mbobyleva

Мария Бобылёва

05 мая 2017

F

К 21 году Ира пережила несколько лет тяжелого лечения и три смерти близких. Но выбрала жизнь. В этом ей помог фонд AdVita

Диагноз

Город Павловский Посад, Подмосковье. Квартира на окраине. Обычная семья, мама, папа и 14-летняя дочь. Папа работает на заводе, мама секретарем, а дочь только что пошла в седьмой класс.

Однажды утром Ира проснулась с опухшей шеей и плечами, у нее поднялась температура, и начался кашель. Вместо школы мама отвела ее к терапевту. Врач сказала, что это аллергия, и прописала супрастин. На следующий день Ира пошла в школу, хотя аллергия не проходила. Снова к врачу, снова супрастин. Дышать тяжело, учиться тоже, но врачу виднее. Так продолжалось три месяца.

Потом терпение мамы кончилось, и она отвела дочь к хирургу. Тот сам поднялся с Ирой на этаж выше. К онкологу. Онколог отправил на рентген. На следующий день мама с дедушкой зашли в кабинет за результатами, а Иру оставили ждать в коридоре. Дедушка много лет работал водителем «Скорой помощи», и в медицине разбирался лучше всех в семье. «Ничего серьезного, просто надо будет поколоть уколы, и ты поправишься», — бодро сказала мама, выходя из кабинета. А вечером дедушка взял Ирины снимки и поехал к знакомому онкологу домой.

Врачи сказали, что на счету каждый день, и срочно назначили химиотерапию

Через несколько дней Иру привели в онкологическую больницу. И там ей впервые стало страшно. «Если ничего серьезного, зачем мы тут?» — спрашивала она маму и плакала. Вокруг были дети в масках и без волос, и Ира в слезах хваталась за свои темные кудри. Иру с мамой оставили на ночь, обследовали, взяли биопсию и отправили домой. Через неделю пришел результат. Лимфома Ходжкина, четвертая стадия.

«Я даже не знала, что такое рак, никто в семье с этим никогда не сталкивался, — говорит Ира. — Я в детстве вообще никогда не болела». Врачи сказали, что на счету каждый день, и срочно назначили химиотерапию. А еще сказали, что отклонения были видны уже на первых анализах в сентябре. Но терапевт три месяца их просто не замечала.

Смерть первая

За полгода Ира прошла шесть курсов химиотерапии и один курс лучевой терапии в онкоцентре в Балашихе. Пришлось перейти на домашнее обучение, седьмой класс она закончила дистанционно. В июне ее отпустили домой и сказали прийти через три месяца на проверку. В августе обследовали и сказали, что все хорошо. Семья вздохнула с облегчением, кудри начали отрастать, Ира снова пошла в школу. А в октябре ей снова стало плохо.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина

Рецидив. Ира сначала ничего слышать не хотела про болезнь, отказывалась лечиться и проходить все это снова. Но мама заставила. «Ты должна лечиться и жить, чего бы это ни стоило», — повторяла она. Ира легла на противорецидивную химиотерпию.

«Как-то в больницу приехала профессор из Москвы, заведующая детским отделением в Центре детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Димы Рогачева. Она отбирала детей с рецидивами, чтобы взять их к себе на аутологичную пересадку. Это когда у тебя из крови забирают стволовые клетки и замораживают. Потом тебе делают сильную химию, а затем пересаживают клетки назад, чтобы костный мозг смог восстановиться», — объясняет Ира.

А через день у мамы зазвонил телефон: дядя разбился насмерть

Еще во время первых курсов химии мама ушла с работы и все время была рядом с дочерью. По всем больницам Иру с мамой возил дядя. Повез и в Москву. Там Ира прошла еще несколько курсов химии, и перед пересадкой ее отпустили на две недели домой. Через две недели дядя привез их в Москву, попрощался и поехал домой в Павловский Посад. А через день у мамы зазвонил телефон: дядя разбился насмерть.

«До пересадки оставалось три дня, и мама еле уговорила врачей отпустить нас на похороны, — вспоминает Ира. — Они боялись, что из-за стресса у меня упадут показатели крови, и пересадку придется отложить, а это опасно. Я поклялась, что вернусь через два дня, и мы уехали. Похоронили дядю».

Пересадка прошла очень тяжело. Ира ничего не могла есть, ее рвало кровью — начался мукозит во рту и проблемы с легкими. Маму иногда не пускали в палату, и тогда она дежурила в соседней — за стеклом с радионяней в руках. «Я помню, как она выбегала в коридор плакать, чтобы я ее не видела. А потом возвращалась и подбадривала меня. Врачи говорили, что, пока я не начну есть сама, меня не выпишут. Я очень хотела домой и очень старалась есть. Мама варила рис, это единственное, что я могла есть. Если съедала две ложки в обед — это была победа», — вспоминает Ира. Прошел месяц, анализы слегка улучшились, и их отпустили домой. К тому времени Ира весила 38 килограмм.

Еще до пересадки Ира закончила девятый класс на домашнем обучении и поступила в медицинский колледж. Насмотревшись на врачей, она тоже захотела помогать больным. Хотела стать хорошим специалистом, который не перепутает рак с аллергией. Осенью началась учеба. Жизнь снова налаживалась.

Смерть вторая

Когда в октябре маме стало плохо, и Ира с отцом вызвали «Скорую», они не знали того, что знала она. Страшный диагноз — лимфосаркома в четвертой стадии — мама узнала летом, во время Ириной пересадки, но никому не сказала. Ей важнее было спасти дочь. Когда маму увезли в больницу, Ире по-прежнему не говорили, что этот вид опухоли вылечить уже невозможно.

Маме становилось хуже с каждым днем. Она не вставала, начались пролежни. Постепенно она переставала узнавать окружающих. Ира взяла академический отпуск и сама ухаживала за мамой. Возвращаясь к действительности, мама повторяла: «Главное — ты живи во что бы то ни стало». Ира, папа и дедушка по очереди дежурили в палате. Ира не понимала, почему маме не делают химиотерапию. Врачи говорили, что в этом нет смысла, что мама ее просто не вынесет, но Ира надеялась до последнего.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина рядом с домом

31 декабря Ира была дома и резала салаты к новогоднему столу. Вечером дедушка пришел с работы мрачнее, чем обычно. Но сказал, что все хорошо. Семья встретила Новый год и собиралась на следующий день в больницу к маме. Ночью Ире приснился сон: они с мамой ходят по магазинам, а потом мама берет ее за руку и говорит: «Пойдем со мной». Но Ира не хочет идти, вырывает руку и плачет. Потом мама просто исчезла, а Ира проснулась. Поняла, что что-то не так, зашла в комнату к дедушке, а тот сказал: «Ира, мама вчера умерла».

«Ехать в похоронное бюро, заказывать гроб для мамы, выбирать одежду в шкафу, договариваться о месте на кладбище — это был ад. Меня не могли успокоить, я две недели не спала, хотя пила снотворное и успокоительное», — говорит Ира, сидя на кухне. Без слез, только сжимая руки до белых пятен.

Смерть третья

Наступила весна, Ира потихоньку начала приходить в себя, правда, все равно пила успокоительные. На восьмое марта у нее поднялась температура, врач прописал антибиотики, но они не помогли. Тогда Ира с дедушкой поехали в Москву, в центр Димы Рогачева. Там ей сделали томографию и ПЭТ. Снова рецидив.

Когда Ира услышала это слово, у нее потемнело в глазах. Только не это. «Мне как раз исполнилось 18 лет, а так как в центре имени Рогачева лечат только детей, мне посоветовали ехать в Петербург, в НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии имени Раисы Горбачевой. Врачи сказали, что вместо новой химии меня будут лечить новым препаратом адцетрис, от которого не выпадают волосы, и который более точечно действует на раковые клетки. И я согласилась. Решила, что сделаю все, чтобы выжить. Ради мамы».

После смерти мамы папа уволился с завода и прекратил со всеми общаться. Закрылся у себя в комнате, перестал есть, сидел перед окном и смотрел в одну точку. Его ничего не интересовало, даже здоровье дочери. Поэтому в Петербург Ира поехала с дедушкой.

Когда тамошний профессор увидел Иру и ее историю болезни, он честно сказал: «Я не понимаю, как ты еще жива после всего, что с тобой было». Назначил пересадку костного мозга, начали искать подходящего донора в зарубежном регистре, так как в российском (он слишком маленький) не нашли. Но до пересадки нужно было пройти семь курсов адцетриса. Лекарство на много миллионов рублей купил фонд «Подари жизнь», за поиск донора и лекарства для пересадки заплатил фонд AdVita.

Когда смотришь на эту хрупкую девушку, в голове не укладывается, как она смогла все это пережить

Семь курсов длились полгода, после каждого Ира возвращалась домой. После шестого курса, когда Ира была дома, папу увезли на «Скорой» и положили в больницу. Организм отказывал по всем фронтам. «Я приходила к нему и умоляла его собраться с силами и жить. Говорила, что мне предстоит пересадка, что кроме него у меня почти никого не осталось, что он мне нужен. Но он сделал свой выбор. Предпочел уйти за мамой. В декабре он умер, почти через год после нее. В соседней палате с той, где умерла она».

Ира поняла, что раз он сам не хотел жить, нет смысла переживать. У нее уже не было сил. Она, в отличие от отца, жить хотела, и с того времени это стало ее главной целью — выжить.

После седьмого курса ей назначили еще три, а потом еще курс обычной химии. Потом начали готовить к пересадке. AdVita предоставила ей комнату в квартире, где временно жили и другие пациенты клиники. К тому времени Ира уже жила в Петербурге одна. «Не хотела нагружать дедушку, ему тогда было уже 68 лет, к тому же он продолжал работать на «Скорой», ведь на одну его пенсию нам не прожить»,— говорит Ира.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина

Пересадка прошла хорошо. Через месяц Иру выписали на дневной стационар, но тут началась РТПХ. Реакция «трансплантат против хозяина» — очень частое явление после успешной пересадки. Донорский костный мозг прижился и начал воспринимать организм Иры как врага и атаковать его. Сначала пошла сыпь, потом отказало зрение. Ира почти ослепла, и AdVita оплатила ей сиделку. Был риск, что она останется слепой навсегда, но через два месяца лечения зрение постепенно начало восстанавливаться.

А затем началось воспаление почек. Его тоже вылечили. Когда в сентябре Ире сказали, что можно ехать домой, ее радости не было предела. Она полгода провела в той квартире в Петербурге. «Там я познакомилась с очень хорошими людьми, и хотя очень хотела домой, под конец было жаль с ними расставаться, — вспоминает Ира. — Мы много гуляли, ходили в музеи и вообще приятно проводили время вне больницы».

Уже два года у Иры ремиссия. Она живет с дедушкой, передумала учиться в медицинском — поняла, что за пять лет врачей и больниц в ее жизни было многовато. И поступила на отделение туризма. Хочет связать свою жизнь с путешествиями, занимается английским. Мечтает поскорее начать работать, чтобы дедушка мог выйти на пенсию. А еще пытается сдать на права. «Завалила площадку, не вписалась в параллельную парковку, перенервничала. Придется пересдавать. А еще город впереди!»

Когда смотришь на эту хрупкую девушку с темными кудряшками и большими карими глазами, в голове не укладывается, как она смогла все это пережить. «Если бы не AdVita, я бы сейчас тут не сидела», — говорит Ира. И улыбается.

У Иры огромное желание жить. Но часто одного желания недостаточно — нужны еще деньги, и много. Фонд AdVita помогает таким, как Ира, жить и бороться. Каждый год помощь от фонда получают несколько тысяч больных со всей страны. И вы можете помочь им, сделав даже самое маленькое пожертвование. Деньги нужны на оплату реактивов, оборудования и расходных материалов, необходимых для бесперебойного лечения тех, кто самоотверженно сражается со смертью. Пожалуйста, сделайте это сейчас, и таких побед, как у Ирины, будет больше.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

2723330

Два месяца назад Олегу удалось продлить инвалидность своему сыну. Он счастлив. Только вдумайтесь: инвалидность — счастье. Мы живем в стране, где заставить государство лечить больных детей — это уже победа

Олег всего опасается. Раскрывать свое имя, имя сына, называть свой город и даже диагноз ребенка. Один раз юристы правозащитного проекта «Патронус» помогли ему победить систему, но второго раза может не быть.

Антону 14 лет, и он хочет стать врачом. Нейрохирургом. Несмотря на то (или потому), что последние четыре года больницы, уколы и белые халаты он видит чаще, чем что-либо еще. Сейчас он может уже выходить из дома и раз в неделю ездить в МГУ на детские курсы «Будущий доктор» и очень любит выбираться из дома сам. Антон на домашнем обучении, потому что лекарство, которое борется с его болезнью, убивает его иммунитет. А значит, он может заразиться чем угодно.

Не совсем сын, не совсем болен

Четыре года назад у Антона поднялась температура и не опускалась три месяца. Врачи районной поликлиники в Подмосковье осматривали, отправляли сдавать анализы и ничего не находили. После трех месяцев температуры, слабости и боли в суставах в московской уже больнице был поставлен диагноз — аутоиммунный ревматоидный артрит. То есть иммунная система Антона по каким-то причинам сочла ткани его суставов чужими — и принялась планомерно убивать их.

С той поры Антону было больно всегда. Сидеть, стоять, двигаться. Он не мог завязывать шнурки, ходить было тяжело, жизнь превратилась в мучение. Откуда взялась болезнь, врачи не знают. Антон никогда ничем серьезно не болел, любил спорт и даже занимался в детской футбольной школе. Для активного мальчика болезнь стала двойным ударом, и он впал в депрессию.

До того, как поставили первый диагноз, родители Антона выслушали от врачей много версий, вплоть до рака костей. Узнав, что это не рак, они обрадовались — было уже не до мыслей о том, что такое инвалидность, за что ее дают и что дает она сама.

У детской инвалидности нет групп — ее либо дают, либо нет. Если инвалидность есть, ребенок должен получать бесплатные лекарства, ежемесячное пособие, санаторий раз в год и разрешение на домашнее обучение. Первую инвалидность Антону дали два года назад сроком на два года. Мама с папой тогда ни во что не вникали, получали дорогое лекарство бесплатно и даже съездили два раза на море. Все изменилось, когда срок инвалидности начал истекать.

От знакомых и врачей Олег все чаще слышал, что порядок выдачи инвалидности изменился, что два года назад ему повезло, и что состояние Антона может быть недостаточно плохим для продления инвалидности. То есть сын болен, но не слишком сильно. А формально он даже не сын — Олег не родной отец Антона, что еще усугубляло ситуацию.

Тогда Олег решил выяснить, на какие льготы от государства Антон имеет право рассчитывать. Разговоры с чиновниками оказались бесполезны — каждый твердил свое, а все вместе — ничего конкретного. Тогда Олег погрузился в интернет, но там еще больше запутался, сидя ночами на родительских форумах и утопая в переписке с виртуальными юристами. А потом вспомнил, что есть знакомые в благотворительных фондах. Через них вышел на проект «Патронус», который как раз помогает родителям отстаивать права больных детей.

Юристы «Патронуса» объяснили Олегу, как правильно собрать документы для комиссии по инвалидности, и что именно должно быть написано в выписке из больницы. Олег контролировал каждую запись врачей, настойчиво просил, чтобы история болезни была максимально конкретной, придирался к каждой цифре. Врачи удивлялись, но Олег своего добился. Инвалидность продлили.

До февраля 2019 года, когда Антону исполнится 16. Если состояние не улучшится, понадобится новая инвалидность — теперь уже до 18 лет. После он будет считаться взрослым, а у взрослых три группы инвалидности, и Антон попадет, скорее всего, в третью. Которая мало что дает.

Он никогда не выздоровеет

Олег, конечно, мечтает, что Антону станет настолько хорошо, что инвалидность ему не понадобится. Но правда состоит в том, что Антон никогда не выздоровеет. Его болезнь неизлечима, и лучшее, чего можно добиться, — это состояния устойчивой ремиссии. Но пока это мечты. Реальность в том, что через два года комиссия может не продлить инвалидность, и тогда Олег не знает, что будет.

Олег и его Антон оказались в абсурдной ситуации. Ребенок болен — но не достаточно, чтобы государство его лечило. Он всерьез нездоров, но еще не умирает. И сердце отца разрывается между молитвами о том, чтобы сын поправился, и надеждой, что его сочтут достаточно больным и предоставят льготы.

Антону колют ужасно болезненный укол раз в неделю, но он верит во врачей и силу медицины. Он хочет выздороветь и сам лечить людей. Мама Антона верит в божью помощь. А Олег уже не верит ни в себя, ни в государство. Только в юристов «Патронуса».

Заболеть может каждый. Впервые сталкиваясь с диагнозом страшнее ОРВИ, мы обычно не знаем, куда бежать и что делать. Не знаем, какие права есть у нас и наших детей. А их обычно больше, чем мы думаем, и чем нам говорят. «Патронус» бесплатно помогает всем родителям отстаивать права детей на лечение и льготы, положенные государством. Пожалуйста, подпишитесь на ежемесячное пожертвование, чтобы юристы «Патронуса» могли и дальше помогать таким, как Олег, бороться и не бояться.



Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Из-за странных игр «в умирание» Катю пришлось забрать из детского сада. Приемные родители чуть не отказались от нее вторично, но ситуацию спасли психологи центра «Здесь и сейчас»

Со смертельным исходом

Катя начала умирать, когда ей было пять. Она делала это дома, на  улице, в магазине. Приходила к маме и просила ее убить. Ложилась на  газон в парке и говорила, что умерла, и ее нужно похоронить на этом месте. В детском саду тоже умирала. А иногда и убивала сама — закапывала других детей в сугроб со словами: «Ты умер, и я тебя похоронила».

У Кати кудряшки цвета мокрого сена и красивые серые глаза. Она дружелюбна и общительна и любит петь. Когда она не умирает, она обычный веселый ребенок, и со стороны не догадаешься, что ее взяли из детского дома. Что ее папа убил ее маму, когда ей было три года.

Папу посадили в тюрьму и лишили родительских прав, а Катю отправили в  детский дом. Там она провела год, пока ее не удочерили Надя и Андрей. У  них уже есть кровные взрослые дети. Катя сразу очаровала всех своей непосредственностью, и, несмотря на ее трагическую историю, муж с женой решили, что будут любить ее так сильно, что она все забудет.

И Катя все забыла. Целый год она провела дома в атмосфере любви и  гармонии, была послушна и весела и стала ежедневным источником счастья для приемных родителей. В пять лет они со спокойной душой отдали ее в детский сад.

Через какое-то время Катя начала играть в странные игры. Они были связаны со смертью, а иногда и с агрессией. Могла без причины наброситься на других детей, подбежать и укусить воспитательницу. Часто пряталась и просила ее похоронить. Со временем начала делать то же самое дома.

Надя с Андреем были в ужасе. Воспитатели жаловались, родители других детей требовали забрать Катю из детского сада. Надя пыталась разговаривать с дочерью, старалась разобраться, что не так. Но Катя говорила, что все хорошо, и не понимала, что не так с ее играми. Потом воспитатели потребовали отвести девочку к психиатру, иначе выгонят из  детского сада.

Надя сдалась и решила вернуть Катю в детский дом

Психиатр сказал, что Катя больна, и поставил ей страшный диагноз. Родители не могли в это поверить, но, сравнивая поведение своих кровных детей с Катиным, понимали, что, наверное, врач прав. Тем временем Катя становилась все более неуправляемой, злилась, что ей не давали играть в  смерть, отказывалась слушаться, все время кричала и плакала. Родители были измотаны, давление в детском саду достигло предела, и они забрали Катю домой. Когда ей исполнилось шесть лет, Надя сдалась, поняла, что не  справляется и не справится никогда. И решила вернуть Катю в детский дом.

Год умирания

Надя и Андрей узнали о ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» на  форуме приемных родителей и из последних сил решили попробовать что-то изменить.

Проведя с Катей несколько занятий и узнав ее предысторию, психологи ресурсного центра предположили, что дело может быть не только в  заболевании, но и в трагическом прошлом ребенка. Ненормальное поведение нормально в ненормальной ситуации, как говорят психологи. У Кати начались индивидуальные занятия, где можно было играть в любые игры.

Тему игры задавала Катя. Она пряталась в домике, а психолог должен был нападать. Катя отбивалась, но безуспешно, и в итоге ее убивали. Катя умирала, а психолог, по Катиному сюжету, должен был рыдать над ней минут десять. Девочка требовала точности эмоций, безутешного горя и  настоящих слез. Потом в игре случалось чудо, приходила какая-то игрушка-врач и оживляла девочку, а психолог очень этому радовался.

После часа такой игры специалист выходит из комнаты без сил, потому что в игре психолог все равно переживает настоящие эмоции. А тут каждый раз приходилось проживать смерть, скорбь и воскрешение.

«В этой игре девочка как бы задавала вопросы: «А нужна ли я здесь? А  будет ли кто-то переживать, если меня не будет? А кому я нужна? И зачем мне жить?» — объясняют психологи ресурсного центра. — В процессе игры Катя проживала свою травму. Мы не знаем, видела ли она убийство или нет, и, возможно, никогда не узнаем. Но даже если не видела, мы знаем, что это была неблагополучная семья, и можно только догадываться, с чем ребенку приходилось там сталкиваться».

Целый год Катя играла в ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» в  одну и ту же игру. Зато перестала умирать в других местах. А потом перестала и на психологических занятиях. Она прожила свою травму. Очень важно именно прожить, а не отодвинуть и не забыть. «Даже если все хорошо в приемной семье, ребенку необходимо время, чтобы напитаться чувством безопасности, — говорит Лилия Пушкова, детский психолог фонда. — И если через какое-то время спокойной жизни в семье его отдают в детский сад, у  ребенка может случиться флэшбэк. Его отбрасывает назад в травму, в  детский дом, где тоже была детская группа. А воспитатели об этом ничего не знают. И ребенок, находясь снова в состоянии травмы, начинает пользоваться способами, которые срабатывали тогда. Даже если он уже наработал в себе новую, нормальную манеру поведения. И вот тут нужна работа специалистов. Многие родители считают, что главное любовь, и она все победит. Но, как правило, этого недостаточно. И тут хорошо, если появляемся мы».

Полторы комнаты

Но в историях других семей психологи ресурсного центра могут и не появиться. Сегодня очередь в ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» на  первичную диагностику ребенка — месяц. Потому что в распоряжении центра всего две игровые комнаты, одну из которых они делят с другими благотворительными организациями. В штате всего восемь сотрудников. На  большее не хватает денег. Если бы хватало, можно было бы принимать детей и их родителей сразу, как только они обращаются. Потому что за месяц последняя капля может переполнить чашу терпения, и измученные родители вернут трудного ребенка в детский дом.

Здесь у нас можно быть любым – плохим, агрессивным, непослушным

Некоторые родители пытаются уговорить психологов, если нет помещения, заниматься с детьми дома. Но дома заниматься нельзя. «Важную роль играет именно терапевтическая среда, которую психологи воссоздают в  своей игровой комнате, и которой нет ни в детском саду, ни в школе, ни  даже дома. Ее и не должно быть там, — объясняет психолог фонда Елена Кандыбина. — Если на ребенка накатывает агрессия, и он чувствует необходимость защищаться, значит, он будет играть в агрессивные игры, где он будет то нападать, то отбиваться и как-то спасаться. Очень важно, чтобы работа с травмой проходила в безопасном месте, которое обособлено от его обычной жизни. Куда можно прийти и откуда можно уйти. Здесь у  нас можно быть любым — плохим, агрессивным, непослушным».

Если у ребенка травма, то сюжет игры он задает сам, и психологи фонда следуют за ним и по игре стараются понять, что с ним было, и что он  переживает. Травма всегда вылезет в игре, если ребенок находится в  обстановке доверия. «Она всегда зовет, она мешает, она требует решения и  облегчения, а здесь мы создаем для этого благодатную среду, — говорит Лилия Пушкова. — Если травму не проработать и не пережить, то она вытесняется, но потом в нее все равно бросает, причем неконтролируемо». На самом деле так происходит со всеми нами.

Если мы что-то не пережили, то на нас накатывает состояние, когда все вроде хорошо, и причин нет, а все равно резко становится плохо. И это со взрослыми, здоровыми людьми. А маленький ребенок, у которого нет и не должно быть рефлексии, испытывает то же, но только не понимает, что с  ним происходит. На него накатывают гнев, страх, агрессия, и он выражает их на окружающих, которые ни в чем не виноваты. «И воспитатель не может с  ним договориться. Ребенок то хорошо себя ведет, то внезапно становится бешеным и неконтролируемым. И что запускает этот процесс — никто не  знает и не узнает. Может, увидел похожую игрушку на ту, что была в  детдоме, может, услышал похожий голос или запах», — объясняет Лилия.

Кроме того, иногда травма ребенка накладывается на травму родителя. Например, он проявляет агрессию, а у родителя повышенный страх перед криком. И вместо того чтобы спокойно разобраться, что происходит с  ребенком, мама начинает сама впадать в истерику и кричать. Может, на нее в детстве кричали ее родители. Ребенок не находит выхода своему гневу и  понимания, мама тоже. В фонде «Здесь и сейчас» психологи работают как с  родителями, так и с детьми. Но чтобы находить время на всех, нужны деньги. Чтобы у психолога по работе с родителями было не по семь встреч с  родителями в день, а хотя бы по три. Чтобы можно было не только  записать, что было в этот раз на встрече, но и пообедать. И чтобы детских психологов было несколько, и можно было провести не две первичных диагностики трудного поведения в неделю, а хотя бы десять. Чтобы за месяц ожидания ребенок не оказался снова в детском доме.

Помогая каждому такому ребенку, фонд «Здесь и сейчас» помогает всем. Родителям, которые доведены до отчаяния и чувствуют свое бессилие. Другим детям, которые имеют право спокойно учиться и не бояться, что кто-то в классе их побьет или покусает. Учителям и воспитателям, которые не знают, как обуздать и контролировать непредсказуемого ученика. Другим родителям, которые будут спокойны, что их дети не придут из школы побитыми и покусанными. Или похороненными в сугробе.

Помочь фонду просто, а главное, это можно сделать здесь и сейчас. Вы  можете оформить небольшое, но ежемесячное пожертвование, используя простую форму ниже.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире