на юридически обязывающих гарантиях в рамках официальных ограничений на технические возможности и размещение Европейской системы ПРО.

Ситуация несколько улучшилась в 2009 году, когда США отказались от стратегической системы ПРО GBI в Европе в пользу Фазового адаптированного подхода (PAA), который предполагал развёртывание ПРО театра военных действий и теоретически не угрожал стратегическим возможностям российских МБР. Первые три этапа плана (размещение систем «Aegis» в Румынии и в Польше, а также на военных кораблях в Средиземном и Балтийском морях) спровоцировал относительно умеренную критику со стороны российских военных. Наибольшую озабоченность вызывал четвёртый этап (размещение перехватчиков «Standard Missile-3 (SM-3) IIB в Польше), поскольку по утверждениям Москвы он мог угрожать её ракетным стратегическим возможностям. В 2013 году вследствие ядерного испытания, проведенного КНДР, США отказались от четвёртой стадии плана, отдав предпочтение развёртыванию дополнительных перехватчиков на собственной территории. При этом было принято решение ограничить европейский контингент ПРО до перехватчиков SM-3 IIA с нестратегическими возможностями. В  ответ Москва вновь выразила своё разочарование. Основной причиной оставалось отсутствие официальных юридических ограничений, которые бы гарантировали что в будущем Европейская система ПРО не сможет подорвать российских стратегических наступательных возможностей относительно США.

Российские усилия по «восстановлению стратегической стабильности» оказались довольно предсказуемыми. Москва активно разрабатывает новое поколение ракет, способных к прорыву систем ПРО. Большинство её программ были начаты ещё в годы «холодной войны», когда СССР широко инвестировал в создание средств прорыва систем ПРО в ответ на американскую программу SDI. В частности, новые российские МБР «Ярс» и «Сармат» оснащены множественными боеголовками индивидуального наведения, каждая из которых способна менять траекторию. Также для «Сармата» разработано топливо, обеспечивающее сверхзвуковую скорость ракеты, что потенциально сократит активную фазу её траектории. Такие усовершенствования рассчитаны на повышение способности ракет к «обману» систем ПРО.

В то время как военно-технический компонент российской позиции (забота о стабильности стратегического сдерживания) остаётся относительно неизменным в течение многих лет, политические трения значительно возросли по мере роста ракетных возможностей Запада. Последние представляют собой достаточно далёкий, почти теоретический вызов, сегодня, однако, раздутый российским руководством и СМИ до почти апокалиптических размеров. Данная тревожность имеет под собой ряд причин. Первая состоит в том, что высокий уровень восприятия угрозы Российской стороной основан на глубоком чувстве уязвимости и общей геополитической интерпретации международных событий. Россияне всё ещё чрезмерно доверяют геополитическим концепциям Халфорда Маккиндера, который видел в Евразии «хартленд» стратегической территории, обладание которое может дать ключ к мировому господству. Таким образом, Москва предполагает, что её ослаблению будет сопутствовать шантаж (со стороны превосходящей по силе державы), либо же она будет завоёвана Западом с целью захвата «хартленда». Другой причиной являются усилия Кремля обеспечить стабильность внутри страны, представив российской публике НАТО, и в особенности США, в качестве основного врага. Фактически, развёртывания вооружений НАТО в Европе усиливают путинский режим, питая пропагандистские заявления о том, что именно Запад начал агрессивные приготовления вблизи российских границ. Таким образом, все проблемы внутреннего и международного развития (включая гонку вооружений и российские военные авантюры) оправданы «борьбой Кремля со стремлением Америки к мировому господству».

Новые военные средства

Россия размещает высокоточные вооружения, способные к уничтожению европейских и систем ПРО. Данная идея была озвучена в речи премьер-министра Медведева, в которой он официально заявил о возможности размещения в южной и западной частях России «ударных систем вооружений, обеспечивающих огневое поражение европейского компонента ПРО».

Оценивая логику российской позиции, следует отметить очевидное сходство её аргументации с аргументаций против стратегической обороны, а именно: данные элементы ПРО теоретически способны подорвать возможности России к удару по европейской части НАТО. Данный контингент приобретает ещё большую значимость, учитывая размещение Россией обычных вооружений большого радиуса действия, способных изменить сценарий: США и НАТО применяют против России высокоточные вооружения с большой дистанции.

И хотя элементы ПРО, размещённые в Румынии и Польше навряд  ли будут эффективными против российских стратегических ракет, они вполне применимы против систем театра военных действий. В частности, официальные российские заявления содержат обвинения в том, что вертикальные пусковые установки MK-41 предназначенные для систем SM-3 могут быть использованы для пусков крылатых ракет, что в перспективе повлияет на возможности российских высокоточных вооружений.

Блокирование возможностей российских конвенционных высокоточных вооружений может стать настоящим вызовом НАТО: нынешние системы ПРО не рассчитаны на перехват крылатых ракет, таких как КРМБ «Калибр» либо КРВБ «Х-101». Оба вида вооружений были успешно продемонстрированы Москвой в ходе военной операции в Сирии. В частности, расположенные в Девеселу ( Румыния) системы ПРО могут быть приспособлены для перехвата «Калибров», развёрнутых на базах в Чёрном море ( откуда они способны поражать цели по всей Европе), однако данная миссия потребует серьёзных исследовательско-конструкторских работ для её успешного достижения. На данный момент ожидается, что Россия разместит «Калибр» на своих морских базах в Севастополе и Новороссийске для поражения румынского участка ЕвроПРО в Девеселу. Успешному размещению «Калибров» может сопутствовать размещение КРВБ «Х-101\102» с конвенционными либо ядерными боеголовками, а также ракетных систем «Искандер» в Калининграде. Последние будут способны к поражению любого объекта на территории Польши и Германии, а  это означает, что Европейские системы ПРО окажутся под угрозой и потенциально смогут быть уничтожены.

В свою очередь РФ достаточно давно разрабатывает собственные системы ПРО. Её системы С-300 and С-400 равно как и системы более низкого уровня перехвата (такие как «Редут», всё ещё обладающие некоторыми техническими проблемами) разработаны для блокирования возможностей НАТО к поражению целей на территории России. Россия успешно испытала данные системы против бомбардировщиков и ракет включая крылатые ( работа над данным проектом началась в 1980-е) и по мнению Москвы её системы на данном этапе как минимум равны по эффективности натовским. Российская противоракетная и противовоздушная оборона были созданы для защиты против конвенционного превосходства США/НАТО. Данная проблема видится Москвой как первоочередная относительно вопроса ПРО. На сегодняшний день обе стороны обладают конвенционными вооружениями большого радиуса действия и оборонными системами.

Необходимо отметить, что на данный момент не существует договоров на ограничение развития обычных вооружений большого радиуса действия либо систем ПРО. Такой правовой вакуум создаёт широкие возможности для гонки вооружений. В то же время, США и Россия могли бы начать диалог об ограничении на системы ПРО и высокоточные обычные вооружения в рамках одного пакета, что позволило бы в перспективе избежать массовой гонки вооружений.

Возможные меры по уменьшению взаимной напряжённости

Нынешний уровень диалога между Россией и США позволяет осуществить две возможности.

Первая возможность направлена на постепенное сворачивание гонки вооружений, которая только вступает в свою горячую фазу и потенциально усилится с размещением российских ракет и систем ПРО вдоль границ с НАТО ( в Крыму и в Калининградской области). В ответ, как предполагается, НАТО осуществит аналогичные шаги, усилив наступательный и оборонительный элементы своей стратегии сдерживания. Потенциально можно предвидеть несколько шагов, которые Запад может использовать для торга с Россией. Впрочем, каждый из них содержит долю риска:

(a) НАТО может сделать акцент на усиление возможностей своих систем ПРО с целью предания им технической способности перехвата российских обычных ракет дальнего радиуса действия ( нацеленных на Европу). Потенциально такая угроза могла бы стать элементом торга с целью ограничения дальнейшего развёртывания военной инфраструктуры Москвы.

(b) другой угрозой, которой НАТО могла бы попытаться манипулировать, является возможность приближения американского тактического ядерного оружия к российским границам (имеется в виду территория Польши либо Балтийских государств, к примеру) для противодействия размещению «Искандеров» в  Калининградской области.

© Украину и Грузию могли бы привлечь для размещения на их территориях военных контингентов НАТО. В данном случае военное сотрудничество с этими государствами стало бы некой разменной монетой в диалоге с Россией.

Основной риск выше перечисленных вариантов состоит в том, что любые действия подобного рода способны не сдержать, но спровоцировать Российскую наступательную политику и размещение вооружений. Военные инициативы обеих сторон на данном этапе, как представляется, скорее подталкивают гонку вооружений.

Другой широкий вариант это попытаться возобновить инициативы по контролю над вооружениями, как это произошло в 1960е, когда уровень биполярной конфронтации представлялся беспрецедентным.

Как представляется, сегодняшний высокий уровень боеготовности России и НАТО способствует установлению парадокса стабильности-нестабильности, согласно которому невозможность большой войны нейтрализуется ростом наступательных и оборонных возможностей конфликтных сторон. А последнее, в свою очередь, повышает шансы эскалации конфликта ( ситуация, аналогичная периоду «холодной войны»).

В данной системе явно не хватает режима контроля над вооружениями. И если ситуация останется неурегулированной, существует высокая возможность полномасштабной гонки вооружений, которая приведёт к непреднамеренному «горячему» конфликту. Москва продолжает требовать конкретные ограничения на системы ПРО и конвенционные вооружения большого радиуса действия — Запад мог бы использовать данный интерес для переговоров. Как представляется, в достаточно близком будущем по мере роста собственных конвенционных возможностей ( если этого ещё не случилось), Россия может потерять интерес к таким переговорам. Первым шагом, вероятно, должно быть обсуждение сокращений конвенционных вооружений большого радиуса действия, причём успеть надо до того, как Россия наладит их массовое производство. Это относится не только к «Калибру» либо «Х-101/102», но и к судьбе тактических ЯО, по количеству которых Россия имеет решительное преимущество в Европе. Если НАТО официально пойдёт на какие-то ограничения по развитию ПРО, Россию, возможно, заинтересует дальнейший диалог за столом переговоров.

Выводы

В данный момент перспективы контроля над вооружениями выглядят достаточно бледно. Ни одна из сторон не готова на серьёзные дискуссии и уступки по интересующим вопросам. НАТО поглощена сдерживанием России и лишь  говорит о сотрудничестве. Россия, в свою очередь, призывая к контролю над вооружениями, также выглядит неискренне, ибо всерьёз занята укреплением собственного потенциала сдерживания. Более того, серьёзные успехи России в области исследования и разработки вооружений, делает её значительно менее заинтересованной в контроле за ними. В прошлом Россия активно настаивала на включении конвенционных вооружений большого радиуса действия в переговоры, сегодня же такой активности не наблюдается. Нынешняя гонка вооружений раскручивается уже ни один год, и будучи подогретой украинским конфликтом, имеет весьма слабые шансы на ослабление. Однако обе стороны, при наличии политической воли, всё ещё способны понизить интенсивность конфликта.

  Екатерина Степанова, Национальный исследовательский институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО РАН) 

Разногласия между Россией и США в области противодействия вооруженному экстремизму и  терроризму носят долгосрочный и объективный характер. Они проистекают из  фундаментальных различий между государственно-политическими системами, культурами, системами ценностей, историческим опытом, национальными интересами и глобальной ролью этих двух стран, которые сохранятся и в будущем. Тем не  менее, даже несмотря на резкое ухудшение двусторонних российско-американских отношений с 2014 г., наблюдается сближение и растущее совпадение основных типов терроризма и общего уровня террористической угрозы для России и США, а также тех контекстов, в которых эти страны противодействуют вооруженному экстремизму, включая терроризм. Россия и США не только взаимно заинтересованы в борьбе с  терроризмом в сирийско-иракском контексте и в Афганистане, но и имеют все больше оснований для обмена опытом в области противодействия доморощенному экстремизму и радикализации на собственной территории.

Сравнительный анализ угроз

Угрозы терроризма и вооруженного экстремизма для России и США могут различаться по типу, масштабу, движущим силам и путям радикализации. В целом, на протяжении четверти века после окончания «холодной войны», Россия была более сильно и систематически подвержена терроризму на  своей территории, чем США (см. Рис. 1 и 2)  – в основном благодаря терроризму как одной из основных тактик вооруженного исламистско-сепаратистского движения на Северном Кавказе.

 

На протяжении того же периода территория США в  целом была мало подвержена террористическим атакам (и в этом смысле беспрецедентные по масштабу теракты 11 сентября 2001 г. стали, скорее, исключением, резко контрастировавшим с минимальным уровнем террористической активности в США как до, так и после них). За период с начала XXI в. Россия также систематически занимала гораздо более высокие места в Глобальном индексе терроризма, чем США. По данным за 2002–2011 гг., т. е. за  первое десятилетие после 2001 г. (года терактов 11 сентября), Россия даже  входила в первую десятку стран мира по уровню террористической активности, заняв в ней 9-е место. Потом она опустилась сначала на 11-е место (согласно Глобальному индексу терроризма 2014, который охватывал период 2000–2013 гг.), а затем и на 23-е (индекс 2015 г. за период 2000-2014). Эти высокие показатели контрастировали с  соответствующими показателями Глобального индекса терроризма для США, которые занимали в нем лишь 41-е место (за период 2002–2011 гг.), 30-е (согласно индексу 2014) и 35-е (согласно индексу 2015). Однако, в последнее время этот разрыв сокращается, а соответствующий общий уровень террористической угрозы на  территории России и США становится все более сравнимым. Так, согласно Глобальному индексу терроризма 2016 (2000–2015 гг.), Россия по уровню террористической активности занимала 30-е место, а США – 36-е. При этом следует учитывать, что США имеют гораздо более широкие глобальные интересы и присутствие в мире, чем Россия, что чаще делает американских граждан и объекты за рубежом мишенью транснациональных террористических сетей с глобальными целями. Поэтому в целом подверженность США угрозе международного терроризма – сильнее, а ее масштаб и  охват для США – шире, чем для России (что, например, отражено и в списках террористических организаций и террористов, которые составляются Государственным департаментом и Министерством юстиции США).


В официальных списках террористических организаций России и США преобладают группировки радикально-исламистского толка. Так, в ноябре 2016 г., 21 из 26 организаций в российском списке и 43 из 61 в  списке «иностранных террористических организаций» Госдепа США носили радикально-исламистский характер. Минимальное пересечение между российским и американским списками (которое лишь несколько увеличилось в последние годы) объясняется различиями в  основном типе терроризма, угрожающем каждой из двух стран, в масштабах их  военного и иного присутствия за рубежом и т. д. Тем не менее, лишь в двух случаях как в американский, так и в российский списки была включена более, чем одна группировка для одного и того же региона – (1) аль-Каида и афганский Талибан в 2006–2010 гг.[1] и (2) «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ, или «Исламское государство»/ИГ, известное также как Даиш) и «Джабхат ан-Нусра» в середине 2010-х гг.[2] В настоящее время, несмотря на сильные разногласия между Россией и США по Сирии и поддержку ими противоборствующих сторон в сирийской гражданской войне, именно  сирийско-иракский контекст является точкой наиболее выраженного частичного совпадения антитеррористической повестки России и США.

Особенно серьезный внутри— и внешнеполитический вызов как для США, так и для России бросает ИГИЛ как идеология и катализатор вооруженного исламистского экстремизма. Обе страны выражают обеспокоенность транснациональными потоками боевиков в Сирию и Ирак и перспективой их возврата. Для России эта проблема стоит намного более остро, чем для США. По данным на  сентябрь 2015 г., лишь 21 гражданину США удалось добраться до Сирии и Ирака и вступить в ряды ИГИЛ и «Джабхат ан-Нусры» (еще 43 американца планировали или пытались, но безуспешно). Относительная географическая удаленность зон сирийского и иракского конфликтов от США, а также в целом более низкая степень радикализации американских мусульман, отчасти объясняют минимальную численность американских боевиков-джихадистов в рядах радикально-исламистских организаций в Сирии и Ираке (по сравнению с 5000 джихадистами из стран ЕС и 2900 боевиками из России (по данным на конец 2015 г.).

Тем не менее, для США ИГИЛ бросает целый ряд вызовов – в Ираке, в более широком ближневосточном контексте и с точки зрения влияния и пропаганды со стороны ИГИЛ на радикализацию исламистских экстремистов в самих США. Феномен ИГИЛ серьезно подрывает перспективы стабилизации в Ираке (который и так страдает от последствий американской интервенции, слабой функциональности власти и острых конфессиональных противоречий).  ИГИЛ также препятствует стабилизации в более  широком ближневосточном регионе, катализируя региональные противоречия, мешая решению сирийской проблемы и стимулируя возникновение своих радикально-исламистских «клонов» и филиалов.

В течение 15 лет после 11 сентября 2001 г. (до ноября 2016 г. включительно) на территории самих США преобладали теракты со стороны двух основных типов акторов: правых радикалов (18 терактов и 48 погибших) и  исламистских экстремистов (10 терактов, 94 убитых). Хотя в США исламистские террористы совершали теракты реже, чем правые экстремисты, от их рук погибло в  3,5 раз больше людей. Смертоносность терроризма исламистского типа продолжает расти, и именно на него пришелся теракт с наибольшим числом жертв на территории США за  весь период с 11 сентября 2001 г. – расстрел посетителей ночного клуба в  Орландо в июне 2016 г., в результате которого погибло 46 человек. «Доморощенный» исламистский терроризм в США в основном практикуют небольшие ячейки или индивидуальные террористы (так называемые одинокие волки), как правило, имеющие минимальные связи – или вообще не имеющие прямых контактов – с  иностранными террористическими организациями. Тем не менее они часто радикализируются и переходят к вооруженному насилию под влиянием транснациональных радикальных идеологов и движений типа аль-Каиды и ИГИЛ.

Для России вызовы со стороны ИГИЛ внутри страны не сводятся к ситуации на Северном Кавказе (включая перспективу возвращения джихадистов из Сирии и Ирака и присяг местных отрядов вооруженного подполья на  верность ИГИЛ). За пределами северокавказского региона ИГИЛ катализировала новый феномен мелких «доморощенных» радикализирующихся ячеек и отдельных лиц в разных частях страны, минимально связанных – или вовсе не связанных – с  северокавказскими боевиками. Эти ячейки отличаются от северокавказского бандподполья, но все сильнее напоминают тот тип «доморощенной» исламистской радикализации и экстремизма, который распространен в США и Европе в виде террористов-одиночек и сетевых агентов.[3] 

Таким образом, налицо усиливающиеся параллели между Россией и США в области фрагментированного вооруженного экстремизма радикально-исламистского типа в  форме мелких «доморощенных» ячеек, вдохновленных тем не менее транснациональной идеологией и пропагандой (прежде всего, со стороны ИГИЛ). Если на Западе этот тип радикализации и вооруженного экстремизма уже укоренился, то для России это относительно новый феномен. Параллельно, в России спад терроризма и другой вооруженной активности исламистско-сепаратистского толка на Северном Кавказе после 2010 г. сопровождался растущими проявлениями правого экстремизма все более отчетливой антииммигрантской направленности (хотя насильственный экстремизм праворадикального толка в России в основном проявлялся не столько в виде терроризма, сколько в форме стычек, провоцирования уличного насилия, этноконфессионального вандализма, погромов и массовых беспорядков).

Сравнительные стратегии противодействия терроризму и вооруженному экстремизму

На протяжении большей части начала XXI века антитеррористические стратегии США и России носили сильно милитаризированный характер, а преобладающим подходом оставалась «война с терроризмом». Однако применялись эти стратегии в совершенно разных контекстах. Россия противодействовала терроризму в основном во внутриполитическом контексте – в  ходе контрповстанческой кампании на Северном Кавказе. Для США же основными «фронтами» «войны с терроризмом» стали военные интервенции, контрповстанческие и стабилизационные операции в отдаленных от них регионах мира – в таких слабых, развалившихся (в т. ч. разваленных в результате самой американской интервенции) и сильно расколотых государствах, как Афганистан и Ирак. Соответственно, основное выработанное – можно сказать, выстраданное – Россией «решение» проблемы терроризма (обеспечившее устойчивое снижение террористической активности в стране после 2010 г.) состояло в опоре на  традиционалистские этноконфессиональные силы в самой Чечне как на преграду и  хотя бы отчасти «управляемую» альтернативу транснационализированному вооруженному салафизму джихадистского толка (каким бы относительным и неполным это «решение» ни было и какой бы дорогой ценой оно ни было достигнуто, включая необходимость закрывать глаза на тенденции к автократии и реисламизации, нарушения прав человека и т. д.).

В этом контексте лишь российская военная кампания в Сирии (с конца сентября 2015 г.) демонстрирует хотя бы типологическое сходство с операциями военных коалиций во главе с США за рубежом (прежде всего, операции против ИГИЛ в Ираке с 2014 г., затем частично перенесенной и на Сирию). Тем не менее, актуальность российского антитеррористического опыта, полученного как в  северокавказском, так и в ближневосточном контекстах, для США – и наоборот – жестко ограничена, прежде всего, идеологическими причинами. Среди них – традиционно сильный упор Вашингтона на необходимость демократизации в  (пост)конфликтных зонах, вне зависимости от контекста и применимости, и  неприятие решений по типу «диктаторы против экстремистов» (по крайней мере, до  прихода к власти администрации Д.Трампа в 2017 г.).

Тем не менее, в последние годы и США, и Россия, хотя и в разной степени и по разным причинам, выходят за рамки сильно милитаризированных контртеррористических стратегий, а борьба с терроризмом постепенно обретает более всесторонний и целостный характер. В США в годы правления администрации Б.Обамы даже произошла определенная смена политической парадигмы – на смену «глобальной войне с терроризмом» пришло «противодействие насильственному экстремизму» («countering violent extremism», или CVE). Такая корректировка была продиктована все более сильной компрометацией дискурса «войны с терроризмом», в том числе в  самих США, в условиях:

а) растущих проблем и провалов, связанных с  американскими интервенциями в Афганистане и Ираке;

б) таких новых явлений и процессов на  международном и региональном уровнях, как, например, «арабская весна», и  отчасти ;

в) роста «доморощенного» насильственного экстремизма, особенно исламистского толка, в самих США.

Эта смена парадигм (по крайней мере на уровне политической риторики) в США при администрации Обамы не имела параллелей в  России – прежде всего, потому, что в России политика и дискурс «войны с  терроризмом» и действия силового блока и структур безопасности по борьбе с  терроризмом не приобрели столь спорного характера внутри страны и в целом не  были политически скомпрометированы. Напротив, именно активизация борьбы с  терроризмом стала одним из ключей к внутриполитическому успеху режима В.Путина и одной из причин его значительной поддержки со стороны населения. В последние годы этот фактор был вновь актуализирован феноменом ИГИЛ на Ближнем Востоке и  за его пределами, включая распространение влияния транснационального экстремизма исламистского толка в России. Таким образом, эволюция российской антитеррористической стратегии не предусматривала концептуального сдвига от  контртерроризма к «противодействию насильственному экстремизму» по типу американского CVE. В то же время, в рамках доминирующего подхода Россия постепенно стала уделять все больше внимания причинам и условиям терроризма и невоенным аспектам противодействия терроризму и его предотвращения (политическим и социокультурным вопросам, проблемам социально-экономического развития соответствующих регионов и т. д.).

Сравнительный анализ американских и российских подходов к противодействию терроризму и иному вооруженному экстремизму выявляет два парадокса. Во-первых, несмотря на более локальный (географически и типологически) характер основной угрозы вооруженного экстремизма для постсоветской России (терроризм со стороны вооруженного исламистско-сепаратистского движения на Северной Кавказе), определение и  интерпретация «экстремизма» в России – гораздо шире, чем американское понятие «вооруженного экстремизма». В России категория «экстремизма» носит крайне общий и размытый характер и включает любую внутреннюю и внешнюю активность, как с применением, так и без применения насилия, направленную на  «нарушение единства и территориальной целостности Российской Федерации, дестабилизацию внутриполитической и социальной обстановки в стране». Во-вторых, хотя в целом за последние 25 лет Россия была более сильно и систематически подвержена угрозам терроризма и другого вооруженного экстремизма на своей территории, чем США, последние проявляют больше интереса к превентивным мерам, противодействию радикализации, дерадикализации и другим методом и стратегиям из  сферы «мягкой безопасности» внутри страны, чем Россия.

Подходы США и России к противодействию экстремизму также наглядно иллюстрируют фундаментальные различия в  соответствующих доминирующих системах ценностей и норм. Так, например, в  области контрнарратива (того посыла со стороны государства и общества, который должен противостоять экстремизму на идеологическом уровне) США упирают на демократический ответ со стороны гражданского общества, особенно на местном уровне, а  Россия – на укрепление «межнационального (межэтнического) и  межконфессионального согласия» и «традиционных для российской культуры духовных, нравственных и патриотических ценностей». 

Хотя все эти различия и нюансы важны, их не стоит абсолютизировать. Не следует и переоценивать степень американского упора на «противодействие вооруженному экстремизму» (как альтернативе борьбы с  терроризмом). Концепция администрации Обамы по противодействию вооруженному экстремизму (CVE) и радикализации, с повышенным вниманием к превентивным и несиловым аспектам, вряд ли будет подхвачена администрацией Трампа и уж тем более не  станет для нее приоритетом. Надо сказать, что и при Обаме сдвиг к CVE на уровне политической риторики на практике не повлиял на какое-либо существенное перераспределение финансовых расходов в области противодействия терроризму и не ослабил опору на  военно-силовые операции за рубежом как на основную стратегию снижения террористических угроз территории и населению США. Россия не уделяла такого внимания вопросам предотвращения и противодействия насильственного экстремизма и радикализации внутри страны, как США, однако и Соединенные Штаты в этой области не переусердствовали. Тем более существующие концептуальные, политические и иные различия в подходах России и США не должны препятствовать обмену отдельными эффективными практиками в области противодействия вооруженному экстремизму, в том числе терроризму, и извлечению уроков как из  позитивного, так и из негативного опыта друг друга – особенно с учетом того, что в плане общего уровня терроризма и типов угроз российский и американский контексты постепенно становятся более, а не менее, сравнимыми.

Пути к сотрудничеству

С 2014 г. основные институциональные механизмы российско-американского сотрудничества в противодействии терроризму были свернуты или заморожены Соединенными Штатами в ответ на действия России по  кризису на Украине. Был прекращена деятельность двух рабочий групп по  терроризму под эгидой двусторонней Президентской Комиссии: одной – по линии МИД, другой – в составе руководителей спецслужб обеих стран. Та же участь постигла взаимодействие России с США (и другими западными странами) в рамках таких многосторонних форматов, как Совет Россия-НАТО и Группа контртеррористических действий «Большой восьмерки». Если какие-то контакты и  каналы связи и сохранились, то либо на минимальном, техническом уровне в форме негласного обмена отдельной информацией между специальными службами, либо в  ходе диалога и работы на уровне ООН – например, в рамках подготовки резолюций Совета Безопасности ООН по противодействию иностранным боевикам-террористам и финансированию ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусры» и группировок, связанных с  аль-Каидой, в том числе за счет доходов от  торговли нефтью и нефтепродуктами или Глобального контртеррористического форума при ООН.

В условиях, когда институциональные форматы сотрудничества свернуты или заморожены, а некоторые из них, возможно, не  подлежат восстановлению, Россия и США могут и должны продвигаться, по крайней мере, по двум основным направлениям в области более эффективного противодействия терроризму и другому вооруженному экстремизму к взаимной выгоде.

Первое направление – это выход за рамки зацикленности предыдущих форматов почти исключительно на контртерроризме в сторону как минимум не меньшего внимания к противодействию и предотвращению насильственного экстремизма и радикализации. Потребность в таком расширении фокуса двусторонних контактов и будущих форматов сотрудничества отражает растущую параллельную необходимость – остро актуальную и для России, и для США – адекватно противостоять вызовам со стороны как радикально-исламистских ячеек внутри страны («доморощенных», но вдохновленных транснациональными идеологиями и сетями), так и праворадикальных экстремистов. Среди полезных практик в  отдельных областях, по которым крайне желателен обмен информацией и опытом  – специализированные программы противодействия радикализации и дерадикализации молодежи, разработка антиэкстремистских нарративов и идеологических посылов, ограничение возможностей пропаганды и рекрутирования экстремистами сторонников посредством электронных форумов и социальных сетей.

В плане взаимного извлечения уроков из  сравнительных преимуществ друг друга в области противодействия экстремизму, наиболее сильной стороной американской модели CVE является ее особый упор на роль муниципальной полиции и вовлечение органов местного самоуправления, местных сообществ, представителей и институтов гражданского общества. Конечно, сама по себе такая модель вряд ли применима к России с ее анократической системой правления, слабым гражданским обществом и жестко централизованной системой органов внутренней безопасности. Однако России как минимум имеет смысл внимательно присмотреться к бесценному опыту США по профилактике и борьбе с  правонарушениями на уровне муниципальной полиции и даже избирательно позаимствовать некоторые элементы такого опыта. Это полезно как в специфических целях противодействия терроризму и экстремизму, так и в более широком контексте реформирования российской правоохранительной системы.

В свою очередь, главное сравнительное преимущество России в этой области состоит в многовековом опыте тесного совместного проживания и взаимодействия с многомилионным коренным мусульманским населением (хотя в последние годы в России  также растет озабоченность возможной радикализацией среди мусульман-мигрантов, особенно из Средней Азии). Нынешний американский подход к исламистской радикализации внутри США, чрезмерно копирующий британскую модель и подходы стран ЕС, в основном нацелен, можно сказать, заточен, на мусульманах-мигрантах в первом и втором поколении и мусульманских иммигрантских диаспорах. Однако не  все европейские подходы адекватны североамериканским реалиям: так, мусульмане в  США в своей массе более секулярны, и лучше интегрированы, особенно в  экономическом отношении, чем в Европе (не говоря уже о большой коренной афроамериканской мусульманской общине). В этом смысле как раз российский опыт может оказаться весьма полезным для США – особенно в плане того, как России, при всей тяжести террористических угроз ее безопасности и при всей жесткости ее подхода к борьбе с исламским экстремизмом) в целом удалось избежать отчуждения и  «секьюритизации» своего многочисленного и хорошо интегрированного коренного мусульманского населения.

Вторым направлением является активизация сотрудничества России и США по конкретным региональным и функциональным проблемам, представляющим острый взаимный интерес. Спектр таких проблем – от  специфических вопросов и инцидентов в сфере безопасности, требующих срочных и  прямых контактов между спецслужбами, предоставления разведданных и обмена ими, до крупных региональных вооруженных конфликтов вроде Сирии и Афганистана.

Среди примеров функционально-технического контактов – предоставление России разведданных ФБР о террористической атаке на  российский пассажирский самолет над Синаем в 2015 г. и консультирование российских спецслужб по поводу обеспечения безопасности предстоящего в 2018 г. в России чемпионата мира по футболу.

В более широком международном плане, США и  Россия – это те две державы, которые лучше всего способны обеспечить, чтобы именно ирако-сирийский и афгано-пакистанский контексты оставались приоритетами глобальной антитеррористической повестки дня. Россия и США могут и должны служить моторами активизации многосторонних усилий по поиску путей реального урегулирования этих конфликтов как долгосрочной глобальной стратегии по  сокращению и предотвращению терроризма. Обе этих конфликтных зоны являются аренами наиболее интенсивных и широко транснационализированных региональных конфликтов, в том числе гражданских войн в ослабленных и полуразвалившихся государствах, и именно на них приходится до двух третей всей террористической активности в  мире. Разрешение таких сложных, сильно фрагментированных и  транснационализированных конфликтов часто ставит заинтересованных международных игроков перед сложным выбором, сильно зависящим от конкретного контекста. Например, особенно актуальна необходимость провести грань между вооруженными игроками, способными к участию в политическом урегулировании, и крайними, непримиримыми транснациональными вооруженными экстремистами или между реальной эволюцией радикальной группировки в направлении мирного процесса и  национального политического урегулирования – и имитацией такой эволюции, сводящейся к простому ребрендингу. Важно подчеркнуть, что решения сложных вопросов такого рода как в сирийском контексте, так и за его рамками вряд ли  могут быть найдены, реализованы или универсально признаны в отсутствие совместных усилий и договоренностей США и России. Именно такой опыт совместного решения конкретных и острых региональных и других проблем, представляющих взаимный интерес, может не только способствовать общему улучшения двусторонних российско-американских отношений, но и стать основой для восстановления, совершенствования и создания более институционализированных механизмов сотрудничества.


[1] В 2010 г. афганское движение Талибан было исключено из  списка «иностранных террористических организаций» Госдепа США. Официальный российский список террористических организаций был впервые опубликован в июле 2006 г.

[2] В ноября 2016 г. еще 7 группировок фигурировали как в российском, так и в основном американском (госдеповском) списке террористических организаций:  «Аум синрике», Аль-Каида, «Асбат аль-ансар», «Аль-Гамаа аль-исламийя», «Лашкар э-Таиба», Исламский джихад—джамаат моджахедов/Исламское движение Узбекистана, «Аль-Каида в странах исламского Магриба».

[3] Степанова Е. «Исламское государство» как проблема безопасности России: характер и масштаб угрозы/ ПОНАРС Евразия, аналитическая записка № 393, декабрь 2015 г. См. также на  англ. яз.  



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире