ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

10 февраля 2017

F
  Екатерина Степанова, Национальный исследовательский институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО РАН) 

Разногласия между Россией и США в области противодействия вооруженному экстремизму и  терроризму носят долгосрочный и объективный характер. Они проистекают из  фундаментальных различий между государственно-политическими системами, культурами, системами ценностей, историческим опытом, национальными интересами и глобальной ролью этих двух стран, которые сохранятся и в будущем. Тем не  менее, даже несмотря на резкое ухудшение двусторонних российско-американских отношений с 2014 г., наблюдается сближение и растущее совпадение основных типов терроризма и общего уровня террористической угрозы для России и США, а также тех контекстов, в которых эти страны противодействуют вооруженному экстремизму, включая терроризм. Россия и США не только взаимно заинтересованы в борьбе с  терроризмом в сирийско-иракском контексте и в Афганистане, но и имеют все больше оснований для обмена опытом в области противодействия доморощенному экстремизму и радикализации на собственной территории.

Сравнительный анализ угроз

Угрозы терроризма и вооруженного экстремизма для России и США могут различаться по типу, масштабу, движущим силам и путям радикализации. В целом, на протяжении четверти века после окончания «холодной войны», Россия была более сильно и систематически подвержена терроризму на  своей территории, чем США (см. Рис. 1 и 2)  – в основном благодаря терроризму как одной из основных тактик вооруженного исламистско-сепаратистского движения на Северном Кавказе.

 

На протяжении того же периода территория США в  целом была мало подвержена террористическим атакам (и в этом смысле беспрецедентные по масштабу теракты 11 сентября 2001 г. стали, скорее, исключением, резко контрастировавшим с минимальным уровнем террористической активности в США как до, так и после них). За период с начала XXI в. Россия также систематически занимала гораздо более высокие места в Глобальном индексе терроризма, чем США. По данным за 2002–2011 гг., т. е. за  первое десятилетие после 2001 г. (года терактов 11 сентября), Россия даже  входила в первую десятку стран мира по уровню террористической активности, заняв в ней 9-е место. Потом она опустилась сначала на 11-е место (согласно Глобальному индексу терроризма 2014, который охватывал период 2000–2013 гг.), а затем и на 23-е (индекс 2015 г. за период 2000-2014). Эти высокие показатели контрастировали с  соответствующими показателями Глобального индекса терроризма для США, которые занимали в нем лишь 41-е место (за период 2002–2011 гг.), 30-е (согласно индексу 2014) и 35-е (согласно индексу 2015). Однако, в последнее время этот разрыв сокращается, а соответствующий общий уровень террористической угрозы на  территории России и США становится все более сравнимым. Так, согласно Глобальному индексу терроризма 2016 (2000–2015 гг.), Россия по уровню террористической активности занимала 30-е место, а США – 36-е. При этом следует учитывать, что США имеют гораздо более широкие глобальные интересы и присутствие в мире, чем Россия, что чаще делает американских граждан и объекты за рубежом мишенью транснациональных террористических сетей с глобальными целями. Поэтому в целом подверженность США угрозе международного терроризма – сильнее, а ее масштаб и  охват для США – шире, чем для России (что, например, отражено и в списках террористических организаций и террористов, которые составляются Государственным департаментом и Министерством юстиции США).


В официальных списках террористических организаций России и США преобладают группировки радикально-исламистского толка. Так, в ноябре 2016 г., 21 из 26 организаций в российском списке и 43 из 61 в  списке «иностранных террористических организаций» Госдепа США носили радикально-исламистский характер. Минимальное пересечение между российским и американским списками (которое лишь несколько увеличилось в последние годы) объясняется различиями в  основном типе терроризма, угрожающем каждой из двух стран, в масштабах их  военного и иного присутствия за рубежом и т. д. Тем не менее, лишь в двух случаях как в американский, так и в российский списки была включена более, чем одна группировка для одного и того же региона – (1) аль-Каида и афганский Талибан в 2006–2010 гг.[1] и (2) «Исламское государство в Ираке и Леванте» (ИГИЛ, или «Исламское государство»/ИГ, известное также как Даиш) и «Джабхат ан-Нусра» в середине 2010-х гг.[2] В настоящее время, несмотря на сильные разногласия между Россией и США по Сирии и поддержку ими противоборствующих сторон в сирийской гражданской войне, именно  сирийско-иракский контекст является точкой наиболее выраженного частичного совпадения антитеррористической повестки России и США.

Особенно серьезный внутри— и внешнеполитический вызов как для США, так и для России бросает ИГИЛ как идеология и катализатор вооруженного исламистского экстремизма. Обе страны выражают обеспокоенность транснациональными потоками боевиков в Сирию и Ирак и перспективой их возврата. Для России эта проблема стоит намного более остро, чем для США. По данным на  сентябрь 2015 г., лишь 21 гражданину США удалось добраться до Сирии и Ирака и вступить в ряды ИГИЛ и «Джабхат ан-Нусры» (еще 43 американца планировали или пытались, но безуспешно). Относительная географическая удаленность зон сирийского и иракского конфликтов от США, а также в целом более низкая степень радикализации американских мусульман, отчасти объясняют минимальную численность американских боевиков-джихадистов в рядах радикально-исламистских организаций в Сирии и Ираке (по сравнению с 5000 джихадистами из стран ЕС и 2900 боевиками из России (по данным на конец 2015 г.).

Тем не менее, для США ИГИЛ бросает целый ряд вызовов – в Ираке, в более широком ближневосточном контексте и с точки зрения влияния и пропаганды со стороны ИГИЛ на радикализацию исламистских экстремистов в самих США. Феномен ИГИЛ серьезно подрывает перспективы стабилизации в Ираке (который и так страдает от последствий американской интервенции, слабой функциональности власти и острых конфессиональных противоречий).  ИГИЛ также препятствует стабилизации в более  широком ближневосточном регионе, катализируя региональные противоречия, мешая решению сирийской проблемы и стимулируя возникновение своих радикально-исламистских «клонов» и филиалов.

В течение 15 лет после 11 сентября 2001 г. (до ноября 2016 г. включительно) на территории самих США преобладали теракты со стороны двух основных типов акторов: правых радикалов (18 терактов и 48 погибших) и  исламистских экстремистов (10 терактов, 94 убитых). Хотя в США исламистские террористы совершали теракты реже, чем правые экстремисты, от их рук погибло в  3,5 раз больше людей. Смертоносность терроризма исламистского типа продолжает расти, и именно на него пришелся теракт с наибольшим числом жертв на территории США за  весь период с 11 сентября 2001 г. – расстрел посетителей ночного клуба в  Орландо в июне 2016 г., в результате которого погибло 46 человек. «Доморощенный» исламистский терроризм в США в основном практикуют небольшие ячейки или индивидуальные террористы (так называемые одинокие волки), как правило, имеющие минимальные связи – или вообще не имеющие прямых контактов – с  иностранными террористическими организациями. Тем не менее они часто радикализируются и переходят к вооруженному насилию под влиянием транснациональных радикальных идеологов и движений типа аль-Каиды и ИГИЛ.

Для России вызовы со стороны ИГИЛ внутри страны не сводятся к ситуации на Северном Кавказе (включая перспективу возвращения джихадистов из Сирии и Ирака и присяг местных отрядов вооруженного подполья на  верность ИГИЛ). За пределами северокавказского региона ИГИЛ катализировала новый феномен мелких «доморощенных» радикализирующихся ячеек и отдельных лиц в разных частях страны, минимально связанных – или вовсе не связанных – с  северокавказскими боевиками. Эти ячейки отличаются от северокавказского бандподполья, но все сильнее напоминают тот тип «доморощенной» исламистской радикализации и экстремизма, который распространен в США и Европе в виде террористов-одиночек и сетевых агентов.[3] 

Таким образом, налицо усиливающиеся параллели между Россией и США в области фрагментированного вооруженного экстремизма радикально-исламистского типа в  форме мелких «доморощенных» ячеек, вдохновленных тем не менее транснациональной идеологией и пропагандой (прежде всего, со стороны ИГИЛ). Если на Западе этот тип радикализации и вооруженного экстремизма уже укоренился, то для России это относительно новый феномен. Параллельно, в России спад терроризма и другой вооруженной активности исламистско-сепаратистского толка на Северном Кавказе после 2010 г. сопровождался растущими проявлениями правого экстремизма все более отчетливой антииммигрантской направленности (хотя насильственный экстремизм праворадикального толка в России в основном проявлялся не столько в виде терроризма, сколько в форме стычек, провоцирования уличного насилия, этноконфессионального вандализма, погромов и массовых беспорядков).

Сравнительные стратегии противодействия терроризму и вооруженному экстремизму

На протяжении большей части начала XXI века антитеррористические стратегии США и России носили сильно милитаризированный характер, а преобладающим подходом оставалась «война с терроризмом». Однако применялись эти стратегии в совершенно разных контекстах. Россия противодействовала терроризму в основном во внутриполитическом контексте – в  ходе контрповстанческой кампании на Северном Кавказе. Для США же основными «фронтами» «войны с терроризмом» стали военные интервенции, контрповстанческие и стабилизационные операции в отдаленных от них регионах мира – в таких слабых, развалившихся (в т. ч. разваленных в результате самой американской интервенции) и сильно расколотых государствах, как Афганистан и Ирак. Соответственно, основное выработанное – можно сказать, выстраданное – Россией «решение» проблемы терроризма (обеспечившее устойчивое снижение террористической активности в стране после 2010 г.) состояло в опоре на  традиционалистские этноконфессиональные силы в самой Чечне как на преграду и  хотя бы отчасти «управляемую» альтернативу транснационализированному вооруженному салафизму джихадистского толка (каким бы относительным и неполным это «решение» ни было и какой бы дорогой ценой оно ни было достигнуто, включая необходимость закрывать глаза на тенденции к автократии и реисламизации, нарушения прав человека и т. д.).

В этом контексте лишь российская военная кампания в Сирии (с конца сентября 2015 г.) демонстрирует хотя бы типологическое сходство с операциями военных коалиций во главе с США за рубежом (прежде всего, операции против ИГИЛ в Ираке с 2014 г., затем частично перенесенной и на Сирию). Тем не менее, актуальность российского антитеррористического опыта, полученного как в  северокавказском, так и в ближневосточном контекстах, для США – и наоборот – жестко ограничена, прежде всего, идеологическими причинами. Среди них – традиционно сильный упор Вашингтона на необходимость демократизации в  (пост)конфликтных зонах, вне зависимости от контекста и применимости, и  неприятие решений по типу «диктаторы против экстремистов» (по крайней мере, до  прихода к власти администрации Д.Трампа в 2017 г.).

Тем не менее, в последние годы и США, и Россия, хотя и в разной степени и по разным причинам, выходят за рамки сильно милитаризированных контртеррористических стратегий, а борьба с терроризмом постепенно обретает более всесторонний и целостный характер. В США в годы правления администрации Б.Обамы даже произошла определенная смена политической парадигмы – на смену «глобальной войне с терроризмом» пришло «противодействие насильственному экстремизму» («countering violent extremism», или CVE). Такая корректировка была продиктована все более сильной компрометацией дискурса «войны с терроризмом», в том числе в  самих США, в условиях:

а) растущих проблем и провалов, связанных с  американскими интервенциями в Афганистане и Ираке;

б) таких новых явлений и процессов на  международном и региональном уровнях, как, например, «арабская весна», и  отчасти ;

в) роста «доморощенного» насильственного экстремизма, особенно исламистского толка, в самих США.

Эта смена парадигм (по крайней мере на уровне политической риторики) в США при администрации Обамы не имела параллелей в  России – прежде всего, потому, что в России политика и дискурс «войны с  терроризмом» и действия силового блока и структур безопасности по борьбе с  терроризмом не приобрели столь спорного характера внутри страны и в целом не  были политически скомпрометированы. Напротив, именно активизация борьбы с  терроризмом стала одним из ключей к внутриполитическому успеху режима В.Путина и одной из причин его значительной поддержки со стороны населения. В последние годы этот фактор был вновь актуализирован феноменом ИГИЛ на Ближнем Востоке и  за его пределами, включая распространение влияния транснационального экстремизма исламистского толка в России. Таким образом, эволюция российской антитеррористической стратегии не предусматривала концептуального сдвига от  контртерроризма к «противодействию насильственному экстремизму» по типу американского CVE. В то же время, в рамках доминирующего подхода Россия постепенно стала уделять все больше внимания причинам и условиям терроризма и невоенным аспектам противодействия терроризму и его предотвращения (политическим и социокультурным вопросам, проблемам социально-экономического развития соответствующих регионов и т. д.).

Сравнительный анализ американских и российских подходов к противодействию терроризму и иному вооруженному экстремизму выявляет два парадокса. Во-первых, несмотря на более локальный (географически и типологически) характер основной угрозы вооруженного экстремизма для постсоветской России (терроризм со стороны вооруженного исламистско-сепаратистского движения на Северной Кавказе), определение и  интерпретация «экстремизма» в России – гораздо шире, чем американское понятие «вооруженного экстремизма». В России категория «экстремизма» носит крайне общий и размытый характер и включает любую внутреннюю и внешнюю активность, как с применением, так и без применения насилия, направленную на  «нарушение единства и территориальной целостности Российской Федерации, дестабилизацию внутриполитической и социальной обстановки в стране». Во-вторых, хотя в целом за последние 25 лет Россия была более сильно и систематически подвержена угрозам терроризма и другого вооруженного экстремизма на своей территории, чем США, последние проявляют больше интереса к превентивным мерам, противодействию радикализации, дерадикализации и другим методом и стратегиям из  сферы «мягкой безопасности» внутри страны, чем Россия.

Подходы США и России к противодействию экстремизму также наглядно иллюстрируют фундаментальные различия в  соответствующих доминирующих системах ценностей и норм. Так, например, в  области контрнарратива (того посыла со стороны государства и общества, который должен противостоять экстремизму на идеологическом уровне) США упирают на демократический ответ со стороны гражданского общества, особенно на местном уровне, а  Россия – на укрепление «межнационального (межэтнического) и  межконфессионального согласия» и «традиционных для российской культуры духовных, нравственных и патриотических ценностей». 

Хотя все эти различия и нюансы важны, их не стоит абсолютизировать. Не следует и переоценивать степень американского упора на «противодействие вооруженному экстремизму» (как альтернативе борьбы с  терроризмом). Концепция администрации Обамы по противодействию вооруженному экстремизму (CVE) и радикализации, с повышенным вниманием к превентивным и несиловым аспектам, вряд ли будет подхвачена администрацией Трампа и уж тем более не  станет для нее приоритетом. Надо сказать, что и при Обаме сдвиг к CVE на уровне политической риторики на практике не повлиял на какое-либо существенное перераспределение финансовых расходов в области противодействия терроризму и не ослабил опору на  военно-силовые операции за рубежом как на основную стратегию снижения террористических угроз территории и населению США. Россия не уделяла такого внимания вопросам предотвращения и противодействия насильственного экстремизма и радикализации внутри страны, как США, однако и Соединенные Штаты в этой области не переусердствовали. Тем более существующие концептуальные, политические и иные различия в подходах России и США не должны препятствовать обмену отдельными эффективными практиками в области противодействия вооруженному экстремизму, в том числе терроризму, и извлечению уроков как из  позитивного, так и из негативного опыта друг друга – особенно с учетом того, что в плане общего уровня терроризма и типов угроз российский и американский контексты постепенно становятся более, а не менее, сравнимыми.

Пути к сотрудничеству

С 2014 г. основные институциональные механизмы российско-американского сотрудничества в противодействии терроризму были свернуты или заморожены Соединенными Штатами в ответ на действия России по  кризису на Украине. Был прекращена деятельность двух рабочий групп по  терроризму под эгидой двусторонней Президентской Комиссии: одной – по линии МИД, другой – в составе руководителей спецслужб обеих стран. Та же участь постигла взаимодействие России с США (и другими западными странами) в рамках таких многосторонних форматов, как Совет Россия-НАТО и Группа контртеррористических действий «Большой восьмерки». Если какие-то контакты и  каналы связи и сохранились, то либо на минимальном, техническом уровне в форме негласного обмена отдельной информацией между специальными службами, либо в  ходе диалога и работы на уровне ООН – например, в рамках подготовки резолюций Совета Безопасности ООН по противодействию иностранным боевикам-террористам и финансированию ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусры» и группировок, связанных с  аль-Каидой, в том числе за счет доходов от  торговли нефтью и нефтепродуктами или Глобального контртеррористического форума при ООН.

В условиях, когда институциональные форматы сотрудничества свернуты или заморожены, а некоторые из них, возможно, не  подлежат восстановлению, Россия и США могут и должны продвигаться, по крайней мере, по двум основным направлениям в области более эффективного противодействия терроризму и другому вооруженному экстремизму к взаимной выгоде.

Первое направление – это выход за рамки зацикленности предыдущих форматов почти исключительно на контртерроризме в сторону как минимум не меньшего внимания к противодействию и предотвращению насильственного экстремизма и радикализации. Потребность в таком расширении фокуса двусторонних контактов и будущих форматов сотрудничества отражает растущую параллельную необходимость – остро актуальную и для России, и для США – адекватно противостоять вызовам со стороны как радикально-исламистских ячеек внутри страны («доморощенных», но вдохновленных транснациональными идеологиями и сетями), так и праворадикальных экстремистов. Среди полезных практик в  отдельных областях, по которым крайне желателен обмен информацией и опытом  – специализированные программы противодействия радикализации и дерадикализации молодежи, разработка антиэкстремистских нарративов и идеологических посылов, ограничение возможностей пропаганды и рекрутирования экстремистами сторонников посредством электронных форумов и социальных сетей.

В плане взаимного извлечения уроков из  сравнительных преимуществ друг друга в области противодействия экстремизму, наиболее сильной стороной американской модели CVE является ее особый упор на роль муниципальной полиции и вовлечение органов местного самоуправления, местных сообществ, представителей и институтов гражданского общества. Конечно, сама по себе такая модель вряд ли применима к России с ее анократической системой правления, слабым гражданским обществом и жестко централизованной системой органов внутренней безопасности. Однако России как минимум имеет смысл внимательно присмотреться к бесценному опыту США по профилактике и борьбе с  правонарушениями на уровне муниципальной полиции и даже избирательно позаимствовать некоторые элементы такого опыта. Это полезно как в специфических целях противодействия терроризму и экстремизму, так и в более широком контексте реформирования российской правоохранительной системы.

В свою очередь, главное сравнительное преимущество России в этой области состоит в многовековом опыте тесного совместного проживания и взаимодействия с многомилионным коренным мусульманским населением (хотя в последние годы в России  также растет озабоченность возможной радикализацией среди мусульман-мигрантов, особенно из Средней Азии). Нынешний американский подход к исламистской радикализации внутри США, чрезмерно копирующий британскую модель и подходы стран ЕС, в основном нацелен, можно сказать, заточен, на мусульманах-мигрантах в первом и втором поколении и мусульманских иммигрантских диаспорах. Однако не  все европейские подходы адекватны североамериканским реалиям: так, мусульмане в  США в своей массе более секулярны, и лучше интегрированы, особенно в  экономическом отношении, чем в Европе (не говоря уже о большой коренной афроамериканской мусульманской общине). В этом смысле как раз российский опыт может оказаться весьма полезным для США – особенно в плане того, как России, при всей тяжести террористических угроз ее безопасности и при всей жесткости ее подхода к борьбе с исламским экстремизмом) в целом удалось избежать отчуждения и  «секьюритизации» своего многочисленного и хорошо интегрированного коренного мусульманского населения.

Вторым направлением является активизация сотрудничества России и США по конкретным региональным и функциональным проблемам, представляющим острый взаимный интерес. Спектр таких проблем – от  специфических вопросов и инцидентов в сфере безопасности, требующих срочных и  прямых контактов между спецслужбами, предоставления разведданных и обмена ими, до крупных региональных вооруженных конфликтов вроде Сирии и Афганистана.

Среди примеров функционально-технического контактов – предоставление России разведданных ФБР о террористической атаке на  российский пассажирский самолет над Синаем в 2015 г. и консультирование российских спецслужб по поводу обеспечения безопасности предстоящего в 2018 г. в России чемпионата мира по футболу.

В более широком международном плане, США и  Россия – это те две державы, которые лучше всего способны обеспечить, чтобы именно ирако-сирийский и афгано-пакистанский контексты оставались приоритетами глобальной антитеррористической повестки дня. Россия и США могут и должны служить моторами активизации многосторонних усилий по поиску путей реального урегулирования этих конфликтов как долгосрочной глобальной стратегии по  сокращению и предотвращению терроризма. Обе этих конфликтных зоны являются аренами наиболее интенсивных и широко транснационализированных региональных конфликтов, в том числе гражданских войн в ослабленных и полуразвалившихся государствах, и именно на них приходится до двух третей всей террористической активности в  мире. Разрешение таких сложных, сильно фрагментированных и  транснационализированных конфликтов часто ставит заинтересованных международных игроков перед сложным выбором, сильно зависящим от конкретного контекста. Например, особенно актуальна необходимость провести грань между вооруженными игроками, способными к участию в политическом урегулировании, и крайними, непримиримыми транснациональными вооруженными экстремистами или между реальной эволюцией радикальной группировки в направлении мирного процесса и  национального политического урегулирования – и имитацией такой эволюции, сводящейся к простому ребрендингу. Важно подчеркнуть, что решения сложных вопросов такого рода как в сирийском контексте, так и за его рамками вряд ли  могут быть найдены, реализованы или универсально признаны в отсутствие совместных усилий и договоренностей США и России. Именно такой опыт совместного решения конкретных и острых региональных и других проблем, представляющих взаимный интерес, может не только способствовать общему улучшения двусторонних российско-американских отношений, но и стать основой для восстановления, совершенствования и создания более институционализированных механизмов сотрудничества.


[1] В 2010 г. афганское движение Талибан было исключено из  списка «иностранных террористических организаций» Госдепа США. Официальный российский список террористических организаций был впервые опубликован в июле 2006 г.

[2] В ноября 2016 г. еще 7 группировок фигурировали как в российском, так и в основном американском (госдеповском) списке террористических организаций:  «Аум синрике», Аль-Каида, «Асбат аль-ансар», «Аль-Гамаа аль-исламийя», «Лашкар э-Таиба», Исламский джихад—джамаат моджахедов/Исламское движение Узбекистана, «Аль-Каида в странах исламского Магриба».

[3] Степанова Е. «Исламское государство» как проблема безопасности России: характер и масштаб угрозы/ ПОНАРС Евразия, аналитическая записка № 393, декабрь 2015 г. См. также на  англ. яз.  



  Дмитрий Горенбург, Гарвардский университет

Движущей силой российской внешней политики является поиск политическими элитами новой основы для национальной гордости после того, как распад Советского Союза разрушил старую советскую идентичность. Исчезновение СССР не дискредитировало его статус великой державы, обретение которого вновь остается ключевым устремлением российских политических элит. В соответствии со своими представлениями о  должном статусе России в мире и регионе, эти элиты также стремились поддерживать роль России как ведущей силы среди новых независимых государств, ранее находившихся в составе Советского Союза. Такая комбинация представлений о  России как о глобальной великой державе и региональном гегемоне видится источником легитимности правящей элиты в глазах российского электората.

Основная часть краткосрочных внешнеполитических целей России ориентирована на ее непосредственных соседей. Данные цели предполагают поддержку дружественных или, как минимум, уступчивых правительств в соседних государствах. При невозможности достичь этого, ставится задача поддержания такой ситуации, при которой недружественные правительства соседних государств были бы слабыми и нестабильными. Все это значимо в глобальном контексте, поскольку, помимо обеспечения безопасности у своих внешних границ, такие цели служат предотвращению посягательства западных государств на то, что рассматривается Россией в качестве сферы своего влияния.

Помимо перечисленных ключевых целей, российское руководство делает упор на обеспечение внутренней стабильности, территориальной целостности и суверенитета страны. Такие приоритеты имеют, главным образом, оборонительный характер, будучи ориентированы, скорее, на выживание государства и его правящей элиты в их нынешней форме, чем на агрессивное расширение территории РФ или сферы ее влияния. Политика в военной сфере и в области безопасности по большей части призвана обеспечивать безопасность государства и его нынешней территории от потенциальных нападений, а также противодействовать тем угрозам, с которыми, по мнению российского руководства, сталкивается страна. Более того, у  российского руководства реально нет хорошо продуманной стратегии того, как достичь своих целей по отношению к соседним странам. Вместо этого, у него есть некий набор инструментов политической и военной тактики, и оно открыто возможностям использовать эти инструменты.

Российское восприятие угроз

Главные угрозы безопасности РФ в их понимании российским политическим и военным руководством сформулированы в последней версии «Военной доктрины России», опубликованной в декабре 2014 года. Согласно положениям доктрины, расширение НАТО является самой серьезной военной опасностью, с которой сталкивается Россия. Возможность расширения НАТО за счет бывших советских республик на протяжении многих лет рассматривалась российскими лидерами как угроза, причем озабоченность относительно планов Украины и Грузии привела к вовлечению РФ в конфликты в обеих странах.

Хотя эта озабоченность остается для российского руководства главной, в последние годы оно также стало обращать особое внимание на  расширение военной инфраструктуры НАТО в расположенных у границ РФ странах альянса. В соответствии с этим, доктрина определяет военные опасности, связанные с «приближением военной инфраструктуры стран — членов НАТО к границам Российской Федерации», а также с «развертыванием (наращиванием) воинских контингентов иностранных государств (групп государств) на территориях государств, сопредельных с Российской Федерацией и ее союзниками, а также в  прилегающих акваториях, в том числе для политического и военного давления на  Российскую Федерацию» (Военная доктрина Российской Федерации, пункты 12а и  12в).

Военная доктрина 2014 года была первым официальным документом, обозначившим в качестве военной угрозы организуемую извне смену режима. В последние годы эту угрозу часто упоминали как наиболее серьезную из  стоящих перед руководством страны, однако при этом ранее ее не трактовали в  качестве военной угрозы. Упомянув в качестве внешних военных опасностей «дестабилизацию обстановки в отдельных государствах и регионах и подрыв глобальной и региональной стабильности», а также «установление в государствах, сопредельных с Российской Федерацией, режимов, в том числе в результате свержения легитимных органов государственной власти, политика которых угрожает интересам Российской Федерации», Москва подчеркнула, что считает смену режимов плодом секретных планов, разработанных за границей: в первую очередь в США и в являющихся их союзниками странах (Военная доктрина Российской Федерации, пункты 12б, 12н).

Как утверждают российские руководители, такого рода планы включают в себя множество составляющих. Установление враждебных режимов в  сопредельных с Российской Федерацией государствах посредством свержения легитимных органов государственной власти рассматривается как часть кампании по устранению влияния РФ на ее соседей, которые являются жизненно важными для безопасности РФ. Кроме того, оппоненты России стремятся посеять хаос в  зарубежных странах, чтобы создать повод для вмешательства и установления в них прозападных правительств. При этом, хотя данные усилия предпринимаются, по  большей части, за пределами России, их конечная цель состоит в ослаблении российского правительства для создания возможности смены режима Путина таким режимом, который будет больше прислушиваться к требованиям Запада. Помимо военных и политических средств для достижения этих целей, российские руководители озабочены использованием приемов информационной войны для ослабления суверенитета РФ, ее «политической независимости, территориальной целостности» (Военная доктрина Российской Федерации, 12м). Все это является составляющей общего акцента на внутренние угрозы и на роль государственной политики в противодействии вмешательству Запада во внутренние дела России.

Третья группа опасностей для России связана с угрозами ее  потенциалу ядерного сдерживания. Главной из этих опасностей считается противоракетная оборона, поскольку российское руководство скептически относится к возможности получить от США заслуживающие доверия обязательства воздерживаться от использования такого рода обороны против российского потенциала ядерного сдерживания. В Кремле убеждены, что если бы США были способны разработать эффективную и финансово целесообразную форму защиты от баллистических ракет, то внутриполитическое давление в США привело бы к развертыванию систем ПРО. Такие системы были бы фактически предназначены для противодействия российским ракетам, даже если Вашингтон по ходу уверял бы, что ПРО будто направлена только против таких государств-изгоев, как Иран и Северная Корея.

Озабоченность российского руководства относительно угроз потенциалу ядерного сдерживания в последние годы вышла за пределы противоракетной обороны и теперь касается различного рода новых технологий. В  числе последних можно упомянуть концепцию Быстрого глобального удара, подразумевающую разработку неядерных высокоточных вооружений и боеприпасов для нанесения ударов из космоса. В военной доктрине 2014 года эти вооружения были добавлены в список угрожающих России военных опасностей (Военная доктрина Российской Федерации, 12г). Как и в случае с ПРО, озабоченность связана с тем, что США могут использовать такое оружие для уничтожения российского потенциала ядерного сдерживания, сделав Россию беззащитной перед нападением со стороны НАТО или США.

Наконец, российское руководство выражает глубокую озабоченность относительно угрозы, создаваемой радикальными исламистскими организациями. Эта озабоченность обычно формулируется при обсуждении проблем глобального терроризма и экстремизма. Российская военная доктрина подчеркивает связь между радикальными вооруженными группировками и очагами межнациональной и  межконфессиональной напряженности на фоне недостаточно эффективного международного антитеррористического сотрудничества (Военная доктрина, 12к, 12л). Значимость этой проблемы для российских лидеров подчеркивается ее выбором в  качестве главной темы для Московской конференции по международной безопасности 2016 года. Учитывая историю исламистского партизанского движения на Северном Кавказе и осуществленных в России экстремистами за последние 20 лет терактов, российское руководство признает возможность возобновления волны атак, нацеленных на дестабилизацию российского государства.

Как обычно, российская военная доктрина не упоминает о  наличии каких-либо угроз, исходящих от Китая. По всей видимости, это связано с  тем, что Россия считает Китай стратегическим партнером, а не потенциальной угрозой. Тем не менее, российские эксперты регулярно обсуждают потенциальные долгосрочные риски, связанные с китайскими планами относительно российского Дальнего Востока. Они же периодически обсуждают актуальную уже в краткосрочной перспективе опасность того, что Россия становится чрезмерно зависимой от Китая, а ее роль сведена до младшего партнера и поставщика энергоресурсов КНР. Более того, российские военные постоянно проводят учения, ориентированные на  отражение сухопутного нападения крупной державы на Дальнем Востоке и в Сибири. Хотя в качестве противника во время этих учений не упоминается ни одно государство, Китай является единственной страной, которая могла бы  угрожать России сухопутным вторжением с востока.

В целом, в последние годы российское руководство стало больше беспокоиться по поводу тех угроз, которые как оно считает, исходят от  НАТО и США. После «арабской весны» и особенно после связанных с выборами протестов 2011-2012 гг. в самой РФ оно стало подчеркивать опасность для России возбуждаемых извне протестов и смены режима. Взятые в совокупности, эти изменения в восприятии угроз внесли существенный вклад в ухудшение отношений России с Западом даже до того, как в 2014 году разразился конфликт в Украине.

Тем, кто планирует политику Запада, необходимо иметь в виду, что российские лидеры считают Россию более слабой по сравнению с оппонентами и  настроены весьма настороженно. Это не исключает параллельного наличия представлений о том, что России надо быть более активной и инициировать конфликт тогда, когда под угрозой оказываются критически важные государственные интересы, и когда появляются возможности перехватить инициативу. В итоге, западные наблюдатели часто рассматривают Россию как носителя агрессивных и  реваншистских установок, даже если сами российские лидеры воспринимают собственные действия, как направленные исключительно на укрепление позиций своей страны, уязвимых с точки зрения безопасности.

Региональные приоритеты

Российская внешняя политика остается ориентированной на  Европу и Соединенные Штаты. Поскольку центром международной системы остаются евроатлантические институты, российские усилия по обретению признания в  международной системе и географическая близость ее наиболее населенной части к  Европе означает, что Европа остается для российской внешней политики географически приоритетным регионом. Россия имеет в Европе как экономические, так и политические интересы. Экономические интересы связаны с продажей энергоносителей, в то время как политически Россия стремится ослабить европейские институты, чтобы развивать отношения с отдельными государствами на  двусторонней основе.

Второй проблемной зоной для России является ее уязвимая граница на юге. Российская политика в Центральной Азии и на Кавказе в последние годы определялась тремя различными перспективами: 1) соперничеством великих держав в регионе, побуждающим российских политиков подходить к анализу проблем региона сквозь призму геополитики и военной политики; 2) энергетическими проблемами, в подходе к которым акцент делается на сохранение эксклюзивных прав РФ на транзит газа и нефти из региона в Европу; а также 3) озабоченностью по  поводу таких угроз международной безопасности как радикальный исламизм, терроризм и контрабанда наркотиков.

Внутренние противоречия между этими перспективами стали главным источником несогласованности российской политики в регионе. В  зависимости от того, какая перспектива оказывалась главной, российские официальные лица маневрировали между: а) упором на мягкие угрозы безопасности, которым лучше всего противостоять посредством развития механизмов сотрудничества со странами внутри региона и за его пределами и б) осуществлением шагов по ограничению влияния внешних государств в регионе в  рамках усилий по сохранению монополии на транзит энергоносителей, а также по  достижению преобладания в соперничестве с США. В последние годы, по мере снижения степени участия США в центральноазиатских делах и падения цен на  энергоносители, Россия стала уделять все больше внимания тому, чтобы обеспечить пребывание у власти дружественных Москве режимов и поддерживать их усилия по  предотвращению восстаний и проникновения исламских экстремистов.

В последние годы Ближний Восток стал более важным для российской внешней политики. Ключевые цели России в регионе состояли в снижении нестабильности при одновременном наращивании своего влияния и сокращении влияния США. Российское руководство рассматривает политику США по продвижению демократии как главную причину хаоса и нестабильности в регионе. В то же время, перенапряжение США оказалось очевидно выгодным для интересов Москвы на Ближнем Востоке. Россия приложила усилия по использованию недовольства в регионе войной в Ираке и американской поддержкой общественных протестов против местных автократий для того, чтобы восстановить часть своего влияния на Ближнем Востоке, потерянного после распада СССР.

Операция в Сирии еще больше приблизила Москву к достижению этой цели, продемонстрировав, что у России есть интересы и ресурсы быть серьезным игроком в регионе. Организация постоянного военного присутствия в  Сирии за последний год еще больше усилила российское влияние на Ближнем Востоке до такой степени, при которой, как утверждают некоторые аналитики, Россия теперь занимает главенствующее положение в Сирии, а возможно и в регионе в целом.

Участие России в ближневосточных делах также полно рисков. Фактически шиитский по составу партнеров альянс с Ираном, Ираком и Сирией привел к напряженности с государствами Залива, а в недавнем прошлом и к временному обострению отношений с Турцией. Этот альянс также ставит Россию в  положение прямой конфронтации с ИГИЛ, потенциально подвергая ее более высокому риску террористических атак против российских интересов и/или российской территории.

Наконец российский «Азиатский поворот» до сих пор проявлялся скорее на уровне риторики, нежели в реальной политике. Российские элиты начинают осознавать, что Азия имеет значение сама по себе, а не только в  качестве придатка или противовеса Западу. Однако пока что они были более компетентными в оценке значимости Азии, чем в разработке эффективных стратегий установления взаимодействия с ней. Отчасти это является следствием сохраняющегося доминирования старых стереотипов об Азии как о чем-то второстепенном. По большей же части это происходит из-за того, что трудно примирить отстаивание российских интересов в сферах экономики и безопасности в  Азии с западоцентричным мировоззрением российской политической элиты.

Даже в Азии реакция России, по большей части, определяется поведением Соединенных Штатов, поскольку сдерживание и создание противовесов США являются одними из основных задач российской внешней политики по всему миру. В значительной мере это является следствием представлений российского руководства, что Россия может быть глобальной державой, лишь ограничивая влияние Соединенных Штатов. В Азии она пыталась (с ограниченным успехом) добиться этого посредством выстраивания ангигегемонистского консенсуса с Китаем и Индией. В то же время, несмотря на нынешние позитивные отношения с Пекином, российское руководство остается озабоченным по поводу наращивания китайской мощи и намерений КНР в долгосрочной перспективе, особенно с учетом усилий Китая по развитию проекта Шелкового пути. Москва опасается, что Китай может заменить Россию в качестве главного «Другого» в американской внешней политике, что оставит Россию не у дел. По этой причине, несмотря на нынешнюю напряженность в  отношениях с США, российские лидеры не питают неприязни к американским усилиям по ограничению китайских амбиций в Азии и по всему миру. В целом, российские цели в Азии, по сути, превентивны: сдерживание США и Китая, поддержание российского влияния в регионе, ослабление проамериканских альянсов без дестабилизации региона. Реализация всех этих приоритетов должна сочетаться с  невмешательством в региональные конфликты.

Заключение

Избрание Дональда Трампа президентом США вряд ли изменит стратегические расчеты Москвы. Россия продолжит стремиться максимально укреплять свой статус в мире, возможно предложив сделку, при которой США признают ее сферой влияния на соседние страны в обмен на более дружественные отношения в глобальном масштабе. Такой размен мог бы легитимизировать Россию в  качестве глобальной великой державы без необходимости тратить скудные ресурсы на глобальную битву за влияние с Соединенными Штатами.

Original in English: Dmitry Gorenburg, «Russia’s Strategic Calculus: Threat Perceptions and Military Doctrine.» PONARS Eurasia

  Георгий Дерлугьян, профессор социологии Нью-Йоркского Университета

Гайдаровский форум-2017 прошел в стенах президентской академии (РАНХиГС). По версии Financial Times гайдаровский форум входит в  пятерку мировых бизнес-событий дня. В форуме ежегодно принимают участие ведущие мировые ученые, политики и тысячи гостей. Журналисты подробно освещают секции форума, и о выступлениях можно прочитать в СМИ. Но как общаются участники секций за пределами форума? 

На большинстве секций было, честно, говоря, все то же самое. При этом, и это главное, у меня на попечении были дорогие гости, ранее не  бывавшие в России вообще. И я с ними ходил по музеям и кормил в грузинских и  узбекских ресторанах. Так что сразу с форума днем я повез Вольфганга Штреека [1], Хо-фун Хуна [2] и Мишааля Аль-Гергави [3] показать московское метро, Красную площадь и Исторический музей, а точнее, Сунгирский могильник с  невероятным богатством мамонтовой кости (какая социальная структура 28 тысяч лет назад собрала такое?).

На метро «Белорусская» Вольфганг долго стоял перед гигантской скульптурой партизан и сказал: «Теперь я лучше понимаю, что мой отец пережил на Восточном фронте».

Вольфганг оказался из семьи судетских и восточнопомеранских беженцев. Оба его родителя в 1945 г. стали беженцами — мать из чешских Судетов, отец из Восточной Померании, отошедшей Польше. Недавно на конференции Вольфганг познакомился с польским коллегой, который родился и вырос всего в 2 км от родного померанского села его собственного отца! Немец даже решился пошутить, что не выгони вы нас тогда, сегодня мы оба работали на одной кафедре… На что поляк ответил: «Нет, все равно бы вместе мы не работали. Мою семью поселили в пустые немецкие дома, потому что нас выселили из восточной Польши, которая благодаря Советам отошла к Украине».

Уже вечером за рюмкой армянского абрикосового коньяка Вольфганг очень просто и убедительно объяснял потрясающий успех послевоенной ФРГ: «Коммунисты ушли в ГДР, убрав левую радикальную массу из  политики ФРГ».

Вольфганг Штреек выделил три главных момента. Во-первых, юнкерство, главная правоконсервативная сила прежней Германии, почти целиком погибло в войнах, репрессиях 1944 г. после неудачного покушения на Гитлера и с отходом Пруссии в советскую зону оккупации и далее в ГДР. Причем у ФРГ не  оставалось традиционных юнкерских позиций, прежде всего в офицерском корпусе. Буквально единичные остатки восточногерманских помещиков можно было найти на  дипломатической службе. Прочим пришлось стать журналистами, адвокатами, дилерами антиквариата, высшим банковским персоналом — престижные, но все-таки  уже либеральные буржуазные профессии. Кстати, Пьер Бурдье обнаружил, что во  Франции потомки дореволюционной аристократии сосредоточились примерно в тех же  самых областях, где они использовали свои теперь, в условиях республики, вполне символические  титулы, манеры и семейные связи.

Во-вторых, крупная индустриальная буржуазия (такие как финансовый магнат Густав Крупп, оказавший значительную материальную поддержку нацистскому движению) и высший управленческий персонал довоенного периода сидели до 1952 г. в тюрьмах за связи с нацистами. Их выпустили, в конечном счете, в массе без приговоров, что долго отзывалось протестами слева. Но за это время в госуправлении закрепились профсоюзы, причем это делалось оккупационными властями под прямым и сознательным воздействием британских и американских тредюнионов. Показательна судьба «Фольксвагена», переданного в  собственность правительства земли Рейн-Вестфалия и тех же профсоюзов.

И наконец, в третьих, в Западной Германии оказалось 12 миллионов немецких беженцев с Востока. Это вконец перемешало традиционную религиозно-общинную географию, когда лютеране были вынуждены селиться среди католиков и наоборот. Беженцы в первом послевоенном поколении были готовы работать за гроши и с остервенением, потом массово пошли за образованием, потому что понимали, что помощи ждать неоткого и неоткуда.

И, конечно, прав Владимир Мау [4], упирающий на  множественные преимущества американской оккупации. Но ими надо же было воспользоваться.

В сумме Вольфганг называет это «второй великой модернизацией Германии».

И Аль Гергави очень интересно рассказывал, что сейчас происходит с Ираном и Саудовской Аравией, и почему с уходом нынешнего поколения их правителей он ожидает резкий поворот к военно-политической разрядке и  экономическому союзу суннитских нефтяных монархий с шиитской исламской республикой, что автоматически снимает проблему Ирака, Сирии и Йемена вместе с  джихадизмом.

--------—

1. Вольфганг Штреек – почетный директор Института изучения обществ им. Макса Планка, автор европейских бестселлеров «Время взаймы» и «Как кончится капитализм».

2. Хо-фун Хун — профессор Университета Джонса Хопкинса, автор китайского бестселлера «Почему Китаю не суждено править миром».

3. Мишааль Аль-Гергави — основатель и управляющий директор исследовательского центра Delma Institute, консультант Правителя эмирата Абу Даби.

4. Владимир Александрович Мау — ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС); автор более двадцати книг, из них последняя: «Кризисы и  уроки. Экономика России в эпоху турбулентности». М.: Изд-во Института Гайдара, 2016.

Алексей Гарань, Национальный университет «Киево-Могилянская академия»

Соавтор: Алексей Сидорчук, Национальный университет «Киево-Могилянская академия»; Фонд «Демократические инициативы» им. Илька Кучерива

Два с половиной года после революции на Евромайдане принесли Украине противоречивые результаты из успехов и разочарований. В апреле 2016 года было сформировано новое правительство во главе с премьер-министром Владимиром Гройсманом. В настоящее время оно пытается дать ответы на ожидания как украинского общества, так и международных партнеров.

Продолжающийся военный конфликт на Донбассе лишь стимулирует требования перемен по всей Украине. Энергично действует проевропейское гражданское общество, хотя прогресс в основных сферах реформ остается весьма неровным. Позитивные законодательные изменения резко контрастируют с их слабой имплементацией.

Хотя опросы фиксируют надежду общества на перемены, доверие к политическим акторам продолжает падать. Несмотря на политическую близость Гройсмана и президента Петра Порошенко, дезинтеграция проевропейской коалиции в парламенте ограничила их базу поддержки, заставляя искать дополнительные голоса в олигархических фракциях или у внефракционных депутатов.

Политическая оппозиция требует новых досрочных парламентских выборов (предыдущие досрочные выборы состоялись в октябре 2014 года), власти же стремятся их избежать, подчеркивая, что они дестабилизируют страну и лишь сыграют на руку Владимиру Путину.

Новое правительство, знакомые практики

Приходу Гройсмана на пост премьера предшествовало два месяца политического кризиса, который подтолкнул распад правящей коалиции. Напряженность усилилась в феврале 2016 г., когда парламент не смог отправить в отставку правительство Арсения Яценюка, которое стало крайне непопулярным. Парламентские фракции и группы оказались вовлеченными в изнурительные переговоры с Порошенко и Яценюком о возможности переформатирования кабинета. В конце концов, в апреле Яценюк подал в отставку.

Гройсман традиционно является близким союзником Порошенко. Его деятельность в качестве спикера парламента с ноября 2014 по апрель 2016 гг. подтвердила его стремление поддерживать линию президента. Однако отношения президента и премьера могут быть обоюдоострым мечом. В украинской премьер-президентской системе оба актора разделяют исполнительную власть и контроль над определенными сферами государственной политики. Рабочие отношения между ними могут предотвратить возврат к конфликтам, возникшим в Украине с 2005 года (то есть после принятия соответствующих конституционных изменений), особенно в сферах, где эти изменения недостаточно четко разделили сферы ответственности. С  другой стороны, лояльность Гройсмана по отношению к Порошенко несет риск подрыва баланса власти и подотчетности правительства парламенту.

На данный момент результаты являются неоднозначными. Бывший премьер Арсений Яценюк сохранил определенное влияние на новый кабинет, особенно через Арсена Авакова, влиятельного министра внутренних дел, и Павла Петренко, министра юстиции, которые входили в правительство Яценюка и являются его близкими союзниками. В то же время Гройсману удалось обеспечить ряд министерских постов для его собственных соратников, что продемонстрировало способность к самостоятельной политической игре. И хотя Порошенко также удалось усилить влияние на правительство через назначение персонально лояльных ему новых министров (первого вице-премьера и министра экономики Степана Кубива и министра финансов Александра Данилюка), кабинет Гройсмана все же выглядит скорее как мозаика разных групп интересов, чем патримониальная пирамида «сверху-вниз», управляемая Порошенко.

Можно сделать и дополнительные выводы относительно квотного принципа, лежащего в основе формирования нового правительства. Выбор министров, прежде всего по принципу политической и персональной лояльности, снизил профессионализм кабинета. В то же время компромиссная практика заполнения правительственных постов может обеспечить более ровное функционирование кабинета, поскольку означает право вето на ключевые вопросы политической жизни со стороны основных стейкхолдеров в Украине.

Иллюзии коалиции

В то время как отношения между президентом и правительством являются достаточно ровными, ущерб в отношениях парламента с обоими институтами до сих пор не исправлен. Хотя парламент и утвердил правительство, с формальной точки зрения правящая коалиция не полностью восстановлена. «Блок Петра Порошенко» и «Народный фронт» имеют вместе 223 места, и до простого большинства им не хватает 3 голосов (тем более, что и эти фракции далеко не всегда голосуют единогласно). Чтобы компенсировать нехватку голосов, обе фракции вступают в ситуативные альянсы с внекоалиционными депутатами, прежде всего с теми, кто входит в парламентские группы «Возрождение» и «Воля народа». Хотя такая «теневая коалиция» позволяет президенту и правительству проводить важные решения, эта поддержка имеет свою цену. Обе группы состоят преимущественно из депутатов, дружественных олигархам: «Возрождение» связано с миллиардером и экс-главой Днепропетровской областной администрации Игорем Коломойским, а «Воля народа» включает многих бывших членов Партии регионов.

В то же время бывшие члены коалиции — «Самопомощь» (возглавляемая де-факто мэром Львова Андреем Садовым), «Батькивщина» (Юлия Тимошенко) и Радикальная партия (Олег Ляшко) — не  консолидированы и дистанцируются как от правительства, так и от фракции партии «Оппозиционный блок», наследницы Партии регионов Виктора Януковича. «Батькивщина» и Радикальная партия стремятся построить свою парламентскую стратегию на критике социально-экономической политики правительства, прежде всего давно ожидаемого повышения цен на коммунальные услуги. Они критикуют и обязательства, взятые президентом Порошенко по Минским соглашениям в отношении части Донбасса, оккупированной Россией и боевиками, которые находятся под ее контролем. И хотя политика властей действительно заслуживает на критику, поведение «Батькивщины» и Радикальной партии выглядит неконструктивным, поскольку его целью являются досрочные парламентские выборы, а не возможные реалистичные альтернативы. А «Самопомощь» переживает внутренний кризис и проблемы с самоидентификацией, стремясь позиционировать себя в качестве прореформистской политической силы, находящейся в то же время в оппозиции к действующей власти.

Новые инициативы в борьбе с коррупцией

В этом году власти попытались продвинуть вперед антикоррупционную реформу, правда, с ограниченным успехом. Национальное антикоррупционное бюро и Специализированная антикоррупционная прокуратура сосредоточились на борьбе с коррупцией на высшем уровне, что рассматривается украинским обществом как первоочередная реформа. В то время как новым антикоррупционным органам удалось задержать ряд чиновников среднего уровня и передать дела в суды, их возможности расследований в отношении политиков и чиновников высшего звена остаются ограниченными из-за слабой координации с Генеральной прокуратурой и сопротивлением нереформированных судов. Наиболее громкий случай подобного рода — дело депутата Александра Онищенко, которого обвиняют в растрате государственных денег через контракты с фиктивными газовыми компаниями. Антикоррупционный прокурор предъявил обвинение с требованием ареста, но Онищенко успел бежать из страны до решения парламента о снятии депутатского иммунитета.

С целью реформирования украинской судебной системы, печально известной коррумпированностью и политической зависимостью, парламент одобрил в июне конституционные изменения, предложенные президентом. Эти изменения были позитивно оценены Венецианской комиссией, консультативного правового органа при Совете Европы. Они направлены на ограничение влияния на суды со стороны и президента, и парламента; упрощают организацию судебной системы; закладывают новые основы для процесса отбора, замены и назначения судей. Их поддержка двумя третями голосов в расколотом парламенте свидетельствует об умении Порошенко маневрировать, найти необходимые голоса даже в среде его политических оппонентов. В то же время украинские неправительственные эксперты осторожно оценивают перспективы судебных реформ. К примеру, закон о судебной системе, который был принят сразу же после конституционных изменений, может ослабить их позитивный эффект, сохраняя определенный контроль президента над судьями. Широко распространена и практика, когда судьи покрывают друг друга.

Доверие общества уменьшилось, но не исчерпано

Кроме реализации реформистской повестки дня, стабильность нынешнего политического режима зависит от отношения украинцев к их социально-экономическим условиям и продолжающемуся военному конфликту на Донбассе. В 2016 году уровень общественного доверия к государственным институтам (кроме армии) оставался низким; наихудшие показатели были у судов и прокуратуры. В то же время общество доверяет волонтерам и НУО, что потенциально усиливает роль гражданского общества в реформировании страны. Резко возросло доверие к новой полиции; постепенно стало расти доверие к силам безопасности.

С серьезными вызовами сталкиваются реформы в Генеральной прокуратуре. План отбора областных прокуроров на открытом конкурсе превратился в фарс, поскольку почти все вакантные посты были заполнены действующими прокурорами. Увольнение парламентом в марте 2016 г. дискредитированного Генерального прокурора Виктора Шокина дало позитивный сигнал украинскому обществу и Западу. В то же время назначение его преемником Юрия Луценко (политзаключенного режима Януковича, а перед назначением — главу фракции «Блока Петра Порошенко») происходило довольно противоречиво. Для его назначения парламент принял юридические изменения ad hoc, поскольку Луценко, не имел требуемой правовой квалификации. В  то же время Луценко возобновил расследование ряда залежавшихся громких дел и демонстрирует желание действовать относительно независимо от исполнительной власти.

Электоральные настроения отражают уменьшение доверия к властям. Правящие партии теряют поддержку, а оппозиция пытается привлечь разочарованных на свою сторону. Но в то время как общество крайне разочаровано нынешним парламентом, лишь  38 процентов хотят досpочных парламентских выборов (47 процентов «против»). Одной из главных причин является отсутствие четкой политической альтернативы нынешним партиям. Ряд реформистски настроенных депутатов и гражданских активистов объявили недавно о создании двух партий [1] с либеральной идеологией и прозрачными источниками финансирования, но отсутствие сотрудничества между ними может не позволить бросить вызов нынешним политическим силам.

Однако основным фактором, препятствующим досрочным парламентским выборам, является нежелание как президента Порошенко (обладающего эксклюзивным правом инициировать эти выборы), так и обеих правящих партий. Досрочные выборы будут самоубийственными для непопулярного Народного фронта и с большой вероятностью приведут к усилению конфронтации между основными политическими силами, подорвут усилия по реформированию страны. Согласно результатам опроса, проведенного в августе 2016 года Фондом «Демократические инициативы им. Илька Кучерива», новый парламент окажется таким же фрагментированным, а формирование новой коалиции будет затруднено. В общем, по мнению респондентов, новый созыв не станет лучшим нынешнего.

В настоящее время правящие элиты не сталкиваются с массовым протестом, однако ситуация может осложниться в ноябре 2016 года, когда придут новые платежки с повышенными коммунальными тарифами. Согласно опросу в мае 2016 года, только 26 процентов опрошенных ожидают, что новый кабинет во главе с Гройсманом будет эффективным, хотя этот показатель и выше, чем у предыдущего правительства.

Заключение

Новое правительство Украины вряд ли существенно изменит политическую траекторию страны. Улучшившиеся отношения между президентом и правительством осложняются фрагментацией парламента. Нельзя исключить, что политическая ситуация вдруг вырвется из-под контроля, даже без еще одних досрочных выборов в этом году. Реформистские усилия, вероятно, останутся половинчастыми и будут зависеть от давления усилившегося гражданского общества и Запада. Но в то время как украинцы разочарованы темпом и результатами реформ, их готовность к протесту серьезно подорвана опасениями нестабильности и усилий России использовать политическую турбулентность в Украине в своих целях. Возможности предотвратить пессимистический сценарий зависят от готовности власти продвигаться далее по пути реформ, четкой и открытой коммуникации с общеcтвом и, главное, осязаемых результатах реформ.

Оригинал: ПОНАРС Евразия


[1] Первая из них, «Демократический альянс», существует с 2010 года. В июле 2016 г. к ней присоединились три гражданских активиста, а ныне депутата от «Блока Петра Порошенко» Сергей Лещенко, Мустафа Найем, Светлана Залищук. Другая потенциальная партия с предполагаемым названием «Волна» является близкой к Михаилу Саакашвили, экс-президенту Грузии, а ныне губернатору Одесской области. Однако пока она не была создана.

  Регина Смит, Индианский университет

С появлением в России в  2011–2012 годах протестного движения «За честные выборы» (ЗЧВ) Кремль перешел к  новой стратегии в отношениях между государством и обществом, целью которой было ослабление склонности к протесту в следующем избирательном цикле. С середины 2000-х стратегия Кремля заключается в том, чтобы закрывать структуру политических возможностей для оппозиционных организаций и подрывать влияние главных игроков. Принципом стратегии было разрушение союзов, которые могли быть заключены между существующими оппозиционными организациями и между непротестующими и протестующими. Эта стратегия включала в себя удаление оппозиционных организаций из официальной политической борьбы, кооптирование политических элит в состав системной оппозиции и направление предпочтений избирателей на поддержку режима.[1] К 2013 году, когда стал надвигаться экономический кризис, а наследие движения ЗЧВ еще сохранялось, стратегия доказала свою неэффективность.

Режим активизировал усилия по разрушению протестного потенциала воздействуя на расчеты тех, кто недавно присоединился к протестному движению, и наблюдателей. Целью было закрыть структуру политических возможностей, которая могла бы привести к усиленной мобилизации среди неорганизованной оппозиции. Первой мерой в этой стратегии было раздробить существующую оппозицию и подорвать ценность консенсуса при формировании новых моделей координации. Второй подход сосредоточился исключительно на выборах, поскольку Кремль понял силу протестного голосования на управляемых выборах. Эти усилия были направлены на демобилизацию избирателей оппозиции при одновременном переносе избирательных подтасовок с дня выборов на  более раннее время. И последняя мера заключалась в росте инфраструктуры и  масштабов применения репрессий, включая новые законы и полицейскую силу, которая бы затопила расчеты затрат и выгод пассивных граждан, а также гарантировала бы, что они не будут участвовать.

Цель государственного вмешательства

Кремлевская стратегия по  предотвращению протеста в избирательном цикле 2016–2018 годов нацелена на две ключевые группы общества – нерегулярно протестующих и не протестующих. Росту политической борьбы часто предшествует союз организованной оппозиции c  ново-присоединившимися к протесту и сдвиг в структуре возможностей, который по-новому определяет потенциальных партнеров коалиции. Эти два фактора были заметны в  России в 2011 году, когда миллионы избирателей участвовали в протестном голосовании, голосуя за любую партию кроме «Единой России» (ЕР) или портя свои бюллетени и выставляя доказательство в электронных медиа. Эти факторы были также очевидны в уличных протестах движения ЗЧВ, которые связали очень различные группы оппозиционных сил, поддержавших требование политических реформ: ново-присоединившиеся к протесту, организованная оппозиция, националисты, демократы, бизнесмены и студенты.

Движение ЗЧВ показало, что население России делится на сторонников режима, которые не пригодны для акций протеста, и противников режима, которые активны или могут быть мобилизованы. Внутри потенциально протестной группы, в свою очередь, выделяются: не  участвующие, нерегулярно протестующие и ядро протестующих. Трудно определить соотношение этих групп, поскольку границы между ними зачастую латентны и быстро изменяются в ответ на различные виды протестных акций, стратегии оппозиции и  действия государства. В России Кремль манипулирует выборами и управляет информацией с целью затушевать конфигурацию социальных сил.

Ядро протестующих – наиболее преданная группа активистов. Это члены оппозиционных организаций, хорошо известные властям. Они идентифицируют себя с протестом и первые выходят на улицы. Авангард уже решил для себя дилемму коллективного действия и  предсказуемо выйдет на улицы, когда его позовут. Представители этой группы много лет выступают фигурантами политизированных судебных процессов и  государственного воздействия, и с 2011 года это давление усиливается. Яркие примеры – сфабрикованные политические обвинения, выдвинутые против Алексея Навального и его команды, новые законы и правила, ограничивающие доступ блоггера к его аудитории, и использование компромата против лидеров оппозиции или раскрытие личной информации об активистах, участвовавших в оппозиционных праймериз.

Вторая группа протестующих состоит из нерегулярно протестующих. Это граждане, мобилизованные самим протестом: они будут действовать, если они знают, что все остальные будут участвовать вместе с ними. Информацию для принятия решения частично дают действия авангарда, выходящего на улицы и провозглашающего требования. Через социальные медиа, частные сообщества и организации оппозиционные группы могут побуждать к протесту, предоставляя свидетельства того, что другие будут участвовать, и воодушевляя координацию среди членов группы. Координация основана на согласии участников относительно требований, политических целей и  действий, которые они должны предпринять для решения волнующих их проблем. В  2011 году нерегулярно протестующие участвовали в протестном голосовании и  многие присоединились также к движению наблюдателей и уличным акциям.

Последняя социальная группа самая большая. Латентная оппозиция состоит из граждан, придерживающихся стратегий коллективного действия: прежде чем действовать, они взвешивают затраты и выгоды от выхода на улицу или голосования за оппозицию – потому что это рискованно или потому что они сомневаются в эффективности протеста или протестных требований. Простое наблюдение за протестом не подтолкнет эту группу к мобилизации. Они приходят в движение в случае изменения в подсчете затрат и  выгод или в случае глубокой перемены в их понимании политической ситуации. В  2011 году цена участия в протестном голосовании «за кого угодно, только не за «Единую Россию» (ЕР)» была низкой, а ожидаемые выгоды – высокими. В результате многие в этой группе присоединились к протестному голосованию. Но большинство не приняли участия в  уличных акциях, где реальная и потенциальная цена участия была намного выше, а  выгоды – более сомнительными и слабыми.

Несмотря на то, что многие в первой группе активистов присоединились к протестному авангарду и продолжали выходить на улицы в 2012–2016 годах, эта перемена не сказалась на результатах общероссийских выборов или в институцианализации оппозиции. Короче, этот рост поддержки оппозиции был едва заметен для широких слоев населения или заметен только изредка. Напротив, очевидный эффект на выборах имело превращение наблюдателей в активных участников. Успех Навального в переводе протестных ресурсов в электоральный результат выразился в 27 процентах голосов на выборах в сентябре 2013 года. Такой неожиданный результат показал, что латентная оппозиция была все еще активной и хотела участвовать в протестном голосовании, которое ей не стоило больших усилий. Региональные выборы, хотя на них и  преобладали победы ЕР, вскрыли большую поддержку оппозиции или значительное падение участия, что создало напряжение внутри авторитарной избирательной системы и потребовало от Кремля контроля над всеми выборными схватками. В ответ Кремль увеличил свои усилия по формированию такой структуры политических возможностей, которая бы заставила оппозицию умерить угрозу протеста.

Кремль отвечает: Закрытие структуры политических возможностей

Попытка Кремля уменьшить возможности протеста на выборах и на улицах ограничила влияние оппозиции, в то же время укрепив ядерную поддержку Кремля. Он использовал институциональную реформу и электоральные манипуляции, чтобы исключить любую непредвиденную оппозицию из выборного процесса, сокращая необходимость прибегать к  фальсификации результатов голосования. Режим также увеличил использование точечных репрессий: преследуя лидеров оппозиции, таких, как предвыборная команда Навального, удаляя источники критики посредством таких механизмов, как закон об иностранных агентах, и налагая запрет на использование в агитации высказываний тех, кому запрещено баллотироваться. Эти правила нацелены на  Навального и Михаила Ходарковского, которые поддерживали широкий круг кандидатов на выборах в одномандатных округах. Такие же стратегии были использованы против координаторов и потенциальных избирателей. Новые правила уменьшили возможности наблюдения на выборах, а полицейские силы открыто подвергали притеснениям активистов, собирающих подписи для регистрации кандидатов. Режим манипулировал с нарезкой округов, с целью разбавить голоса преимущественно городской оппозиции, и назначил дату выборов таким образом, что это снизило участие, ограничило кампанию и влияние личности кандидатов на выбор избирателей.

С целью дальнейшего ослабления способности оппозиции выковывать и сохранять широкую коалицию, Кремль изменил свою политическую повестку дня и публичные заявления, дробя политическое пространство и подрывая оппозиционные коалиции. «Моральная паника» вокруг граждан, принадлежащих ЛГБТ сообществам, c последующим упором на  консервативные ценности разрушили оппозиционный консенсус. Подобным же образом кремлевская политика и агрессивное создание напряженности в отношениях с  Западом и война в Украине представили оппозицию как прозападных предателей. Кремль применил похожую PR-стратегию, чтобы обесценить выборы как источник социальных и политических перемен. Эти усилия проявились по-разному. Важный компонент этой стратегии – очевидная кооптация партий системной оппозиции. Формируя бюллетени для выборов 2016 года в одномандатных округах, Кремль, похоже, достиг соглашений, схожих с теми, которые были на прошедших губернаторских выборах. В 40 округах лидеры партий системной оппозиции не соперничали с кандидатами от других партий, что увеличило вероятность их победы. Доступ к депутатским благам оказалось достаточным, чтобы гарантировать согласие с кремлевской повесткой дня. Несмотря на увеличившееся присутствие системной оппозиции в парламенте после 2011 года, политическая повестка дня и политический процесс прочно оставались под контролем Кремля.

Вторая важная составляющая этой стратегии – подрыв веры в избирательные процессы, проходящие по всему миру. Утверждается, что на всех выборах есть злоупотребления. Попытки делегитимизировать выборы в США через утечку электронных писем, которая подчеркивает манипуляции и распространяет риторику о фальсификации выборов, – яркий пример такой стратегии. Анекдотичная улика означает, что россияне верят в  то, что выборы в США существенно коррумпированы и что эта коррупция сравнима с  российской практикой. Попытка делегитимизировать зарубежные выборы сопровождается рассказом о свободной и честной сущности российской избирательной практики. Несмотря на массированное вмешательство в предвыборную борьбу в период между 2011 и 2016 годами и на доказательства подтасовок в таких случаях, как выборы в Барвихе, в пригородах Москвы, и праймериз ЕР, Кремль заявил, что выборы 2016 года были свободными и честными, а ЕР снова получил подавляющее большинство в Государственной Думе.

Третий элемент стратегии Кремля после 2012 года заключается в усилении угрозы репрессий, направленных на  граждан, вовлеченных в коллективные действия. На фокус-группах в 2012 году респонденты утверждали, что они верили в то, что протесты спровоцируют углубление авторитаризма. Эти страхи оправдались. За последний год Кремль продолжил опираться на репрессии, арестовывая пользователей электронных медиа за публикацию материалов, направленных против режима, и выстраивая обвинения в  коррупции против региональных элит. Кремль также продолжил создавать правовую инфраструктуру для политического преследования посредством принятия законодательного пакета Яровой, снизившего возраст, с которого предъявляются обвинения по таким преступлениям, как участие в протесте или недонесение о  преступлении. Грозное институциональное изменение – формирование Национальной гвардии, состоящей из обученных военных и полицейских формирований, во главе с  давним соратником президента Владимира Путина генералом Виктором Золотовым. Похоже, Национальная гвардия прямо нацелена на борьбу с протестной деятельностью, ей  дано право применять бронетехнику и водометы против протестующих. Все эти перемены увеличивают потенциальную цену протеста, обескураживая новый активизм.

Соотношение сил перед выборами

Что нам говорит анализ ситуации 2016 года? Данные показывают, что опора Кремля на символическую политику, усиленная агрессивными формами политики, укрепила его электоральную поддержку и снизила протестный потенциал. Также и усилия Кремля представить избирательные процессы честными и  конкурентными имели некоторый успех. Надежды на свободное и честное голосование выросли по сравнению с 2011 годом, и доля избирателей, полагающих, что распределение мест в Думе определяется властями, упала с 51% в ноябре 2011 года до 42% в марте 2016 года.

Стратегия снижения участия в выборах тоже имеет успех. Согласно опросам Левада-Центра количество тех, кто собирается голосовать, уменьшилось более чем на 10% по сравнению с 2011 годом. Это падение почти наверняка состоит из оппозиционных избирателей. Те, кто говорили, что не будут голосовать, ссылались на отсутствие кандидатов, вызывающих доверие, или были уверены, что их голоса не имели значения. Напротив, поддержка «Единой России» со стороны избирателей оставалась на уровне 35% или выше, что соответствует поставленной ей  задаче; этот показатель выше, чем среди тех, кто вряд ли придет на выборы. Кроме того, по сравнению с октябрем 2011 года на 9% уменьшилось число граждан, которые участвовали в предвыборных дискуссиях. Политические дискуссии это точный показатель политического активизма. Возможно наиболее важно для протестного потенциала, что те, кто голосовал, объясняли свои мотивации привычкой и влиянием близких, в то время как воздействие позитивных мотиваций к  участию – гражданского долга, стремления выразить свою политическую позицию и  желания участвовать в жизни страны – все эти мотивации значительно ослабли после 2011 года. В то же время, хотя общество может быть пассивным, оно не  довольно. Опросы отмечают, что региональное экономическое недовольство растет и  доля граждан, которые думают, что страна движется в правильном направлении, падает (близка к уровню 2012–2013 годов), ожидание подтасовок растет, а рейтинг ЕР падает.

Заключение

Аналитики отмечают, что когда выборы приближаются, вовлеченность граждан быстро восстанавливается и  решение избирателей меняется, что оборачивается непредвиденными результатами. Реформа избирательного законодательства, заново вводящая выборы по  одномандатным округам, ставит Кремль в уязвимую позицию по отношению к  процессам на уровне выборов в округах по всей стране, создавая новый потенциальный центр координации для оппозиционного активизма в случае, если выборы будут украдены. Чтобы этого избежать, Кремль полагается на тактику, отточенную за время, прошедшее с последнего выборного цикла, – демобилизация потенциальных участников протеста и укрепление поддержки посредством манипуляций и позитивных стимулов.

Оригинал: ПОНАРС Евразия


[1] Системная оппозиция состоит из зарегистрированных политических партий, которым режим позволяет участвовать в выборах и законодательных процессах, потому что они не  будут оспаривать кремлевскую политику или бороться за контроль над политической повесткой дня. В системную оппозицию входят: Коммунистическая партия Российской Федерации, «Справедливая Россия», ЛДПР, «Яблоко» и множество более мелких партий, которые в основном сконструированы Кремлем с целью создать иллюзию выбора и конкуренции.

  Ирина Кобринская, ИМЭМО, Российская Академия Наук

С момента ее  выдвижения несколько лет назад китайская инициатива под названием «Экономический пояс шелкового пути» (ЭПШП) развивается быстрыми темпами. Охватывая территорию от Китая до Европы, ЭПШП включает в себя многие постсоветские государства и тех их соседей, которые стратегически и экономически важны для России. Проект ЭПШП представляет серьезные вызовы для позиций России в регионе и мире. При том, что у Москвы есть возможности для сотрудничества с Пекином в рамках проекта, она с  настороженностью отнеслась к перспективе вовлечения в эту амбициозную китайскую инициативу.

Многие ожидали, что встреча Владимира Путина и Си Цзиньпиня в конце июня 2016 года (одиннадцатый визит Путина в Китай) могла бы способствовать ускорению такого сотрудничества. Однако, хотя на этой встрече было подписано множество двусторонних соглашений, степень вовлеченности России в ЭПШП существенно не  изменилась. Сдержанность России в плане более масштабного участия в данной инициативе обусловлена рядом факторов. Среди важных – резкие колебания и  проблемы в отношениях с активными участниками проекта ЭПШП (такими, как Турция и Иран); нынешние экономические трудности, а также приоритетный для России интеграционный проект — Евразийский экономический союз (ЕАЭС).

Что такое ЭПШП ?

ЭПШП — сухопутный компонент китайского проекта «Один пояс и один путь». Его водным компонентом является Морской шелковый путь (МШП). Китай обнародовал свою инициативу в ходе визита своего лидера в Казахстан в 2013 году, усовершенствовал эту концепцию с помощью специально созданных для ее развития «мозговых трестов» и начал активно осуществлять проект в 2015 году.

В отличие от  других крупных интеграционных проектов, таких как Транс-тихоокеанское партнёрство (ТТП) и Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство (ТТИП), ЭПШП развивается, главным образом, в рамках двусторонних (а не  многосторонних) соглашений и в большей степени ориентирован на развитие инфраструктуры, нежели на региональную интеграцию. Сейчас и в обозримой перспективе ЭПШП фокусируется на транспортно-логистических проектах: Пекин вел переговоры о железнодорожных проектах с 30 странами. Китай участвует примерно в 350 связанных с ЭПШП международных инженерных проектах, стоимость которых оценивается примерно в 25 млрд долларов, и уже инвестировал в проекты общей сложности порядка 7 триллионов долларов.

В отличие от  ТТП и ТТИП, ЭПШП – не закрытая инициатива: Китай ищет партнеров по всему миру и  призывает инвестировать в проект. На данный момент ЭПШП не предполагает создание свободных экономических зон, хотя в дальнейшем такой вариант развития не  исключен. Некоторые наблюдатели предполагают, что замедление экономического роста Китая может умерить энтузиазм Пекина в отношении реализации проекта. Однако, снижение динамики проекта противоречит лежащей в  его основе логике, которая состоит в расширении рынка для сбыта китайских товаров. ЭПШП рассматривается китайскими политическими и деловыми элитами в  качестве ключевого стратегического инструмента для обеспечения социально-экономического развития страны в течение двух ближайших десятилетий.

Тем странам, которые сотрудничают с Китаем, трудно отказываться от проектов ЭПШП, поскольку Китай обеспечивает их мощное финансирование. Хотя номинально эти проекты не  являются политическими, Пекин периодически связывает партнеров выполнением выгодных для него условий – например, по ценам на энергоносители. Один из позитивных эффектов проекта связан с заинтересованностью Китая в стабильности на маршруте ЭПШП. Это привело к росту вовлеченности Пекина в процесс урегулирования региональных конфликтов, особенно в Афганистане и Пакистане. Сотни нанятых Китаем людей уже обеспечивают безопасность на трубопроводах и в проектах дорожного строительства в Пакистане.

Россия и ЭПШП

Отношение России к ЭПШП обусловлено сложным комплексом соображений политического и  экономического характера, а также безопасности на национальном, двустороннем, региональном и глобальном уровнях. Все эти факторы отражают множество сложных и  противоречивых составляющих отношений между Россией и Китаем и их восприятие: от  алармистских прогнозов относительно ползучей китайской экспансии на Дальнем Востоке и в Сибири до видения будущего, в котором Россия и Китай действуют как стратегические партнеры, которые преодолевают слабеющую гегемонию Запада. Ухудшение отношений России с Западом в связи с конфликтом в Украине и санкциями также напрямую влияет на восприятие Китая Москвой. По сути, Москва рассматривает китайскую региональную политику сквозь призму собственных усилий по укреплению интеграции на постсоветском пространстве.

Многие российские эксперты склонны рассматривать этот проект как, в первую очередь, экономический по сути, однако при этом также являющийся и составной частью долговременной геополитической стратегии Пекина. Они рассматривают ЭПШП как освоение Китаем новых рынков и создание новых возможностей, но предполагают, что со временем за этим последует проникновение китайских стандартов, валюты и  культуры. По большей части, российские эксперты считают участие России в ЭПШП желательным и необходимым; не в последнюю очередь как ответ на два американских глобальных интеграционных проекта Транс-тихоокеанского партнерства (ТТП) и  Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства (ТТИП). Такие эксперты полагают, что ЭПШП окажет значительное влияние на геоэкономическую и  геополитическую региональную ребалансировку, в которой Россия могла бы занять более сильную позицию.

Однако, Москва по-прежнему стоит перед проблемой формулирования и защиты российских политико-экономических приоритетов в отношении данного проекта. Главный вопрос состоит в том, насколько ЭПШП препятствует российским планам по евразийской интеграции. Трудно отрицать, что ЭПШП предлагает российским партнерам по ЕАЭС (Армении, Беларуси, Казахстану и Киргизии) более привлекательные альтернативы практически во всех промышленных, торговых и финансовых направлениях. Участники ЕАЭС подписали двусторонние соглашения о сотрудничестве с Китаем в рамках ЭПШП, не принимая во внимание ЕАЭС (а также российские интеграционные усилия и  нормы).

В основе противоречий лежит «философия» региональной интеграции. Россия предлагает более протекционистский подход к ЕАЭС; это отношение усилилось на фоне влияния санкций. Однако, к примеру, Казахстан, который недавно выдвинул новую концепцию развития, видит ЕАЭС «открытым» проектом, а себя в качестве свободного от  ограничений «моста» в рамках региональных инициатив подобных ЭПШП. Казахстан стремится воспользоваться дивидендами любых интеграционных проектов, не накладывая на  себя ограничения, будь то экономические или политические.

Российское участие в подписании совместной декларации о сотрудничестве между ЕАЭС и ЭПШП в  мае 2015 года стало признаком движения вперед. Однако, участники ЕАЭС не  продвинулись в конкретизации последующих совместных шагов.

Российскими экспертами анализировались меры по предотвращению или нейтрализации причиняющих ущерб последствий ЭПШП. Эти меры включают поддержку совместных предприятий в  тех регионах, которые имеют для России особую важность. Еще одна идея – интеграция в ЭПШП транзитных инициатив, выдвинутых другими региональными игроками, таких как казахстанский «Светлый путь», монгольский «Степной путь» и  южнокорейская «Евразийская инициатива». Эти проекты несравнимо менее масштабны, нежели ЭПШП; однако с российской точки зрения диверсификация транспортных коридоров может хотя бы отчасти уравновесить китайский проект.

Одна из  логистических головоломок для России — это общая ориентированность китайского проекта с востока на запад, в то время как Россия, в соответствии с  потребностями ее собственного экономического развития, больше заинтересована в  торговых путях с севера на юг. Транспортные коридоры Север-Юг соответствуют и  интересам центрально-азиатских государств, а также Индии, Пакистана и Ирана. Однако, западные санкции в отношении России создают существенные препятствия для использования российской территории в качестве главного транзитного маршрута ЭПШП даже в том случае, если снятие санкций с Ирана вдохнет новую жизнь в  усилия России по созданию коридоров с севера на юг.

ЕС и ЭПШП

Москва внимательно следит за реакцией на ЭПШП других международных акторов. В  частности, она интересуется позицией Европейского Союза, который является главным местом назначения для перевозимых в рамках ЭПШП грузов. Даже во время санкций ЕС остается главным торговым партнером России.

Брюссель все еще формулирует свою позицию в отношении ЭПШП, однако заинтересованность Европы в нем, похоже, высока. Прежде всего, важно то, что многие члены ЕС являются соучредителями Азиатского банка инфраструктурных инвестиций. ЕС рассматривает ЭПШП как наднациональный проект со своим участием в качестве полноценного партнера. Для облегчения диалога на бизнес-саммите ЕС-Китай в июне 2015 года была создана Платформа взаимодействия между ЕС и Китаем.

В настоящее время все семь действующих железнодорожных маршрутов из Китая в Западную Европу проходят через Польшу. Си Цзиньпин рассматривает эту страну в качестве морских и сухопутных «ворот в  Европу». Во время визита в Польшу в июне 2016 года Си Цзиньпинь и польский президент Анджей Дуда подписали соглашение о повышении статуса двусторонних межгосударственных отношений до уровня «всеобъемлющего стратегического партнерства». Лидеры выразили надежду, что «китайско-польские проекты сыграют ведущую роль» в «Экономическом поясе Шелкового пути».

Помимо этого, Китай также подписал меморандумы с Литвой и Венгрией. В то же время, Германия (крупнейший торговый партнер РФ в ЕС) продолжает проявлять сдержанность: Берлин склонен рассматривать ЭПШП в большей мере с точки зрения геополитики и безопасности.

Теоретически ЭПШП мог бы укрепить диалог между ЕС (особенно если бы ЕС стремился уравновесить ТТИП и ЭПШП) и ЕАЭС. Это допущение может сейчас выглядеть нереалистичным, но в ноябре прошлого года между главами Еврокомиссии и  Евразийской экономической комиссии состоялось, по крайней мере, обсуждение подобной идеи.

Заключение

Китай энергично продвигает свой колоссальный проект «Шелкового пути». Это ставит Россию перед значительными экономическими, политическими и экзистенциальными вызовами. Поскольку Россия борется за устойчивость своей собственной инициативы ЕАЭС, она пока не смогла сформулировать всеобъемлющую стратегию в отношении ЭПШП. Соответственно, Москва делает акцент на двусторонних соглашениях в тех случаях, когда это возможно, и в то же время, осторожно соглашается с ролью младшего партнера в ЭПШП.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Сергей Голунов, Университет Кюсю (Япония)

Управляемая жестким тоталитарным режимом Северная Корея (КНДР) является одной из самых закрытых стран мира. Наряду с Китаем, Россия является для Пхеньяна одним из  главных экономических партнеров и каналов не слишком интенсивных экономических связей с окружающим миром, чему способствует наличие у двух стран общей 17-километровой сухопутной границы.  То  обстоятельство, что Россия стремится осуществить «поворот на Восток» для противодействия попыткам ее международной изоляции, способно благоприятствовать сближению Москвы и Пхеньяна. Россия и КНДР пытаются нащупать новые пути взаимовыгодного экономического сотрудничества, Особенно мощный импульс развитию такого сотрудничества потенциально могла бы дать реализация амбициозного проекта транскорейской магистрали, соединившей бы Россию с одним из ее важнейших экономических партнеров – Южной Кореей – и, вместе с тем, принесшей бы КНДР как модернизацию ее транспортной инфраструктуры, так и приток столь нужных Пхеньяну валютных средств от транзитных доходов. На пути реализации этих планов стоят, однако, довольно серьезные препятствия. 

Взлеты и падения в истории российско-северокорейских отношений

Военная и политическая поддержка Советского Союза сыграла решающую роль в создании КНДР в 1948 году. После того, как Корейская война 1950-53 гг. закончилась вничью, что произошло благодаря широкомасштабной военной поддержке Пхеньяна Китаем, Северная Корея балансировала между Москвой и Пекином до конца 1980-х годов. В течение этого периода советско-северокорейские отношения основывались как на идеологической близости сторон, так и на щедрой финансовой и технической помощи со стороны СССР.

После распада СССР Россия в первое время проводила на корейском направлении выраженно прозападную политику. В первой половине 1990-х годов официальная Москва позиционировала КНДР как идеологически недружественное государство, от  которого исходит ряд угроз в отношении России: контрабанда ядерных материалов и  технологий, наркотрафик, организованная преступность и заказные убийства на  российской территории. Москва потребовала от Пхеньяна вернуть многомиллиардный долг и прекратила оказание КНДР крупномасштабной финансовой, технической и гуманитарной помощи. В ответ Северная Корея свела свои дипломатические отношения с Россией к минимуму. Поскольку КНДР была не в состоянии расплатиться со своим внешним долгом и могла предложить России лишь очень узкий круг товаров и услуг в небольших объемах, двусторонний товарооборот быстро рухнул с 2,35 млрд. долларов в 1988 г. до лишь 85 млн. долларов в 1996 г.  РФ продолжала поставлять КНДР некоторые виды сырьевых товаров и оборудования, тогда как Северная Корея экспортировала в Россию, прежде всего, дешевую рабочую силу. Некоторые комментаторы как в России, так и в западных странах приравнивали такой обмен к оплате российских товаров и услуг рабским трудом, поскольку северокорейские работники трудились сверхурочное время, получали низкое по  российским стандартам (но, в то же время, высокое по стандартам северокорейским) вознаграждение, основная доля которого, к тому же, изымалась властями КНДР. Значительная часть прибывавших в Россию работников жила в  изолированных от внешнего мира лагерях, в которых представители северокорейских спецслужб имели экстратерриториальные полномочия поддерживать дисциплину, жестко наказывать нарушителей на месте и экстрадировать их обратно в КНДР.  

Двусторонние отношения отчасти улучшились во второй половине 1990-х годов, когда Москва решила придерживаться более равноудаленного подхода по отношению к Пхеньяну и  Сеулу, надеясь извлесь политическую выгоду из своих посреднических усилий.

Потенциально перспективным для двусторонних экономических отношений событием в 1990-х годах стало открытие в КНДР формально основанной еще в 1991 г., но фактически начавшей действовать гораздо позже, свободной экономической зоны Раджин-Сонбон (позже переименованной в Расон). Центром зоны, предлагавшей льготный режим иностранным инвесторам, стал расположенный поблизости как от России, так и от Китая порт Раджин. Данный проект свободной зоны реализовывался, однако, медленно и оказался не вполне успешным, поскольку Пхеньян периодически менял и  правовой статус зоны, и стратегию ее развития. Россия была заинтересована в  использовании порта Раджин для грузоперевозок, однако не была готова делать крупномасштабные инвестиции, и потому неудивительно, что с течением времени в  свободной зоне стал доминировать Китай.

В начале 2000-х гг., после прихода к власти Владимира Путина, двусторонние отношения резко улучшились. Одним из главных стимулов начатой В. Путиным политики сближения стал проект транспортного коридора, соединившего бы Южную Корею с РФ через территорию КНДР. Данная идея заключалась в соединении южнокорейской железнодорожной сети с Транссибирской магистралью, что создало бы для Южной Кореи привлекательные возможности удешевить и ускорить доставку грузов в  Европу; кроме того, обсуждались проекты прокладки через северокорейскую территорию газопровода и линии электропередачи. Северная Корея, которая в случае реализации проекта могла бы получить существенную выгоду от транзитных платежей и модернизации инфраструктуры, первоначально дала свое согласие. Уже в ходе подготовительной стадии выяснилось, что северокорейская железнодорожная сеть находится в гораздо худшем состоянии, чем это ожидалось; а Пхеньян стал выдвигать обременительные технические условия, усложнявшие реализацию проекта и повышавшие его стоимость. Несмотря на проблемы и трения, подготовка к осуществлению проекта в первой половине 2000-х гг. продолжалась.

Наметившееся с 2006 г. новое ухудшение межкорейских отношений и последствия форсирования Пхеньяном развития ядерной и ракетной программы поставили реализацию проекта под вопрос. В таких условиях, для Южной Кореи какие-либо инвестиции в транскорейский коридор стали весьма проблематичными. Двусторонние российско-северокорейские отношения также ухудшились, поскольку Россия осудила реализацию Пхеньяном ядерной программы и проводившиеся им ракетные испытания, поддержав введенные в 2006 г. против КНДР санкции. В  довершение ко всему, на экономических связях между странами негативно сказались последствия экономического кризиса 2008-2009 гг., сильно ударившего по  российской экономике.

Показательно, что российско-северокорейский товарооборот, явно преобладающую роль в котором неизменно имел российский экспорт, достиг своего пика (почти 210 млн. долл.) в  2006 г. Однако уже в 2009 г. он рухнул до 45 млн. долл., затем частично восстановившись до 110 миллионов долларов в 2011-2012 г. После этого, однако, он опять резко сократился до примерно 92 млн. долл. в 2014 г. и далее до 63 млн. долл. в 2015 г. Для сравнения, китайско-северокорейский товарооборот в  2013 г. превышал 6 млрд. долл.

Справедливости ради, следует отметить, что в двустороннем сотрудничестве второй половины 2000-х – начала 2014-х гг. были достигнуты некоторые весомые результаты. В  2008-2014 гг. Россия сделала значительные инвестиции в реконструкцию железнодорожного участка от границы между двумя странами до порта Раджин (стоимостью в 171 млн. долл.) и в строительство грузового терминала в этом порту (стоимостью в 109 млн. долл.). В 2012 г. Москва согласилась списать 90% долга КНДР в размере 10 млрд. долларов и на реструктурирование оставшейся суммы в 1 млрд. долларов в инвестиции в северокорейские инфраструктурные проекты. В  2013 г. Россия утроила квоту для трудовых мигрантов из соседней страны, к 2015 г. доведя ее до 50 тыс. человек – уровня, превышавшего даже максимальное количество северокорейских работников, приглашавшихся в СССР. К началу 2016 г. число находившихся в РФ рабочих из КНДР (занятых, в основном, в строительстве, лесозаготовках и сельском хозяйстве) оценивалось почти в 30 тыс. чел.

Тенденции развития политических отношений

Российско-украинский конфликт и последовавшее за этим ухудшение отношений РФ со странами Запада создали предпосылки для дальнейшего сближения Москвы с  Пхеньяном. Обе стороны нуждались в политических союзниках для того, чтобы преодолеть изоляцию, а также чрезмерную зависимость от ключевых экономических партнеров: Россия – от ЕС, а КНДР – от Китая.

Северная Корея оказалась в числе всего лишь 11 стран, проголосовавших в маре 2014 г. против резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, осудившей отторжение Россией Крыма от  Украины. В свою очередь, Россия оказалась в числе тех немногих стран, которые проголосовали против резолюций ООН 2014 и 2015 годов, осудивших тяжкие нарушения прав человека в КНДР и призвавшие к международному уголовному расследованию этих нарушений. РФ сделала и другие шаги для того, чтобы подчеркнуть свой интерес к развитию более тесных двусторонних отношений. Одним из таких шагов стала поддержка инициативы объявления 2015 г. годом российско-северокорейской дружбы. Другим шагом оказалось согласие Москвы ратифицировать вызвавший критику представителей ООН и многих комментаторов договор об экстрадиции, который потенциально может быть использован не только против обычных правонарушителей, но и против политических беженцев. Наконец, 2014 и 2015 гг. ознаменовались заметным увеличением частоты взаимных визитов официальных российских и  северокорейских официальных представителей. 

Следует учитывать, что потенциал для сближения между Москвой и Пхеньяном ограничивается экономической зависимостью последнего от Пекина. Иллюстрацией этому может служить попытка приглашения лидера КНДР Ким Чен Ына на состоявшийся в Москве 9 мая 2015 г. военный парад, посвященный 70-летию победы СССР в Великой Отечественной войны. Первоначально Ким Чен Ын дал согласие стать гостем мероприятия, которое бойкотировало большинство зарубежных лидеров, однако в  последний момент изменил свое решение и отказался от поездки в Москву. По мнению российского политического обозревателя Василия Головнина, это произошло из-за нежелания раздражать Китай, поскольку Ким Чен Ын решил не рисковать отношениями с ним, впервые встречаясь с китайским лидером на территории третьей страны вместо того, чтобы сделать это в Пекине.  

Москва по-прежнему старается придерживаться равноудаленного подхода по отношению к двум Кореям, учитывая гораздо бóльшую экономическую важность для себя Южной Кореи. В  2014-2015 гг. ощутимого прогресса в переговорах по созданию безъядерной зоны на  Корейском полуострове достичь не удалось, и Москва продолжает умеренно критиковать обе страны: Пхеньян – за испытания ядерного оружия и ракетных технологий, а Сеул – за чрезмерное использование американской военной помощи. Российская позиция заключается в том, что межкорейский конфликт может быть урегулирован на основе многосторонних гарантий безопасности и уменьшения военного присутствия США на полуострове. В перспективе интересам РФ отвечало бы  объединение Севера и Юга или их примирение, пока же Москва продолжает балансировать между сторонами конфликта.

Тенденции развития экономических отношений

Несмотря на сохранение товарооборота между двумя странами на весьма низком уровне, в российско-северокорейских экономических отношениях в последние годы отмечались определенные позитивные тенденции.

Во-первых, РФ и КНДР заключили между собой в октябре 2014 и в январе 2015 гг. два весьма амбициозных соглашения, предусматривавшие инвестирование Россией десятков миллиардов долларов в течение нескольких десятилетий в модернизацию северокорейских железнодорожной и электроэнергетической сетей в обмен на  предоставление России доступа к северокорейским месторождениям цветных металлов и высококачественного угля. Реализация данных проектов дала бы России возможность модернизировать северокорейские коммуникации и подготовить их к соединению с коммуникациямии южнокорейскими практически собственными силами и без привлечения серьезных южнокорейских инвестиций. По оценкам российских и северокорейских официальных лиц, реализация упомянутых проектов также могла бы резко увеличить двусторонний товарооборот до  1 млрд. долл. к 2020 г. Следует отметить, что Китай уже широко использует в  своих экономических связях с КНДР подобного рода бартерные сделки, предусматривающие обмен китайских товаров и технологий на доступ к минеральным ресурсам и использование рабочей силы.

Во-вторых, через год после ввода в действие участка железной дороги Хасан-Раджин, в ноябре 2014 г. Россия начала использовать раджинский терминал для экспорта своего угля. Поставки осуществляются, прежде всего, в Китай, тогда как транзит через Раджин в Южную Корею (который рассматривался в качестве первоначального символического шага на пути к созданию транскорейского транспортного коридора) производился нерегулярно и был приостановлен в марте 2016 г. по инициативе южнокорейской стороны. 

В-третьих, в  октябре 2015 г. Россия и Южная Корея объявили о своем намерении учредить Азиатский торговый дом, в числе главных целей деятельности которого должны были бы стать интенсификация двусторонних деловых связей и устранение посредников. В  этой связи утверждалось, что Китай ежегодно реэкспортирует  российских товаров на сумму 900 млн. долларов. Даже в том случае, если эта цифра серьезно преувеличена, переход к прямым торговым связям был бы способен внести значительный вклад в увеличение двустороннего товарооборота.

На пути к  реализации амбициозных российских планов сохраняются, однако, по крайней мере, три серьезных препятствия.

Плохие отношения между Севером и Югом серьезно сужают возможности для реализации каких-либо широкомасштабных межкорейских проектов, как это иллюстрирует, в частности, пример с прекращением поставок российского угля в Южную Корею через порт Раджин. 

Российские инвестиционные планы в Северной Корее уязвимы в условиях непредсказуемости внешнеполитического курса Пхеньяна и нестабильности российско-северокорейских отношений. В январе 2016 г. Москва осудила испытание КНДР водородной бомбы, а в феврале – запуск спутника (который рассматривается наблюдателями в качестве части северокорейской ракетной программы). Более того, в марте 2016 г. Москва поддержала резолюцию ООН, вводившую против Пхеньяна жесткие экономические санкции. Следует отметить, что Россия проголосовала за данную резолюцию, добившись оговорки о том, что санкции не затрагивают экспорт угля через Раджин. Тем самым, РФ сохранила за собой право использования железнодорожной и портовой инфраструктуры, в развитие которой она ранее инвестировала значительные средства.

Наконец, еще одна группа проблем имеет структурный характер. Речь идет, в частности, о нынешнем экономическом кризисе в России, крайне неэффективном и гиперцентрализованном экономическом менеджменте в Северной Корее, плохом состоянии северокорейской транспортной инфраструктуры и малой пропускной способности российско-северокорейских трансграничных коммуникаций. 

Заключение

Северная Корея способна сыграть определенную роль в российском «повороте на Восток».  Прежде всего, в данном контексте важно то, что КНДР потенциально может стать транспортным «мостом» между Россией и Южной Кореей, которую Москва рассматривает (наряду с Японией) в качестве наиболее реальной силы, способной хотя бы отчасти сбалансировать китайское экономическое влияние на Дальнем Востоке. На уровне двусторонних отношений потенциальная роль Северной Кореи остается, однако, весьма ограниченной. В политическом плане голос Пхеньяна в поддержку России может в ряде ситуаций оказаться для Москвы полезным; однако РФ не всегда способна отплатить КНДР взаимностью, поскольку опасается вызвать чрезмерное раздражение Пекина или Сеула, а также сама отрицательно относится к некоторым действиям Пхеньяна, создающим напряженность неподалеку от ее собственных границ. В плане экономическом даже полный успех двусторонних бартерных проектов и увеличение ежегодного товарооборота до 1 млрд. долларов. не выведет Северную Корею в число ключевых российских партнеров.

Оригинал 

  Алла Касьянова, Стэнфордский университет

Сейчас, когда  отношения между Россией и США пребывают в  затяжном пике и направления сотрудничества продолжают сокращаться, важно обратиться к недавней истории конструктивных совместных усилий, таких как сотрудничество между ядерными оружейными лабораториями двух стран («межлабораторное сотрудничество», или «lab-to-lab»).

Начиная с 1992 года, совместные усилия в этой области увеличивали объем взаимного доверия и способствовали общей цели глобальной ядерной безопасности и нераспространения. На протяжении всего этого сотрудничества его участникам удавалось  сочетать приверженность национальной безопасности своей страны с преимуществами совместной работы с  бывшим противником ради значимой цели. В дополнение к созданию более безопасного мира и научным достижениям, основными дивидентами этого сотрудничества были богатство профессиональных и личных связей и накопление запаса взаимного доверия.

Межлабораторное сотрудничество

Основными участниками сотрудничества в Соединенных Штатах были ядерные оружейные лаборатории в  Лос-Аламосе (LANL, Нью-Мексико), лаборатория имени Лоуренса в Ливерморе (LLNL, Калифорния), и Сандийские лаборатории (SNL, Нью-Мексико/Калифорния). В России основными участниками были ВНИИЭФ (Саров), ВНИИТФ (Снежинск) и ВНИИА (Москва).

Межлабораторное сотрудничество развивалось с разрешения и под контролем государственных ведомств, но оно зародилось снизу и на начальном этапе пользовалось некоторой степенью автономии от государственной бюрократии. В соответствии с  межведомственным документом 1996 года правительство США признавало межлабораторные связи в качестве ценного инструмента национальной безопасности и внешней политики. Соединенные Штаты использовали этот инструмент преследуя стратегические цели по снижению опасности, связанной с постсоветской трансформацией российского ядерного оружейного комплекса в то время, когда Россия переживала сложный социально-экономический переходный период. Правительство России поддерживало программы межлабораторного сотрудничества выполненяя свои обязательства в области разоружения и нераспространения, а также чтобы поддерживать уникальные квалифицированные кадры ядерных специалистов в трудные экономические времена.

В финансовом отношении межлабораторное сотрудничество зависело от средств США. Несмотря на эту асимметрию, специалисты из обеих стран рассматривали это сотрудничество в качестве равноправного партнерства, основанного на синергии научных преимуществ и равного соотношения интеллектуальных активов сторон.

В сотрудничестве участвовали тысячи специалистов в трех основных областях деятельности: фундаментальной науки, ядерной сохранности и безопасности, а также конверсии оборонной промышленности. В межлабораторном механизме сотрудничества американские лаборатории США непосредственно заключали контракты с российскими учеными и проекты оплачивались из бюджета на исследования или дискреционные средства. В последующие годы в межлабораторный процесс направлялись ресурсы целого ряда межправительственных программ в области разоружения, нераспространения и конверсии оборонной промышленности, в том числе программ по  совместному уменьшению угрозы (СУУ, или CTR) и  Международного научно-технического центра (МНТЦ), а также программ в более специализированных областях, связанных с безопасностью ядерных боеголовок (WSSX) и обеспечения безопасности и сохранности делящихся материалов (ФЗУиК ЯМ).

Соглашение по WSSX, которое вступило в силу в 1995 году, истекло в 2005 году, и Россия приняла решение не продлевать его. В последующие годы были закрыты другие программы: в июне 2013 года Москва информировала Вашингтон, что Россия не будет продлевать зонтичное соглашение по CTR, которое обеспечивало правовую основу для проектов CTR в России. (Новый двусторонний протокол перевел американские проекты CTR в России под Рамочное соглашение о  многосторонней ядерно-экологической программе в Российской Федерации, подписанное в 2003 году.) В конце 2014 года под Саровым была проведена церемония окончания действия  Соглашения 1999 года по ФЗУиК ЯМ. О выходе России из МНТЦ было объявлено еще в 2010 году; закрытие московского офиса состоялось в июле 2015 года, и Секретариат МНТЦ переехал в Астану, Казахстан. В сентябре 2013 года Соединенные Штаты и Россия подписали соглашение о сотрудничестве в научных исследованиях и разработках в  ядерной и энергетической сферах, которое могло бы служить в качестве зонтика для возобновления межлабораторных контактов, но оно остается фактически замороженным.

Маловероятное партнерство

Со всей его глубиной, продуктивностью, охватом и реализованным проектам, российско-американское ядерное межлабораторное сотрудничество сейчас представлятся свершившимся фактом. Тем не менее, если вернуться в конец 1980-х годов, когда сотрудники ядерных лабораторий впервые встретились друг с другом лицом к лицу, такое развитие событий было невозможно представить. Два шага сделали его возможным.

Правительства открывают двери

Несмотря на то, что межлабораторное сотрудничество часто определяется как отношения равного партнерства, возникшие снизу, дверь для него была открыта на  межправительственном уровне. Это был уникальный исторический момент, когда президенты Михаил Горбачев и Рональд Рейган внесли дух динамичности и инноваций в ранее строго регламентированную область двустороннего контроля над вооружениями и ядерным разоружением. В столь коренной области национальной безопасности, как ядерное оружие, никакие низовые действия не были мыслимы без прямого разрешения со стороны правительств.

По просьбе обоих государств ведущие специалисты из американских и советских ядерных оружейных лабораторий собрались в 1987 году в Женеве, чтобы помочь дипломатам решить давнюю проблему, тормозившую ратификацию Договора 1974 года об ограничении пороговой мощности  ядерных испытаний (TTBT). Разногласия вызывал вопрос о процедурах проверки. В качестве новаторского шага обе стороны решили преодолеть разногласия с помощью эксперимента, который позволил бы ядерным экспертам произвести перекрестную оценку точности методов измерения мощности ядерного взрыва. Речь идет о совместном эксперименте по контролю (СЭК), подписанном в 1988 году Джорджем Шульцем и Эдуардом Шеварднадзе. Он предусматривал проведение двух испытательных ядерных взрывов на полигонах в Неваде и Семипалатинске с возможностью для обеих сторон провести измерения мощности на каждом месте.

Посол США С. Пол Робинсон, участвоваший в переговорах по СЭК, вспоминает, что текст соглашения был «почти 3 дюйма толщиной»:

Кроме изложения всех технологий, которые обе стороны договорились использовать в этом совместном эксперименте, внушительный размер соглашения был обусловлен в основном включением очень подробных гарантий обеспечения технической и личной безопасности инспекторов и участников во время их нахождения на территории другой стороны. Несмотря на все «благие намерения обеих сторон» СЭК начинался в  атмосфере большого недоверия относительно мотивов друг друга.[1]

Осознание профессиональной близости

Колективный опыт совместного применения технических знаний для достижения общих целей в ходе СЭК стал стимулом для будущих межлабораторных контактов. Практика совместного решения многочисленных проблем, возникающих в проведении ядерного испытания с обеспечением параллельных измерений в незнакомых условиях, быстро направила взаимодействие в  профессиональное русло.

Рассказы участников показывают, насколько важно для обеих сторон было сверить квалификацию друг друга. Как отмечается на веб-сайте ВНИИТФ (ведущей советской организации в  проведении СЭК):

СЭК показал, что российские специалисты не уступают, а во многом используют физически более содержательные и точные расчетно-экспериментальные подходы. По-видимому, американская сторона тоже сделала свои выводы.

Поскольку ядерные эксперты с обеих сторон были учеными, естественно возникли планы перенести сотрудничество в научной сферу. Зигфрид Хеккер, директор LANL, вспоминает разговор с Вадимом Симоненко, ведущим советским специалистом, ответственным за измерения, на ужине в честь успешного завершения испытания в Неваде в 1988 году. Симоненко рассуждал, что уникальные физические условия во время испытательного ядерного взрыва следует использовать в целях строго научного сотрудничества. Как Хеккер, так и  Симоненко способствовали развитию научного сотрудничества между российскими и  американскими лабораториями в течение последующих лет.

Радость делать науку вместе

СЭК подвел его участников к признанию того, что они разделяют общую идентичность как ученые и  профессионалы, и что они могут поддерживать эту общность, продолжая выполнять свою миссию в области национальной безопасности. К счастью, траектория двусторонних отношений позволила им реализовать интересы и устремления, основанные на этом признании.

Желание заниматься наукой вместе было существенным объединяющим фактором на всех этапах межлабораторного сотрудничества. С самого начала к сотрудничеству особенно стремились российские ученые-ядерщики. В силу сверхсекретности их профессиональной сферы деятельности в течение десятилетий они были «невидимыми наблюдателями» событий, происходивших в их научных областях на международном уровне. Для них коллеги из американских лабораторий были естественными партнерами, с которыми они могли бы подтвердить методы, сравнить результаты и объединить ресурсы в поисках знаний. В свою очередь, учеными из США руководило огромное любопытство узнать о состоянии российской ядерной науки и взаимодополняемость преимуществ каждой стороны в  областях, представлявших взаимный интерес.

После окончания СЭК поиск путей к научному сотрудничеству продолжался, в значительной части по инициативе советской стороны. В 1989-1990 годах ученые из ВНИИЭФ и ВНИИТФ,z независимо друг от друга, но при официальной поддержке, представили своим американским коллегам серию конкретных предложений по сотрудничеству в области сверхвысоких магнитных полей (ВНИИЭФ) и ядерной физики и термодинамики (ВНИИТФ).

Беспрецедентным шагом в 1990 году со стороны ВНИИТФ и ВНИИЭФ было персональное приглашение нескольким коллегам из американских лабораторий посетить закрытую территорию своих институтов. Посещение ВНИИЭФ было организовано в виде «импровизированной» поездки из Москвы Виктором Михайловым, который тогда был заместителем министра атомной энергии по ядерному оружейному комплексу. В обоих случаях американским посетителям были переданы списки возможных тем для сотрудничества и письменные предложения о сотрудничестве.

Символической отправной точкой межлабораторного сотрудничества был февраль 1992 года, когда LANL и LLNL в Соединенных Штатах и ВНИИЭФ и ВНИИТФ в России по очереди приняли у себя в гостях директоров и ведущих ученых друг друга. Р.И. Илькаев, будущий руководитель ВНИИЭФ, который вместе со своими коллегами приветствовал ученых США в своем институте, вспоминает:

Было необычно, что приехали специалисты из другой страны, удаленной от нас на большие расстояния, которые с полуслова понимали вопросы и проблемы, связанные с нашей деятельностью.

Стивен Янгер, который в течение многих лет отвечал в LANL за совместные программы с Россией, передает то же ощущение с американской стороны:

Хотя мы сидели за конференц-столом в российских институтах, а не в наших привычных офисах в  Лос-Аламосе, нашей американской когорте часто казалось, что мы смотрим на себя в зеркало, глядя на наших сидящих напротив российских коллег.

Совместные эксперименты и исследования стартовали осенью 1993 года, когда LANL и ВНИИЭФ провели ряд совместных экспериментов по сильным магнитным полям. Обе  стороны привлекли уникальные ресурсы, которые открыли возможности, недостижимые для каждой из них по отдельности. Совместные эксперименты в этой области продолжались в течение пятнадцати лет. ВНИИТФ подписал свои первые контракты с LLNL в области  расчетов высокотемпературной плазмы и изучения потенциальных конструкций для рентгеновских лазеров на неоноподобных ионах летом 1994 года. За этим последовало множество других проектов. 

Разделяя ответственность за глобальную безопасность

В дополнение к  их общей идентичности и интересам как ученых, американских и российских участников сотрудничества связывало общее чувство ответственности за ядерное оружие. Как пишет З.С. Хеккер:

«Мы обнаружили, что нас связывает не только общее служение науке, но и одинаково глубокое чувство ответственности за ядерное оружие. Учёные и инженеры оружейных лабораторий обеих стран считают себя хранителями ядерного оружия. Мы его задумывали, мы его проектировали, мы помогали его построить, мы передавали его под управление военным, и, наконец, мы забирали его назад для утилизации. Мы несли ответственность за оружие от ‘колыбели до могилы’ и не могли успокоиться, пока оно не было надежно разобрано».

Участникам сотрудничества удалось воплотить это общее чувство ответственности в совместные действия благодаря двум существенным условиям.

Во-первых, устойчивое взаимодействие между учеными создало запас взаимного доверия и понимания, что позволило специалистам со спокойным чувством приступить к совместному решению наиболее чувствительных вопросов, непосредственно связанных с их обязанностями в отношении ядерного оружия. Такие вопросы существовали преимущественно с российской стороны, которая стояла перед огромным вызовом устаревшей инфраструктуры, защиты ядерных материалов, разборке списанных боеголовок и сокращению производственных мощностей в условиях недостаточного финансирования. В силу установившихся связей и доверия между лабораториями, ученые смогли переформулировать эти проблемы как глобальные вопросы общественной безопасности и нераспространения, а не только как проблемы для России. Связи на уровне лабораторий помогали развить у обеих сторон чувство ответственности, выходящее за рамки интересов, определенных исключительно в  национальных категориях, что позволило им преодолеть первоначальные опасения и  подозрения в отношении мотивов другой стороны.

Во-вторых, никакие сколько бы то значимые усилия не были бы возможны без одобрения Вашингтона и Москвы. На протяжении многих лет межлабораторной деятельности ученые с обеих сторон предлагали, рекомендовали, подталкивали и  убеждали свои правительства в пользе политики, продвигающей межлабораторное сотрудничество. В то же время, вместе и по отдельности, они неизменно подчинялись дисциплине своей миссии по обеспечению национальной безопасности, которая была наиболее глубоко укоренившимся элементом их профессиональной идентичности. Несколько участников межлабораторного сотрудничества по обе стороны высказали одинаковую мысль о том, что при любом взаимодействии им никогда не было трудно соблюдать требования секретности: «Мы всегда знали, где проходит граница». В  этом смысле опыт межлабораторного сотрудничества оказался значимым для многих его участников, поскольку он предоставлял возможность работать с бывшим противником ради существенной цели и при этом полностью сохранять глубоко интернализованную верность своей первоначальной миссии.

Запрос на здравый смысл и видение перспективы

Успех российско-американского межлабораторного сотрудничества, возможно, лучше всего выражен словами ветерана LANL Пола Уайта об «энергии, освобожденной из замыкающих ее заборов», или, иными словами, при устранении барьеров для сотрудничества. Необходимым условием освобождения энергии сотрудничества было то счастливое обстоятельство, что как американское, так и российское правительства, каждое по своим собственным причинам, считали перспективным  поддерживать межлабораторные связи. В течение некоторого времени и до определенной степени оба правительства даже прислушивались в этой области к совету экспертов.

Такой подход необходим снова. Мы должны заглядывать вперед, рассчитывая не  только на возобновленную поддержку сотрудничества между ядерными лабораториями. Уроки, извлеченные из такого подхода, вполне могут быть применены в других областях  отношений между США и Россией.


Многие из материалов, используемых в этой работе, являются частью исследования, результатом которого будет находящаяся в печати книга под редакцией Зигфрида С. Хеккера: Siegfried S. Hecker. Doomed to Cooperate: How American and Russian Scientists Joined Forces to Avert Some of the Greatest Post-Cold War Dangers. Los Alamos Historical Society, Bathtub Row Press, 2016. Цитаты взяты из статей в будущем двухтомнике Зигфрида Беккера.

Оригинал

Джордж Гаврилис, Колумбийский университет

Когда речь заходит о российской геополитике, у международного сообщества есть много оснований для недовольства. Только за последние несколько лет Россия аннексировала Крым, разожгла гражданскую войну на востоке Украины, расстроила отношения с Турцией и начала военную кампанию в Сирии в одностороннем порядке. По мере того как российская военная операция в Сирии становилась интенсивнее, президент Европейского Совета Дональд Туск предупредил, что действия Москвы «будут иметь результатом лишь новую волну беженцев», американский президент Барак Обама заявил, что российский президент «втягивается в еще одно болото», а генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг сказал, что российские авиаудары «подрывают усилия по нахождению политического решения данного конфликта». Как отмечает эксперт по России Дмитрий Горенбург, сирийская кампания показала существенный рост военной мощи России, и  эта демонстрация едва ли рассеет международную озабоченность.

Жесткое с геополитической точки зрения поведение Москвы мешает признать, что ее двойственная стратегия бомбардировок во время переговоров о мире дает неплохие шансы закончить длящуюся почти пять лет гражданскую войну. При всей своей жестокости, российский подход к ситуации в Сирии может достичь двух целей, необходимых для исполнения достигнутых в ходе переговоров договоренностей о мире. На международном уровне он подталкивает весьма разобщенное международное сообщество к вынужденному объединению в процессе поиска решения, в то время как непосредственно в Сирии это ведет к сокращению числа неконтролируемых групп повстанцев и сторон, чьи подписи впоследствии утвердят мирное соглашение.

В США, Европе и многих странах Ближнего Востока российский мирный план часто изображается как действия агрессивной и непредсказуемой Москвы, «диктующей свои условия» и навязывающей свой собственный план достижения мира наивному международному сообществу. Однако, если этот план обещает нам наилучшие возможности для завершения конфликта, приведшего к гибели более 400 тыс. человек и миграции порядка 4 млн беженцев в другие страны, а также породившего Исламское государство, переживания относительно авторства плана выглядят аморальной роскошью.

Как заканчиваются гражданские войны

Исследователи гражданских войн довольно давно выявили следующий парадокс: международное сообщество предпочитает урегулирование в результате переговоров даже несмотря на то, что подобные соглашения о мире менее долговечны, чем недвусмысленная победа одной из сторон. С момента окончания Холодной войны доля завершенных в результате переговоров гражданских войн возросла с 10% до 40%. Как прямо  заявила политолог Барбара Уолтер, такой подход противоречит урокам гражданских войн на протяжении 70-летнего периода. Это особенно касается Сирии, политический ландшафт которой включает более чем дюжину крупных повстанческих группировок. Достигаемое в результате переговоров перемирие, все-таки, может работать, особенно в случаях, когда возможность кричать друг на друга за переговорным столом предоставляется меньшему числу противников, а также когда урегулирование означает ощутимые потери для воюющих сторон в том случае, если они решат продолжить воевать. Это потребует, однако, наличия внешней силы, готовой и способной нанести такой ущерб одной или нескольким конфликтующим сторонам, который был бы достаточен для того, чтобы сделать переговоры привлекательной опцией. Бомбардировки НАТО в Сербии в 1999 году часто приводят в качестве примера того, как сила использовалась для выстраивания мирного процесса на основе переговоров. В случае гражданской войны в Таджикистане в 1990-х гг. для достижения мирных соглашений потребовались годы переговоров и челночной дипломатии между властями и номинально объединенной оппозицией, состоявшей из политических партий и полевых командиров. В то же время, Россия и другие страны не упускали возможности оказать военную помощь правительству в мере достаточной для того, чтобы поколебать уверенность оппозиции в возможности добиться своего на поле боя.

Как я отмечал в своей предыдущей аналитической записке для ПОНАРС, предпочитаемые администрацией Обамы в качестве мер урегулирования настойчивые усилия дипломатии добиться цели посредством переговоров никогда не были достаточными, принимая во внимание разобщенность и соперничество между собой тех заинтересованных участников международного сообщества, чьи посреднические усилия по своей сути мало чем отличались от опосредованной поддержки Асада или его противников. Нынешний подход России к Сирии сочетает себе предпочитаемую американскими государственными деятелями настойчивую дипломатию с мало одобряемым на Западе настойчивым использованием силы.

Российский план раскрывается

В ноябре 2015 года российская делегация вручила скептически настроенным зарубежным политикам и сотрудникам ООН свой собственный мирный план урегулирования сирийского конфликта. Этот план, состоявший из 8 пунктов, был встречен со скептицизмом и остался в тени тех воздушных и наземных военных операций, которые Кремль начал в Сирии в предшествовавшем сентябре. Тем не менее, посланник ООН в Сирии Стаффан де Мистура излучал оптимизм: «Подумайте какой была ситуация несколько месяцев назад. Мы и представить себе не могли, что Российская Федерация и [США] будут руководить одним заседанием», отметив, что этот раунд переговоров выработал импульс, достаточный для продолжения дискуссий.

Мистура, возможно, преувеличивал степень, в которой этот прогресс был непредвиденным. Российские представители открыто критиковали провал дипломатии и тупиковость положения, в котором оказалось международное сообщество по вопросу об окончании сирийского кризиса: в самом деле, на протяжении 2014 года три основных мирных плана соперничали за внимание и международную поддержку, в то время как в стране бушевала война. К концу года российский министр иностранных дел Сергей Лавров заявил, что возобновления переговоров по сирийскому урегулированию «в формате «Женева-2» не будет. Если вы рассчитываете, что будет объявлена конференция наподобие той, которая была созвана в ... в  январе этого года с участием пятидесяти с лишним государств… тысячи журналистов, софиты, то  такой конференции не будет».

Слова Лаврова, по большей части, подтвердились. Хотя формат «Женева-2» по-прежнему работает, дипломатические и военные действия России в Сирии перезагрузили подход международного сообщества к данной проблеме. В быстрой последовательности Россия начала операцию в Сирии, организовала утечку плана из 8 пунктов для привлечения к нему максимального внимания дипломатов из разных стран и воспользовалась этим планом как основой для интенсивных дискуссий с американскими официальными лицами и представителями других стран до того, как слегка модифицированная версия была представлена в ООН и одобрена резолюцией Совета Безопасности. Данный план признает 17 стран участниками миротворческого процесса, устанавливает график прекращения огня, а также предполагает политический процесс, направленный на достижение соглашения, которое должно завершить войну.

Оценивая ситуацию

На сегодняшний день российский план достиг множества результатов как в самой Сирии, так и на уровне высокой дипломатии. В Сирии российская кампания бомбардировок и военной помощи реанимировала загнанный в угол режим. К декабрю 2015 года проправительственные силы вернули города в западной Сирии, вытеснили силы повстанцев из проасадовских прибрежных оплотов; захватили сельские районы на севере и возвратили себе военные базы у Алеппо и Дамаска. По состоянию на середину февраля 2016 года проправительственные силы осадили удерживаемые повстанцами части Алеппо и дошли до территории, находящейся в 25 км от турецкой границы. Наблюдатели отмечали, что основная часть российских военных операций была направлена не против Исламского государства, а против других групп участников боевых действий, включая тех, которые действовали в различных частях страны с помощью Запада и теперь неожиданно стали мишенями российских бомбардировок.

Подобные выводы не учитывают, однако, еще более важных тенденций, запущенных Россией. Москва подняла моральный дух сил Асада в достаточной для предотвращения их поражения степени и поддержала их продвижение, но при этом, несмотря на наступление правительственных сил в Алеппо, воздержалась от предоставления Асаду поддержки, достаточной для того, чтобы претендовать на полную победу. Вместе с тем, российское вмешательство оказало обратный эффект на силы повстанцев, ослабляя их ряды и побуждая проявлять беспрецедентную настойчивость в присоединении к дипломатическим усилиям, покуда их потери не стали еще бóльшими. Российская военная кампания выполняет функцию принуждения, поддерживающую ключевой пункт мирного плана (теперь одобренного официальной резолюцией ООН): меньше военных действий, больше переговоров между проправительственными группировками и какими бы то ни было оставшимися оппозиционными группировками. В то время как представители оппозиции покинули переговоры в Женеве в начале февраля 2016 года, ссылаясь среди прочих причин на российские бомбардировки, де Мистура объяснил, что подобных шероховатостей надо ожидать: «Это не конец и не провал переговоров. Они приехали и они присутствовали. Обе стороны настаивали, что заинтересованы в начале политического процесса».

На международном уровне план предполагает четкий график прекращения огня и конституционный процесс под руководством ООН и наблюдением 17 государств-членов Международной группы поддержки Сирии. Хотя число участников группы, возможно, слишком велико, оно все же гораздо меньше, чем количество более крупных неформальных группировок последних лет. Эта сузившаяся группа с большей вероятностью сможет достичь минимального консенсуса, что отчасти связано с интенсивной челночной дипломатией между ключевыми участниками. Львиная доля внимания СМИ на Западе уделялась встречам российских и американских официальных лиц; однако российские закулисные переговоры с менее влиятельными державами, похоже, имели не меньшее значение. Вместе с Иорданией, — государством чью позицию Россия часто разделяет, -российские дипломаты и выработали список, который исключает большое число сирийских повстанческих групп и относит их к террористическим. С Катаром,  -государством спонсировавшим менее умеренные суннитские повстанческие группировки, — Россия провела уважительные переговоры на высшем уровне для того, чтобы смягчить свой удар по сирийской политике Дохи и, вероятно, подала катарским официальным лицам сигнал о том, что в конечном итоге не будет препятствовать отставке Асада. Аналогичным образом, российские официальные лица продемонстрировали некоторую степень гибкости в своих более тернистых отношениях с Саудовской Аравией и обозначили свою позицию, в соответствии с которой они не будут возражать против участия в мирных переговорах определенных группировок, участвующих в поддерживаемом саудовцами Высоком переговорном комитете, но не станут и вычеркивать их из своего списка террористических группировок.

На момент публикации данной аналитической записки вероятно основным камнем преткновения является расхождение во взглядах между Москвой и Анкарой на партию «Демократический союз» (ПИД) — главную силу курдских повстанческих сил в Сирии. Москва настаивает на включении ПИД в переговоры, в то время как Анкара требует ее исключения в качестве террористической группировки. Российские представители не подавали особых сигналов относительно своей готовности учесть озабоченность Турции. Такая позиция Москвы заходит слишком далеко в наказании Анкары за сбитый в ноябре 2015 года российский военный самолет, и в конечном итоге подвергает риску созревающий международный консенсус по Сирии.

Предложенный Россией мирный план предусматривает прекращение огня между силами режима и оппозиции в пределах целевого шестимесячного срока и множество раундов переговоров по разработке в пределах 18 месяцев проекта новой конституции, предусматривающей «заслуживающее доверие, инклюзивное правление на внеконфессиональной основе». Хотя оговоренные сроки слишком оптимистичны, процесс все же осуществим и шаблонен, учитывая принятые в мире методики урегулирования конфликтов. Данный процесс также подкрепляется негласным пониманием того, что Россия сохраняет за собой возможность продолжения бомбардировок тех, кто в скором времени не присоединится к переговорам.

На пути к более цивилизованной гражданской войне

Уставшие от геополитических сюрпризов последних лет, многие политики продолжат настаивать, что действия России спровоцируют еще бóльшую активность терроризма в мире, что Кремль претендует на участие в формировании нового Ближнего Востока для того, чтобы отодвинуть на второй план созданный им в Украине хаос, и что Путин упрямо добивается спасения Асада. Что касается последнего пункта, то в своей недавней публикации в Foreign Affairs Самуэль Чарап и Джереми Шапиро советовали Соединенным Штатам прикладывать меньше усилий к урегулированию, больше к созданию «раскола между Россией и режимом Асада, а также к перетягиванию России ближе к своим позициям».

Вместо этого, нам лучше было бы принять российский план по Сирии как таковой, признав, что это лучший из предлагаемых вариантов, и активно преодолевать те препятствия, которые неизбежно возникнут на пути к его осуществлению. В связи с этим, необходимо учесть несколько предостережений.

Во-первых, насилие в Сирии продолжится. Режим прекращения огня не работает беспроблемно и периодически нарушается. Международному сообществу, командам посредников и подразделениям миротворцев необходимо приготовиться восстанавливать режим прекращения огня, который непременно будет нарушаться. Российские посредники и военные подразделения были непосредственными свидетелями того, как во время гражданской войны в Таджикистане в 1990-х гг. многократно нарушался режим прекращения огня, а также того, что после начала переговоров между правительством и объединенной оппозицией насилие продолжалось еще три года. В некоторых случаях такое насилие было направлено на миротворцев СНГ, российские войска и наблюдателей ООН. В один из особенно ужасных периодов 8 российских военных были убиты, а их тела обезображены; также было совершено нападение на подразделение казахстанских миротворцев, в результате которого были убиты 20 солдат. Лишь тем странам, которые способны справиться с политическими последствиями подобных потерь, следует посылать миротворцев и посредников для обеспечения длительного прекращения огня.

Во-вторых, серьезные осложнения возникнут в ходе переговоров по формированию переходного правительства и конституционного процесса. Причинами напряженности и сбоев будут не только отношения между переговорщиками от правительства и оппозиции: столь же важным фактором могут стать расхождения между Россией, Западом и странами Ближнего Востока по вопросам о системе управления и конституционного устройства в постконфликтной Сирии. В то время как западные политики будут настаивать на принципах демократии и выборов, российские официальные лица сделают упор на соглашениях между элитами и политических формулах управления — по мнению Юлии Никитиной, уже долгое время предпочитаемый Россией подход к строительству государства в зарубежных странах. Подобный подход не требует установления демократического режима, однако предоставляет оппозиционным силам пространство для участия в управлении от национального до местного уровней. Перед тем как отвергнуть подобный подход, нам неплохо было бы иметь в виду то, что произошло в Афганистане и Ираке, когда творцы международной политики решили отдать приоритет культивированию процедурной и электоральной демократии по сравнению с менее формальными принципами политической инклюзии.

В-третьих, международному сообществу и сирийским национальным, региональным и местным элитам понадобится общее видение будущего страны. К сожалению, это видение должно быть крайне минималистичным, ограниченным по большей части консенсусом по поводу того чего стоит избегать. Если это означает избежание еще одной гражданской войны или формальный раздел страны, тогда нам придется признать, что лучшее из того, на что мы можем рассчитывать в Сирии, — это ухудшенный вариант Ливана — страны, в которой спустя четверть века религиозные элиты, партии и военные продолжают делить власть между собой, установив квотирование в государственных органах и предоставляя до смешного минимальные государственные услуги. Однако, бедность, упадок и конфессиональная сегрегация в Сирии будут серьезным улучшением по сравнению с нынешними смертями и разрухой.

Оригинал

  Дмитрий Горенбург, Центр военно-морского анализа (CNA); Гарвардский университет

Поскольку Россия заявила о сворачивании военной операции в Сирии, наступил подходящий момент сделать выводы о возможностях, продемонстрированных российской армией в ходе конфликта. Хотя масштабы операции были относительно невелики, она показала значительный прогресс российских вооруженных сил по сравнению с состоянием на 2008 год, когда ВВС России в  последний раз принимали участие в боевых действиях в ходе войны с Грузией. В  частности, россиянам удалось серьезно нарастить темпы ведения операций и  обеспечить более плотное взаимодействие между разными видами и родами войск. Операция в Сирии также показала наличие у России новых возможностей по нанесению ударов извне зоны досягаемости средств поражения противника, а также значительное укрепление ее потенциала проведения экспедиционных операций.

В начале кампании российская авиация в Сирии успешно наносила удары по складам вооружений и техники, захваченным силами оппозиции. После того, как эти цели были уничтожены, ВВС России начали координировать свои действия с сухопутными сирийскими и иранскими войсками для нанесения ударов по  оппозиционным силам на северо-западе страны – хотя данная часть кампании возымела эффект далеко не сразу.

Высокая интенсивность операций и улучшение межвидовой координации

Интенсивность российской воздушной кампании в Сирии с  самого начала оказалась довольно высокой. В октябре каждый день выполнялось в  среднем по 45 боевых вылетов с участием 34 самолетов и 16 вертолетов. Темпы ведения боевых действий постепенно нарастали; в самом начале совершалось около 20 вылетов в день, а к 8-9 октября этот показатель вырос до 60. После этого количество боевых вылетов стало постепенно снижаться – скорее всего в связи с  тем, что все наиболее очевидные и уязвимые цели к тому времени уже были уничтожены, а силы сирийской оппозиции успели адаптироваться к российской воздушной кампании, прекратив операции на открытой местности.

Интенсивность российских операций вновь выросла в ноябре 2015 года после теракта, уничтожившего российский авиалайнер над Синайским полуостровом. Еще один пик пришелся на период после того, как Турция сбила российский Су-24, нарушивший турецкое воздушное пространство. В середине ноября российское правительство заявило, что в Сирию было дополнительно переброшено 37 самолетов Су-34 и Су-27, что позволило нарастить количество ежедневных боевых вылетов до 127.

Среднее количество ежедневных вылетов за период с 30 сентября по конец декабря составило около 60. Максимальное количество ударов – 189 – было нанесено 24 декабря. Такая высокая интенсивность операций является тем более неожиданной, если учесть целую череду катастроф с участием российской боевой авиации в начале и середине 2015 года. Эксперты считали, что причиной этих катастроф является несоразмерно высокая нагрузка на быстро стареющий парк российских боевых самолетов. По неподтвержденным сообщениям, российские ВВС в  Сирии столкнулись с проблемами с техобслуживанием многих самолетов и вертолетов в связи с высокой интенсивностью боевых действий и неблагоприятными условиями сирийской пустыни. Тем не менее, высокие показатели ежедневных боевых вылетов удерживались на протяжении более чем трех месяцев. Это говорит о том, что ВВС России находятся в лучшем техническом состоянии, чем полагали многие эксперты.

Операция в Сирии также показала значительный прогресс в  области интеграции между разными видами российских вооруженных сил. Межвидовая интеграция была одной из основных задач военной реформы, предпринятой после серьезных неудач российской армии в ходе войны с Грузией. С целью улучшения межвидового взаимодействия российское военное руководство реорганизовало региональные командно-штабные структуры, переведя все нестратегические военные части в каждом военном округе под прямое управление командующего соответствующего округа. В прошлом взаимодействие между разными видами и родами вооруженных сил в каждом конкретном округе приходилось координировать посредством штабов в Москве. Новая структура позволяет осуществлять такую координацию на уровне округов. Это нововведение значительно ускорило принятие решений на местах в ходе региональных конфликтов.

Кроме того, в ноябре 2014 года российское Министерство обороны создало Национальный центр управления обороной (НЦУО РФ), который функционирует в качестве крупного узла коммуникаций и анализа военных данных. Начало работы НЦУО позволило ускорить обмен информацией между театром военных действий и высшим военным руководством в Москве. Данные, поступающие из всех военных источников по всему миру, теперь собираются и анализируются в едином центре. Создание НЦУО сократило количество промежуточных элементов в цепи принятия военных решений. Это ускорило и повысило качество реагирования на быстро меняющуюся обстановку в зоне операций.

Российские ВВС также продемонстрировали способность успешно взаимодействовать как с другими видами и родами российских вооруженных сил, так и с вооруженными силами других стран. К примеру, российский ВМФ сыграл важную роль в сирийской кампании, доставив в зону конфликта российскую технику и войска. В ходе первой половины кампании флот также обеспечивал российскому контингенту в Сирии прикрытие ПВО с помощью систем С-300, установленных на  флагмане Черноморского флота, крейсере «Москва». Наличие дальнобойных систем ПВО морского базирования позволило России обеспечить прикрытие своему контингенту, избегая при этом напряженности в отношениях с Израилем, который бы  резко отреагировал в случае передачи российских систем ПВО сирийской армии. [1]

Российские сухопутные войска сыграли довольно ограниченную роль в ходе конфликта. Тем не менее, они успешно  обеспечили оборону российской военно-воздушной базы в Хмеймиме. Еще более важным является факт успешного координирования действий российских ВВС с сухопутными силами самой Сирии, а  также Ирана, которые проводили наступательные операции против сирийской оппозиции под российским прикрытием с воздуха. Эти операции оказались менее эффективны в плане восстановления контроля над территорией, чем надеялось российское руководство. Тем не менее, в итоге им все же удалось вытеснить противника из нескольких ключевых районов и обеспечить Ассаду более сильные позиции на мирных переговорах.

Прогресс в области вооружений

В ходе операции в Сирии стал очевиден прогресс в области новых российских вооружений, однако проявился и ограниченный характер этого прогресса. В ходе конфликта российские ВВС впервые использовали высокоточные управляемые боеприпасы – но применялось такое современное оружие лишь в 20 процентах нанесенных авиаударов. В ходе остальных боевых вылетов использовались обычные бомбы. По мнению российских аналитиков, ВВС удалось достичь более высокой точности ударов с использованием обычных бомб благодаря применению современного бортового оборудования для их наведения, а также более высокой интенсивности подготовки пилотов. В результате российским самолетам впервые удавалось поразить несколько целей за один боевой вылет. При этом уязвимость самих самолетов была снижена за  счет сокращения времени их пребывания в зонах поражения средств ПВО противника, а также благодаря широкому применению средств, позволяющих российской ударной авиации действовать в ночное время. Наконец, в ходе сирийской кампании российские ВВС впервые применили беспилотники, которые собирали данные о  месторасположении целей и об эффективности нанесенных авиаударов.

При этом российские военные применяли новые средства поражения лишь в ограниченных объемах. Во-первых, эти средства довольно дороги по сравнению с обычными неуправляемыми бомбами, а во-вторых, запас высокоточных управляемых боеприпасов у российских ВВС довольно ограничен, поэтому военные старались не расходовать такие боеприпасы без явной на то необходимости.

В октябре 2015 российские вооруженные силы нанесли удары по целям в Сирии с помощью крылатых ракет, запущенных с относительно небольших ракетных кораблей в Каспийском море. Основной целью этих ударов была демонстрация новых возможностей российских вооруженных сил. Ракеты были запущены с трех корветов класса Буян-М (Проект 21631) и одного фрегата класса Гепард (Проект 11661). По пути к цели они пролетели над территорией Ирана и  Ирака. Никакой явной необходимости в этих ракетных ударах для выполнения задач российской операции не было – те же самые цели вполне можно было уничтожить с  помощью российской авиации, уже развернутой в Сирии. Однако применение крылатых ракет продемонстрировало наличие у России возможности наносить по удаленным целям удары с кораблей, находящихся глубоко в зоне защиты российской системы ПВО. Истинной целью было показать НАТО (а также соседям России) наличие у  российских вооруженных сил потенциала для нанесения ракетных ударов извне зоны досягаемости средств поражения противника, причем нейтрализация этого потенциала является довольно сложной задачей.

Демонстрация новых российских военных возможностей продолжилась в декабре 2015 года, когда с недавно введенной в строй дизельной подводной лодки, находящейся в акватории Средиземного моря, по наземным целям в  Сирии были запущены крылатые ракеты Калибр. Отслеживать перемещения подводных лодок очень сложно, поэтому запуск Калибров еще раз подчеркнул потенциальную угрозу, которую представляют собой российские военно-морские силы для любого потенциального противника. Ракетные удары были тесно скоординированы с  действиями российских ВВС, которые использовали значительную часть имеющейся в  наличии дальней авиации для нанесения ударов по целям ИГИЛ. В частности, в  операции участвовали пять стратегических бомбардировщиков Ту-160, шесть Ту-95МС и 14 Ту-22М3, которые запустили по целям в Ракке крылатые ракеты Х-555 и Х-101, а также сбросили обычные бомбы. Ракеты Х-555 и Х-101 имеют дальность около 2000 км, и ранее в ходе боевых действий не применялись. Некоторые аналитики считают, что российская тактика применения дальней авиации устарела. Однако истинной целью операции была демонстрация боеготовности самих стратегических бомбардировщиков. Если бы у противника были средства защиты от стратегической авиации, то и российская тактика применения этой авиации была бы совершенно иной.

Неожиданная способность вести операции вдали от российских границ

Вплоть до прошлого сентября большинство аналитиков (в т.ч. автор данной статьи) считали, что Россия не способна вести военные операции на большом удалении от собственной территории, и что ее вооруженные силы не смогут доставить большое количество войск и оборудования в отдаленные театры военных действий. Однако российским вооруженным силам удалось перевезти необходимое оборудование и персонал, задействовав для операции в Сирии большинство своих тяжелых военно-транспортных самолетов и почти все транспортные корабли, дислоцирующиеся в Европейском театре. Кроме того, Россия подняла собственный военно-морской флаг над несколькими турецкими коммерческими грузовыми судами и тоже использовала их для переброски оборудования в Сирию. В  самой России для военных перевозок практически нет никаких альтернатив железным дорогам. Однако сирийская кампания показала, что находящихся в распоряжении России средств морских и воздушных перевозок вполне достаточно для проведения небольшой операции вдали от собственных границ, и что Россия способна применять нетрадиционные методы для наращивания имеющегося в данной сфере потенциала.

Первоначально в Москве планировалось, что операция в  Сирии займет от трех до шести месяцев. Затем масштабы операции пришлось расширить в связи с тем, что в первые ее недели и месяцы сирийская армия не  смогла добиться особых успехов в восстановлении контроля над утраченными территориями, а в самой России более остро стала восприниматься угроза российским интересам со стороны ИГИЛ и Турции. Россия начала использовать как минимум еще две сирийские авиабазы, расположение которых оказалось более удобным для оказания поддержки с воздуха наступательным операциям сирийской армии на юге и востоке страны. Каждая используемая российскими самолетами авиабаза требует надежной защиты, поэтому Россия была вынуждена развернуть в  Сирии дополнительные артиллерийские батареи. Несмотря на наращивание российского контингента в Сирии, вооруженные силы РФ не испытывали проблем со снабжением своей сирийской группировки и были готовы продолжать операцию столько, сколько потребуется. Недавнее заявление президента РФ о начале вывода российских войск из Сирии вовсе не означает, что операция на самом деле завершается. В том же самом заявлении президент поручил министру обороны Сергею Шойгу поддерживать работу всех существующих баз в Сирии на нынешнем уровне. Кроме того, российские системы ПВО и определенное количество самолетов, скорее всего, останутся в Сирии. Это позволит быстро нарастить размер российской группировки в Сирии до прежнего уровня, если того потребует военно-политическая ситуация.

Заключение

Российская кампания в Сирии была направлена на решение несколько задач. Кроме геополитических целей, Россия стремилась испытать на  практике положительные результаты военной реформы, начатой семь лет назад, и  продемонстрировать эти результаты своим потенциальным противникам. После введения войск прошло несколько месяцев, прежде чем российская операция наконец помогла сирийской армии переломить ход войны, а результаты недавних наступательных операций войск Башара Ассада (равно как и последующего прекращения огня) пока остаются неочевидными. Тем не менее, по результатам сирийской кампании не подлежит сомнению, что российская военная реформа привела к значительному укреплению военного потенциала РФ.

Оригинал   

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире