mzf2009

Марк Фейгин, адвокат

02 марта 2011

F
Кто скажет, что предстоящие в марте 2012 года выборы Президента будут существенно отличаться от прошедших выборов олимпийского символа?
Неужто кому то может показаться грубой, примитивной и недемократичной такая удобная и с успехом апробированная процедура? Наши медведь, заяц и леопард (сами определите, кто из известного списка кандидатов максимально соответствует образам победивших персонажей) не только соревнуются между собой, но ещё и приискивают симпатий избирательной аудитории. Хотя от предпочтений последних, разумеется, ничего не зависит. И всё же. Чем ближе развязка хорора «Дима vs Вова – 2012», тем яснее картина социальных предпочтений. И если с «леопардиком» все более-менее ясно, то  вот по «зайке» остаются вопросы.

Трех лет его президентства хватило, чтобы окончательно убедиться в том, что «родимые пятна прослойки» неустранимы даже после последовательной обработки «скипетром и державой».
Не будь Медведев классическим постсоветским интеллигентом рекрутированным системой в утилитарных целях («поди-ка, зайчик, поиграйся с морковкой в Грановитой палате»), многие из его нынешних конкурентов (в том числе и главный партнер) вряд ли бы уцелели до 2011.

Местоблюститель только и мог быть рефлексирующим, малорешительным и увлекающимся интеллигентом, ставящим моральные обязательства перед «наставником» и его прайдом выше долга перед обществом.
Лишь робко пытаться изменить (пусть и на уровне риторики) безнадежную карму русской власти – вот единственный способ хоть как-то самооправдаться за малодушие. Определенно Путин руководствовался указанными соображениями, выбирая интеллигента Медведева из числа кандидатов в 2007. Окажись на месте Медведева генерал Иванов, то можно пофантазировать о количестве «веревок», розданных по старой державной традиции присным на счастье после расправы с соперниками за престол (разумеется, выражаясь фигурально).

Предвижу уместные возражения насчет однозначности социальной физиономии Дмитрия Анатольевича.
Ему, как рефлексирующему типу (на вроде известного героя с «сырмяжной правдой» и самобичеванием»), не по званию однозначные высказывания о сомнительном деле Ходорковского, какие он допустил в январе в Давосе. Справедливо. Но не удивлюсь, если после этих странных сравнений с Мэдоффом и неотвратимости наказания руководителей ЮКОСА (изменил себе даже на уровне риторики!), Дмитрий Анатольевич сбегал в гостиничный номер, чтобы дважды почистить зубы. Его последующая инициатива с общественной проверкой обоснованности приговора лишь подтверждает справедливую логику предположений.

Дима – наш: двойственный, неуверенный, показно горячий.
Взгляните на его незамысловатый психотип. По всем характерным признакам его можно смело диагностировать как «критически мыслящую личность» (П.Лавров), своим стремлением решить проблему, затмевающую существо самой проблемы (будь-то милиция/полиция, будь-то модернизация). Если принять за очевидную аксиому, что интеллигенты, в отличие от интеллектуалов, идеи не производят, а только их популяризируют, то более-менее становится понятна страсть Дмитрия Анатольевича к сетевым проектам, техническим новинкам (за такую бешенную рекламу айфонов Джобс просто-таки обязан «заслать») и «поворотам времени».

Как всякий интеллигент, Медведев окружен женщинами.
Они то и оказывают решающее (ну или почти решающее) влияние на него, как престолодержателя. О роли супруги Дмитрия Анатольевича даже говорить не буду и без WikiLeaks известно предостаточно. Дама она царственная (один профиль чего стоит – не дать, не взять, Анна Иоанновна) и по всему статусом своим поступаться не торопится. О её убеждении в исключительности прав на трон благоверного и ненависти известно к кому, ходят легенды и посему схватка «зайчика» и «леопардика», несмотря ни на что, обещает быть лютой. Чего бы там не говорили.

Справедливости ради следует упомнить ещё об одной «железной деве» русской демократии — Тимаковой, с ожидаемым приходом которой в администрацию Президента, некоторые обоснованно связывают надежды на финальные титры одного спектакля: разбег-замах-пинок.
Причем кинетической энергии постмодернисту Дубовицкому хватит для приземления по месту его новой службы в районе небезызвестного озера в качестве пионервожатого над селигерской биомассой.

Вот мы и подошли к главному.
Казалось бы, для Путина в его безупречном расчете все складывается как нельзя удачно. Переход от первого пришествия (период накопления), с небольшим промежутком («зайчик на проводе»), к окончательному возврату (назовем условно – «мавзолей») гарантирован. Но не таков русский интеллигент. Сдается, что ждет НАШЕ ВСЕ неожиданное изменение участи.

Интеллигент он тем и особенен, что природа его поведения непредсказуема и по-нехорошему двойственна.
Ходит такой студент, что называется, в Университет, никого не трогает, учит латынь и право. Но грянет революция и скрутит тут студентик кокарду с орлом, выиграет в очко маузер и ай-да «шмалять контру». Наш интеллигентный «зайка» под конец срока вполне может оказаться агрессивным и опасным зверьком. Науськиваемый бабами и вертящимся вокруг них окружением, возьмет и «шмальнет» ручкой-самопиской ТОТ САМЫЙ указ. И вот тогда все: и олимпийские зверьки, и статисты-зрители, все вдоволь наберут «веревок» на счастье. А с учетом отказа Медведева от дополнительного часа зимой, времени до такого вероятного хода событий не остается совсем… Оригинал
27 февраля 2011

Спор о Востоке

Интересно, как изумился бы событиям в Северной Африке Михаил Юрьевич Лермонтов, вынесший в своём «Споре» (1841) за полтора века до нынешних революций окончательный диагноз Востоку – «Род людской там спит глубоко / Уж девятый век «. Поразительна та энергия, с какой арабы ринулись менять сложившийся не то, что за десятилетия, за столетия(!), традиционный порядок. Ведь даже с падением колониализма в XX веке жизнь исламской цивилизации претерпела мало изменений в своем культурном существе. Этот странный импульс дал повод наивным апологетам глобализма представить себе будущий преображенный арабский мир частью «мировой цивилизации» с универсальными (в своей основе христианскими) ценностями демократии, прав человека, правовым государством («ручным и скромным»). Одним словом, здесь есть о чем подискутировать.

Очевидно, что важнейшим поводом к выступлениям послужили не столько противоречивые откровения WikiLeaks о тайной дипломатии арабских раисов, сколько охвативший мировую экономику продовольственный кризис. Его последствия в Северной Африке особенно остро затронули обывателей, поскольку у такого типа авторитарных систем, как в Ливии, Тунисе, Египте и ряде других стран, отсутствуют социальные механизмы перераспределения. Т.е. богатых вообще не интересует стоимость той же буханки, а бедные не имеют возможности получить эту буханку за счет богатых. Знай последние, к чему приведет такое социальное пренебрежение, они завалили бы этими хлебными буханками арабские улицы. Однако государство, призванное отвечать за функционирование таких механизмов, попросту оказалось неспособно предупредить недовольство населения. Авторитарная восточная деспотия и есть собственность избранного круга бенефициаров (то-то Кадаффи визжит, что у него нет формальных постов). Государство не только не отделено от сверхдоходов и собственности, оно само является инструментом для извлечения прибыли. Нуждающееся в поддержке население в таких условиях воспринимается как затратный непрофильный актив. Не правда ли легко угадываемый образчик? Разумеется, управляющие сливаются со временем с государством в единое целое (за 42 года-то!), однако бутафорские выборы и декларации о политической субъектности наций (даже в исламском мире) необходимы для формального разделения ответственности с народом за государственные решения. Тем не менее, если бы продукты не стали так непомерно дороги, то арабы с университетскими дипломами продолжали бы ещё десятилетия торговать фруктами на базаре (Тунис) и чистить туристам ботинки. Получается, как не крути, причины протестов имеют, всё же, социальную природу.

Несмотря на отдельные социально-политические особенности соседних революционных территорий (в Ливии, к примеру, есть нефть, а в Тунисе разрешены разводы), общим для большинства североафриканских автаркий является конкуренция в борьбе за власть армии и церкви. От соглашения между двумя этими силами зависит известный баланс и устойчивость новой политической системы в послереволюционный период. По-видимому, столь нейтральное поведение армии, как в Египте, а порой и открыто оппозиционное, как в Тунисе, объясняется стремлением вооруженных сил к кадровым переменам. Молодое офицерство устало от несменяемости и диктата «преторианцев» старшего поколения (маршалу Мубараку 82 года). Посредством революции армия определенно намерена обновиться, избавившись от престарелого военного и государственного руководства, ну и, само собой, получить свою долю «властной лепешки». Также, следует полагать, что в армии имеет место схожее со студенчеством и арабской молодежью в целом брожение о новой более современной и вестернизированной жизни. Офицеры тоже пользуются интернетом и общаются в бесчисленных социальных сетях.

Куда более сложный вопрос это роль клерикалов и отдельно – мусульманских диссидентов, связанных с радикальными (в том числе и террористическими) политическими группировками.

За известное время до революционных событий некоторые из вполне серьезных комментаторов утверждали (и продолжают утверждать) о невиданном «исламском возрождении». Мол, ислам на подъёме, это — молодая (!), энергичная религия, которая благодаря своей воинственности и прозелитизму рекрутирует всё новых адептов по всему миру. Ислам активен и потому он и есть будущее не только Европы, но и Америки, Африки и Азии. Однако факты свидетельствуют об обратном. Не говоря уже о пугающих мусульманское духовенство цифрах переходов из ислама в христианство в Европе, процесс этот в последнее десятилетие набирает силу и собственно в арабской метрополии (это, несмотря на угрозу смерти, чем грозит Коран вероотступникам). Помимо прочего угрожающей является в целом тенденция исхода мусульман из традиционной среды обитания, что в конечном итоге способствует дальнейшей их секуляризации в местах рассеяния. Это происходит и в Европе, и в Америке. Проблемы мультикультурализма в западных странах связаны, прежде всего, с теми самыми исламскими диссидентами, упрямо держащими общины под жестким контролем. Разумеется, не менее важной проблемой мультикультурного соседства является (зачастую весьма обоснованная) реакция отторжения христианским населением Европы, кажущейся им дикой, инокультурной мусульманской среды. Кстати, декларативный отказ от мультикультурализма ускорит невелирование мусульман в общеевропейском котле (до известной степени, конечно). Следует сказать, что процесс форсированной секуляризации начался задолго до заявлений Меркель, Кэмерона и Саркози. Пожалуй, с терактов 2001 года в Америке и 2005 года в Англии, европейцы последовательно принялись за демонтаж мультикультурных порядков (хиджабы). Показательна в этом смысле статья писателя Салмана Рушди, обращенная со страниц TIMES 7 июля 2005 года (сразу после терактов в лондонской подземке) к исламскому миру с призывом к переменам: «Исламская Реформация должна начаться, с принятия того факта, что все идеи, даже самые священные, должны приспосабливаться к меняющемуся миру». Он писал, что в современной Великобритании, муcульмане живут закрытыми общинами, что приводит к отчуждению молодежи и поэтому необходим шаг за пределы традиций — именно это приведет основные положения ислама в соответствие с реалиями нового века. «Исламская Реформация необходима не только для борьбы с идеологами джихада, но и с удушающей атмосферой традиционных медресе. Нужно широко распахнуть окна закрытых общин, чтобы впустить туда свежий воздух, в котором они нуждаются». Рушди настаивал, что Коран необходимо изучать как исторический текст, а не как некую «священную» книгу и что «законы, заложенные в VII веке, должны уступить требованиям века XXI-го». Собственно, в словах Рушди и содержится ответ. Ислам находится в кризисе (также как и христианство, при все разнице причин эти кризисы породившие) и «Братья-мусульмане» или та же Аль-Кайда, как, впрочем, и все другие радикальные толки, по своему пытаются этот кризис преодолеть. Существо этого кризиса состоит в отходе (пусть и постепенном) от ислама молодого поколения.

Тараня и взрывая дома 11 сентября, Бен-Ладен и его сторонники по всему миру стремились повлиять не на западный мир (поди-ка испугай Америку обрушением пары небоскребов), а в первую очередь воздействовать на умеренные арабские режимы на Востоке, дабы остановить их сотрудничество с Западом. Их цель была в разделении двух миров – христианского и мусульманского, что и дало бы возможность прихода к власти определенно ориентированным клерикальным кругам. Создание халифата или чего-то подобного лишь элемент большой и замысловатой игры с Западом. Нефть, пространство и религия — это ключевые элементы исламской цивилизации, борющейся за власть и выживание.

По-видимому, мы все же будем свидетелями частичного прихода к власти в ряде государств Северной Африки исламистов, которые определенно будут заявлять о своих претензиях, поскольку считают такое право заслуженным. Тем не менее, их представительство во власти будет сбалансированным за счет армии, определенно не готовой уступать всю полноту управления.

Дождемся ли мы реформации ислама? Это неизвестно. Однако только посредством такой реформации на арабском Востоке только и могло бы возникнуть некое подобие демократии в общепринятом значении. Само естество ислама противится «мягкотелости, неопределенности и отказу от авторитета» демократических институтов. Ведь демократия, по своей сути – есть борьба всех против всех, при невозможности окончательной победы кого-то одного. Для нынешнего мусульманского мира с его иерархией и подчинением, недопустимостью сомнений в силе и значении авторитета, абсолютности религиозных норм в жизни индивидуума и социума в целом, возможность утверждения демократии определенно представляется преждевременной.
Л.Кинг: Позвольте задать г-н Президент вопрос насчет нашей оппозиции.

Б.Обама: А вы кто?

Л.Кинг: Я – Ларри, Ларри Кинг, телеведущий.

Б.Обама: Ну-ну?

Л.Кинг: Знаете, меня беспокоит один важный вопрос, ответ на какой, по-видимому, я могу получить только от Вас. Можно ли приглашать в эфир представителей оппозиции? Разных там Чейни, Маккейна, Сару Пэйлин?

Б.Обама: А их разве не приглашают?

Л.Кинг:Нет. Прямой запрет, знаете ли.

Б.Обама: Ага. Ну, они ведь выступают в этой…как её…ну, радиостанции?

Л.Кинг: «Родная вашингтоньщина». Так это сельская радиорубка…

Б.Обама: Неважно. Ведь срут в эфире. Хотя я знаю, как всё обстоит на самом деле. И особенно изощряется этот, как его, мясистый…

Д.Аксельрод (шепотом): Шварценнегер, Барри Хуссейнович!

Б.Обама: Вот — он, падла. Одним словом, надо выковырить их из канализации и на ваш телеканал.

Раздался шум падающего тела. Где-то сбоку полегла Опра, потеряв сознание от восторга к Президенту, прежде успев задать Барри вопрос о его дочерях.

Л.Кинг:Надо понимать Ваши слова так, что вы не против?

Б.Обама: Absolutely.

Л.Кинг: Значит, я могу просить генерального менеджера разрешить привести в ближайшие программы лиц из внесистемной оппозиции? Скажем, Пата Бьюкенена или Ральфа Надера?

Б.Обама: Валяй! А вообще, Ларри, как жизнь, как сам?

Л.Кинг: Неплохо. Были задержки с пенсией, сейчас намного лучше. Мне как персональному пенсу собес на дом деньги приносит. Да и в компании не обижают: раньше, конечно, была у меня ежедневная программа, а теперь раз в год. Так я зову оппозиционеров-то?

Б.Обама: Зови. Хотя срут они, ох срут. Ну да что с ними поделаешь. Не сажать же их! (Разражается хохотом. Присутствующие робко подхватывают).

При выходе Обама ловко щелкнул Ларри его же подтяжками, на что Кинг заискивающе захихикал. Неприятным осталось лишь ощущение ботинка в паху, которым генеральный менеджер норовил во время беседы ударить Ларри под столом.
31 января 2011

Чудо демократии

Арабские революции в Северной Африке, вспыхнувшие в последние недели, дали не вполне обоснованный повод некоторым оптимистам в России надеяться на «заразительный» их характер.
Помимо разумеющейся цивилизационной разницы (революции в христианской Европе куда как чаще ведут к политической демократии и правовому государству, чем в иных культурных пространствах), существуют и другие причины, влияющие на особенность национальной природы перемен в России.

Возникновение и функционирование систем со слабой центральной властью поступающейся правами с гражданским обществом, продолжает оставаться чудом истории.
Чудо Новгородской республики, лето буржуазно-революционной России 1917-го, посткоммунистическая демократия 90-х – не перестают поражать воображение россиян. Как это могло быть? Как случилось, что эти периоды в русской истории (порой весьма скоротечные) вообще имели место?

Зарождение британской политической системы, которая создала в известном смысле «матрицу» для копирования в других странах (иного образца история, в сущности, не знает), до сих пор кажется столь же загадочным, как и возникновение жизни на Земле.
Не проскочи Англия с такой легкостью этот поворот истории и, вполне возможно, человечество и по сей день не было бы знакомо с типом общества, где центральная власть столь сильно ограничена, и где горизонтальная структура имеет явный перевес над вертикальной.

Суть британского изобретения – многопартийная система.
Ничего другого никому не удалось придумать. Потому, наверное, так часто звучат упреки в адрес сторонников политической демократии (и не только в России) в их «продажности Западу», «обезьянничанье» и т.д.

Минусы многопартийности тоже, в общем, очевидны.
Эта система похожа на рынок. Разумеется, если речь идет о товарах, услугах и деловой активности, то рынок кажется вполне пригодным и достойным механизмом. Но когда дело касается идей и моральных принципов, конкуренция с использованием всех доступных ей средств (включая подкуп и обман) кажется ужасной. В силу этих причин, демократия всегда была объектом справедливой и уничижительной критики.

Демократия, по своей сути – необычайно хрупкое образование, находящееся под давлением враждебных ей сил изнутри общества.
Впрочем, если не рассматривать период с последней четверти XX века, окружение демократических государств извне тоже было не особенно дружественным.

История человечества убедительно свидетельствует, что авторитарная система правления в самых её разнообразных формах является наиболее распространённой, поскольку имеет своим генетическим источником родовые обычаи.
Ни Запад, ни Россия здесь не исключение, а что уж говорить о Египте и Тунисе. Собственно семья, как социальный институт, только и способна полноценно конкурировать с властью, а авторитарная форма власти в своей иерархической структуре повторяет семью. Именно поэтому её структуры естественны, просты и долговечны. Демократия же и тоталитаризм, что называется, рукотворны, весьма сложны и громоздки по строению.

Переход России от тоталитаризма (уникальному по неповторимости проекту, реализованному за всю долгую историю Европы лишь однажды, именно в России) к демократии, доселе неведомой ей общественной системе, и не мог быть другим.
Вся деспотическая традиция России, да ещё и отягощенная семидесятилетним коммунизмом, вполне предполагала неизбежный регресс в сторону привычного и естественного авторитаризма. Только вот почему из всех разнообразных типов авторитарных систем нам достался именно этот?

Чтобы дать максимально точную и живую характеристику российского авторитаризма, придется прибегнуть к образам и картинкам, сильно отличным, от употребленных выше.

В коррумпированной и, по существу, криминальной вертикали нынешней власти на самой её вершине расположились две последовательно устойчивых группы, два лютых и дерзких «семейных» коллектива, два больших «Б»: «Буфетчики» и «Барсеточники».
Первые (своего рода лигалайз-либералы), благодаря органической близости к деньгам, как товару, держат «кассу» и занимаются «отмывкой». Вторые (типа, силовики), привычные непосредственно работать с подневольным контингентом, «подрезают» у самых «сочных» оковалки (имущество, производство и т.д.).

Их общий и неизменный девиз: «Каждый доллар в кармане другого человека он воспринимал как личное для себя оскорбление, если не мог сделать его своей добычей» (обожаю эту цитату О. Генри из «Треста, который лопнул»). Верхом цинизма было бы думать, что такой режим, рано или поздно, но дождется своего Аль-Тахрира.

Могло показаться, что вначале своего текста я с некоторым пренебрежением отнесся к «оптимистам», а ведь в эти минуты они собираются на Триумфальную.
Это не так. Но справедливости ради, следует пару-другую эпитетов отвесить и «пессимистам». Вот он: поправляя душки перетянутых изолентой очков (поди-ка заработай в сетевых то изданиях!), стучит по клавиатуре, передавая Кремлю нарративные послания (бессодержательная дидактика). Закончив, вскарабкивается на табуретку, затем на подоконник и через открытую форточку показывает спешащим к памятнику Маяковскому москвичам, средний палец. С видимым удовольствием захлопнув форточку, весело (прямо-таки не по возрасту) спрыгивает с подоконника и принимается за дымящийся кофейник…

P.S. О том, как и когда это всё рухнет, я расскажу в своем следующем посте «Главный интеллигент».
Увидевшие в давосской речи плохо скрываемый «кисляк» Дмитрия Анатольевича уместно предположили, что нынешний Президент определенно согласился со своей сменяемостью против путинского «камбэка». Казалось бы, при всей очевидности хода политических событий, связанных с неотвратимостью плана «Путин-2012», закономерен вопрос – отчего так непомерно велико желание премьера вернуться в президентское кресло? Только ли соображениями обеспечения безопасности собственной и ближайшего окружения объясняется маниакальная эта тяга? Или, скажем, жаждой еще большего обогащения? Возможно. Однако сама эта настойчивость создаёт столь непредсказуемые риски для здоровья и психики 58-летнего Владимира Владимировича, что впору обеспокоиться стабильностью его состояния. Разумеется, по многим физиологическим показателям он не то что сверстников, но и людей куда более молодых «обскачет» с резвостью сравнимой разве что с образчиком здорового организма из анатомического атласа. Но вот обращение к глубинам темной его стороны, к самым заповедным закоулкам его психики вполне может дать ключ к разгадке его властолюбивой натуры.

Определенно, что власть для Владимира Путина относится к числу самых сильных гедонистических ценностей. Возможно, ещё 10 лет назад он и не испытывал столь притягательного влечения к этому «наслаждению из наслаждений» (Джилас) и она представляла интерес для него лишь с вполне прагматической, утилитарной точки зрения (знаменитый разговор с Березовским: «хочу быть как ты» или его желание возглавить «Газпром»). Однако, по-видимому, с годами президентства в «нулевые» (со столь безудержным ростом материального благосостояния и социального престижа, обеспечиваемых верховной властью) Путин, если и не охладел к накопительству и «барахолке», то определенно пресытился. Куда больше теперь тешит его гедонистическую натуру власть как таковая, о чем свидетельствует его декабрьское общение с подданными. Власть определенно представляется Путину как источник почти физических удовольствий, далеко не последним в числе которых является благосклонность противоположного пола. Причем, это не обязательно должно выражаться в непосредственных утехах (как у Нерона или Кеннеди). Об этом следует говорить, как о важном атрибуте притягательности власти, с влечением к которому мало, кто способен справиться. Путин, в этом смысле, не исключение. Тем не менее, перерождение Владимира Владимировича в тирана и аскета, как Сталин, ему не грозит. Его материальная мотивированность никогда не исчезнет до конца (меняться на пороге шестидесятилетнего юбилея определенно поздно).

Итак, власть в её терминальном значении и есть самое большое и радостное наслаждение для Путина, потеря которого (помимо всего прочего) болезненная травма для его либидо.

Как это не покажется странным, потребность власти способна успешно реализовываться только при условии, что она сочетается с умением подчиняться воле других людей. Тот же Сталин, не говоря уже о его преемниках, был одним из самых послушных подчиненных Ленина. А что уж говорить о Путине – классическом чиновнике. К характеристике его достоинств, в этом смысле, можно отнести не только питерский и ельцинский периоды (и, впрочем, нынешний медведевский), но и куда более ранние. По вполне достоверным сведениям у пожилого руководства ленинградского КГБ Путин ходил в любимчиках, поскольку не имел себе равных в исполнительности и дисциплинированности.

Вот ещё одно весьма убедительное свидетельство из санкционированной властью книги О.Блоцкого «Владимир Путин: дорога к власти» (Москва, 2002 год). Цитата из Людмилы Путиной: «…мы и ездили в наше свадебное путешествие вместе с друзьями — мужем и женой, у которых была своя машина. Вот тогда для меня стало удивительным открытием, что Владимир Владимирович в коллективе никогда не претендует на пальму первенства. Лидерство он отдавал более активному человеку. Тот мужчина, Саша, был именно таким и поэтому постоянно планировал наши дни, а Владимир Владимирович охотно подчинялся. Наверное, именно благодаря этому тот месяц мы провели даже без намека на какую-либо ссору, очень спокойно и доброжелательно…»

Исследования Теодора Адорно об авторитарной личности почти строго документировало это органическое сочетание жажды повелевать другими и готовности рабски служить тому, кто находится на ступеньку выше. Не случайно потому интеллигенты плохо сотрудничают друг с другом, и плохо подчиняются, что предполагает известную иерархию (взгляните на наши либеральные оппозиционные организации). Определенно, что потребность в знаниях и творчестве, а зачастую интеллигентское участие в политике в этом и выражается, явно не способствует объединению. А вот у Путина это удается куда успешнее. По-видимому, чередование связанных с властью состояний (подчинение-власть, власть-подчинение) столь существенно сказалось на психологии Владимира Владимировича, что будущее президентство необходимо ему как амфетамин наркоману в «бычковской клинике».

Стремление Путина оставаться на властном пьедестале, как можно дольше, объяснимо и его опасением потери места в высшей элите. Тот же Ходорковский (нет смысла обсуждать, в который уже раз, его очевидную невиновность) был выведен из круга истеблишмента из-за своей несговорчивости и нарушения принятых элитных правил (отдай и не гунди!). Его судьба, безусловно, показатель последствий такого исключения из «закрытого клуба». Надо, впрочем, сказать, что как раз в случае с Ходорковским (да и с Березовским, и Гусинским) власть поступила вполне традиционным образом. Когда возникает потребность в деньгах она, власть, забирает их у евреев (никакого, причем, антисемитизма). Так поступали правители от средневековой Испании до нацистской Германии. Правда, в случае с Ходорковским всё пошло как то не так – он оказался «железобетонным», политически последовательным и весьма волевым чуваком, да ещё и с определенно выраженной патриотической начинкой, что завело в известный тупик его гонителей (Барыга! Ты чё-о-о-о-о?). Кстати, последний медведевский парафраз Путина о Ходорковском на Блумберг-ТВ и в Давосе о праве суда, Мэдоффе и торжестве закона вступает в существенное противоречие с той же «Кущевкой». Там без разбора, по прямой президентской команде (вполне справедливой) били «наотмашь молотком» и по купленным судьям, и по преступникам-ментам, и злодеям-прокурорам. С законом не осторожничали. Неправосудная практика порой того требует.

Бывают и более мягкие варианты «элитных» наказаний, как в случае с Лужковым, который скачет по Европе, как зайчик от браконьерской двустволки.

Одним словом, для Путина его место в элите – показатель личной стабильности и родовой принадлежности к власти (даром, что дедушка работал поваром у Сталина) и всякая угроза утраты этого положения вызывает у Владимира Владимировича почти физическую боль. Элитность – это своего рода солидарность власть имущих, билет в которую стоит дорого, а его утрата никак не оплачивается.

И последнее. Путин, будучи определенно обеспокоен за свою приближающуюся старость, решил не изменять геронтократической советской традиции и встретить её, что называется, во всеоружии на мавзолее (как знать, может и собственном). Возможно, будь ему лет 40, выбор его между олигархическим комфортом и пожизненной властью пал бы на первый вариант. А так… слова Абдулы, из полюбившейся его предшественнику синемы («хорошая жена, хороший дом, что еще нужно человеку чтобы встретить старость?»), нашего героя уже особенно не трогают.
При всей очевидности подоплёки случившихся событий – идущая на Северном Кавказе партизанская война, судить о конкретных целях и непосредственном авторстве теракта в Домодедово не представляется возможным.

Ни взятие ответственности кем бы то ни было за взрыв в аэропорту, ни политических заявлений организаторов и исполнителей (во всяком случае, пока) не прозвучало.
Подобная анонимность определенно воспринимается как фирменный стиль террористической активности все последние годы далеко не только в России.

Вопрос, как и в случае с мартовским 2010 года терактом в московском метро, остается прежним – какова практическая цель инициаторов взрыва?

Если это способ воздействия на власть, то он абсолютно бессмыслен, поскольку в условиях авторитарной системы подобные методы бесполезны.

Нынешняя власть под контролем общества не находится и самоустраняться, да тем более под таким воздействием извне, не собирается.
В той же Европе теракты, которые случаются пусть и с меньшей периодичностью, зачастую ведут к отставкам правительств (Испания) и иногда к началу переговоров с инсургентами (Великобритания). Таким образом, террористы пытаются влиять на избирателей, в руках которых есть право формировать власть. В России право это отсутствует и потому бессмысленность убийств очевидна далеко не только жертвам, но и определенно организаторам террора. Кстати, в 90-ых сепаратисты использовали теракты, как раз, для такого рода воздействия (тот же Буденовск: «Это – Шамиль Басаев?...» , ну и т.д.). Тогда зачем?

По-видимому, это месть.
Мы имеем дело с новой генерацией участников северокавказского подполья поколения «нулевых». И если в широком смысле «нулевые» среди людей между, скажем, 25 и 35 явили расхожий тип циничного, безыдейного и материально мотивированного обывателя, то среди выходцев с Северного Кавказа, пусть и не столь расхожий, возник обратный этому облик жестокого и весьма сегрегированного молодого «сироты» (как в социальном, так и в морально-психологическом смысле).

Вне всяких сомнений, среди пособников и непосредственных участников организации теракта в Домодедово есть кавказцы-москвичи (люди, родившиеся даже не на Северном Кавказе, а за его пределами).
Процесс выталкивания таких людей из обычного социального круга жителей столицы или любого другого крупного русского города идет с нарастающим ускорением. Власть старается в принципе не замечать этого, а то и способствует (в силу своей коррупционности) углублению раскола.

Справедливости ради, следует сказать, что это явление повсеместное, общемировое.
Европа избавляется от мультикультурализма, делая выбор в пользу собственной западной (ну, или христианской) идентичности. Кто скажет, что на это не повлияло участие в терактах выходцев из мусульманских стран, родившихся в благополучных странах Европы (хотя бы тот же Мухамед Ата, таранивший башни-близнецы)?

Стремление к цивилизационной идентичности Европы – фактор долговременный и решающий в смысле выстраивания будущей национально-культурной архитектуры континента.
Всякая этническая и религиозная диффузия, по твердому убеждению населяющих Европу народов, должна вести к цивилизационному доминированию христианской культуры и компромисс здесь вряд ли возможен. Европейцы обоснованно убеждены в том, что двадцать веков христианства были весьма удачными для них в смысле социально-культурных и цивилизационных достижений и всякая угроза этому первенству недопустима.

С Россией происходит ровно тоже, только в куда более крайних формах.
Упомянутые выше общины выходцев с Северного Кавказа (как, впрочем, и другие этнические группы переселенцев) буду вынуждены принять ту же культурную программу, которая будет осуществляться в ущерб, к примеру, исламскому прозелитизму (даже в смешанных брачных отношениях) или многоженству или отдельным обрядовым формам. Попытка сопротивления этому, о чем свидетельствуют теракты (на мой взгляд), по существу не способна поколебать неотвратимое движение к культурному доминированию большинства.

Месть за невозможность универсализации при условии сохранения национально-культурной и религиозной идентичности будет с неизбежностью вести к разрыву.
Возможно, что, в не столь отдаленном будущем, референдум о судьбе Кавказа в составе России окажется, куда лучшим выходом из цивилизационного тупика, чем теракты и «мученическая» смерть.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире