mbobyleva

Мария Бобылёва

16 августа 2017

F
16 августа 2017

Два брата

— Когда меня уже выпишут? Два дня в больнице — это перебор.

— Все не так просто.

— Почему? Что вообще со мной?

— У тебя лейкоз.

— Что это?

— Рак крови.

Иван долго готовился, репетировал про себя этот разговор. Вчера Сашу увезли в больницу, а сегодня они с мамой ехали его навестить. Иван не слышал шума и не видел перед собой никого. В голове крутились цифры статистики, вычитанные в интернете.

Иван не знал, что будет дальше. Не знал, какой длинный путь им предстоит пройти. Еще не знал, что через три недели уйдет с работы, чтобы каждый день общаться с врачами, ездить по лабораториям, готовить брату стерильную еду и отвозить ее в больницу. Не знал, что после многих курсов химиотерапии пойдет рецидив за рецидивом. Не знал, что станет донором костного мозга. И что потом снова случится рецидив.

Ему и в кошмарном сне не могло присниться, что холодным петербургским днем он спросит врача: «Сколько у нас есть времени?» — и услышит в ответ: «Час». Что побежит звонить маме, чтобы она успела приехать попрощаться. Он ничего этого еще не знал. Ему просто было страшно. Саше страшно не было, он просто отказывался верить. В свои 26 старший следователь МВД ни разу не лежал в больнице и последний раз простужался в десятом классе. Сумасшедший график работы, постоянный недосып и напряжение стали для него настолько привычны, что он не сразу заметил, как заболел. Усталость объяснял авралом на работе, а мелкие синяки — недоразумением. Когда поддался на уговоры мамы сходить к хирургу, а тот отправил его к терапевту, а тот — на анализы, Саша думал только о том, чтобы это побыстрее кончилось, ведь ему на работу. А когда на следующий день его увезли на скорой, испытывал лишь раздражение.

— Рак крови.

— И что это значит? Умру, что ли?

— Это значит, что начнем лечиться.

Москва — Первые полгода я вообще не хотел вникать в эту историю, — говорит Саша. — В больнице отвлекал себя айпадом, читал, играл, переписывался с друзьями, в перерывах между курсами химии гулял, встречался с друзьями и коллегами.

Иван же вообще забыл о себе. Возил брату еду в больницу, читал форумы, пытал врачей, узнавал варианты лечения.

Поначалу вариантов не было: один курс химии сменял другой — и ничего не помогало. А Иван продолжал искать новые возможности. И понял, что вскоре у брата не останется никаких шансов, а с каждым новым курсом химии организм становился все слабее. И тогда он узнал про трансплантацию костного мозга. Иван сдал анализы, и выяснилось, что его костный мозг подходит на 60%. Решили ехать в Петербург, в НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии имени Р. М. Горбачевой, где делают все виды пересадок костного мозга для взрослых и детей.

Приехали, сняли квартиру и начали готовиться к трансплантации. Поначалу все делали за свой счет, ни у кого денег не просили. Братья привыкли рассчитывать только на себя, поэтому на поездки, жилье, еду тратили свои накопления. А когда они кончились, продали все, что можно было продать.

«Помню, как был жуткий мороз, а я во дворе больницы качу брата на коляске, он весь укутан, с головы до ног, как бабка, — вспоминает Иван. — А я качу его и думаю, как все в жизни может сложиться: вчера ты беззаботно гоняешь на мотоцикле, а сегодня ты его продал, потому что брат при смерти, и катишь его на этой чертовой коляске, потому что он прозрачный, как скелет, и ходить сам не может». «Я помню, как тогда улыбнулся и сказал: «Прикинь, братан, до чего дожили»», — добавляет Саша.

Это было уже после пересадки, которая прошла успешно. И костный мозг прижился, и РТПХ (реакция «трансплантат против хозяина», когда донорский костный мозг атакует организм больного) почти не было. Сашу выписали, братья начали собираться назад, в Москву, и строить планы. Они успели привыкнуть к тому, что строить их не нужно, а тут все шло хорошо, оба успокоились и наконец вздохнули свободно. Но нет.

«Рецидив по основному заболеванию — это крах всех надежд. Когда я узнал, у меня земля ушла из-под ног», — говорит Иван, сдерживая слезы. «Для меня точно это было худшей новостью. Хуже, наверное, чем когда первый раз заболел. Да, хуже», — добавляет Саша.

Сашу снова госпитализировали. Начали высокодозную химиотерапию, и организм ослаб окончательно. Три недели Саша не мог ничего есть и пить. «Представляете, лежит такой скелет, у него отовсюду трубки и провода, еда ему поступает через капельницу», — говорит Иван. «А потом начали колоть гормоны, чтобы вызвать аппетит, а я даже если и хотел есть, то все сразу назад выходило, причем отовсюду, — вспоминает Саша и потом улыбается. — Тогда я понял, что значит фраза «изо всех щелей».

В больнице Саша пролежал несколько месяцев. Постепенно состояние улучшалось, но требовались дорогие лекарства, чтобы поддерживать печень. Денег уже не осталось, продавать было нечего. Тогда на помощь пришел фонд AdVita и оплатил лекарства.

Все потихоньку восстанавливалось, но тут Саша стал кашлять. Легкие начали наполняться кровью, и ему становилось все труднее дышать. Последнюю ночь он мог только сидеть, потому что лежа задыхался. «Иван в палате остался ночевать на соседней кровати, а я спал сидя, облокотившись на колени. Помогла многолетняя привычка спать за столом в отделении на работе, когда был аврал», — все шутит Саша.

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Оригинал

Странная вещь память. Оказывается, можно помнить что-то очень четко, но при этом в тумане. Можно что-то забыть на десять лет, но при этом помнить и страдать. Например, как тебя уничтожили, растоптали

«Мне снится сон. Я где-то под потолком и сверху наблюдаю сцену: парень и девушка, она лежит на диване, в майке, он стоит рядом и надевает штаны. Она не двигается и молчит. Потом вижу еще одного парня, он стоит чуть дальше, и говорит кому-то в сторону: «Ладно, Леха, так и быть, пропущу тебя, я сегодня добрый». Потом откуда-то берется третий и подходит к дивану. Снимает штаны. Девушка поднимает глаза на потолок и смотрит синими глазами прямо на меня. Что в этих глазах, я передать не могу. От ужаса я просыпаюсь, сердце колотится, потом успокаиваюсь, чувствую облегчение. А потом понимаю, что это не сон. И что она — это я».

Кружок «своих»

Десять лет назад Аня училась на третьем курсе филфака в Саратовском университете. Красивая и веселая, с длинными каштановыми кудрями, она многим нравилась. В тот момент она ни с кем не встречалась, но у нее была лучшая подруга Оля, а у Оли был молодой человек Паша. Теплым апрельским вечером друзья пошли гулять в парк втроем, там к ним присоединился общий друг и однокурсник Леша. Аня подозревала, что нравится Леше, но они просто дружили, и ее это устраивало. Вчетвером они болтали на скамейке и пили белое вино из соседнего супермаркета. Они и  потом часто собирались вместе, обсуждали планы, мечты, книжки, фильмы, преподавателей и общих знакомых. Теплая студенческая дружба, кружок своих.

В тот вечер Леша сказал, что к ним могут присоединиться два его знакомых из мединститута. «Они нормальные и даже умные, я с ними недавно познакомился, и они разбираются не только в скелетах и косточках», — шутил Леша. Молодые люди и правда скоро пришли, тоже с вином. Сергей и Дима. Вечер продолжал быть приятным, а когда совсем стемнело, Сергей пригласил всю компанию к себе домой.

Сергей сразу понравился Ане, и хотя она собиралась вернуться в общагу не поздно, согласилась пойти со всеми. В квартире оказалось еще вино и закуска, включили музыку, вечеринка продолжилась. В какой-то момент Оля с Пашей уединились в в соседней комнате, а Сергей предложил Ане потанцевать. Все уже были достаточно пьяны, веселье в разгаре, Леша и Дима остались на кухне. Когда Сергей прижал ее к стене и начал целовать в шею, Ане даже понравилось. Но потом почувствовала его руку у себя под майкой, и стало неприятно. Не так рано, не в этом месте, не при свидетелях, нет. Не хочу.

Она — это я

Первое «перестань» она сказала даже с улыбкой. И даже с симпатией, ведь Сергей ей нравился. И даже с мыслью, что, наверно, с ним будет хорошо, такой он умный и сильный. Когда-нибудь в будущем, если все получится. Но рука никуда не делась, прибавилась вторая, и очень настойчивая. «Сереж, правда, хватит. Не сейчас».— «А почему нет?» —«Потому что я не хочу».

— «Нет, хочешь». — «Нет, не хочу. Перестань». — «Не перестану». — «Я серьезно, убери руки!»

— «А то что?» — «Я закричу». — «От удовольствия?» — «Перестань!»

Первое «перестань» она сказала даже с улыбкой. И даже с симпатией, ведь Сергей ей нравился

Аня начала кричать, звала Олю и Пашу, потом Лешу из кухни. Никто не отзывался. Сергей схватил ее и потащил на диван. Аня отбивалась как могла, вино сразу выветрилось из головы, ей захотелось поскорее выбраться отсюда. В голове крутилась фраза: какой бы ни был страстный секс в спальне и интересный разговор на кухне, но это перебор, ребята, идите сюда и помогите мне. А потом Сергей крикнул: «Димон, сюда».

В дверном проеме показался Дима, а за ним и Леша. Оба стояли молча. «Подержите ее, а то брыкается. Леха, давай, ты же хотел ее трахнуть. Но сначала я». После того, как двое схватили ее за руки и за ноги, а Сергей содрал с нее джинсы и трусы, Аня перестала кричать. Перестала вырываться. Она как будто отделилась от себя и поднялась к потолку. И оттуда смотрела.

«Странная вещь память. Оказывается, можно помнить что-то очень четко, но при этом в тумане. Оказывается, можно что-то забыть на десять лет, но при этом помнить, — говорит Аня. — Я помню как будто себя сверху, но при этом помню, как смотрела на потолок в синий цветочек. Как лежала там и думала: кто вообще обклеивает потолок обоями, да еще и в синий цветочек. Они были такие крупные, и я считала их, эти цветы. Насчитала около трехсот. Триста синих цветов. Получается, по сто на каждого».

Когда Сергей закончил, Дима пропустил вперед Лешу, сказав, что сегодня добрый. А сам был последним. Сколько Аня еще лежала там, как встала, оделась и как оказалась в своей комнате в общаге — она не помнит. Две недели никуда не выходила, не отвечала на звонки Оли, лежала в кровати, спала и смотрела в белый потолок. В тот семестр она жила одна в комнате. «Я не помню, как заставила себя пойти в институт, доделать курсовую и сдать сессию. Не помню, как вставала, собиралась, куда-то шла, что-то ела, с кем-то разговаривала. Наверное, все это делала я, но я не помню».

Аня больше никогда не разговаривала ни с Олей, ни с Пашей, ни с Лешей. Оля сначала пыталась звонить, потом подходила на факультете с фразой: «Ну, что за муха тебя укусила?» Леша просто проходил мимо. Теплая студенческая дружба кончилась, кружок «своих» распался.

Сначала даже мысли не было обратиться в полицию. А когда через несколько недель отошла от первого шока, поняла, что уже поздно, и смысла нет, и не сможет никому об этом рассказать. После сессии Аня уехала к родителям в свой родной маленький город в Саратовской области. Думала, что лето на природе поможет ей все забыть.

Сама виновата

Не помогло. В голове крутились десятки повторяющихся вопросов. Почему Оля и Паша не вышли из спальни? Они правда не слышали? Или думали, что это нормально? Почему Леша это сделал? Она же ему нравилась? Он заранее готовился, это было спланировано? Что они потом говорили об этом?

А позже злость на них сменилась более страшной вещью. Злостью на себя.

«Как я могла пойти к незнакомым людям в квартиру? Зачем столько  выпила? Зачем пошла танцевать? Почему не кричала громче? О чем я вообще думала? Что я сделала, чтобы их спровоцировать? Это, наверно, платье? Я сама их спровоцировала. Я сама во всем виновата». Так метались мысли — от одного обвинения к другому. К концу лета, вместо того, чтобы успокоиться и прийти в себя, Аня замкнулась в себе и окончательно решила, что сама виновата.

К концу лета Аня замкнулась в себе и окончательно решила, что сама виновата

В институт она не вернулась, не хотела больше видеть этих людей даже  мельком. Думала совсем бросить универ, но нашла в себе силы и перевелась с потерей года в Питер, тоже на филфак. Там ее никто не знал, и город ей всегда нравился. С головой ушла в учебу, ходила по музеям, просто гуляла по городу часами. Сильно похудела, остригла каштановую гриву. И сменила платья на бесформенные штаны.

С парнями не общалась, подруг почти не было. Зато полюбила детей — с ними она чувствовала себя в безопасности. Аня вдруг поняла, что может через свои знания, через литературу, научить их быть лучше, добрее. И устроилась в школу. Работала на полторы ставки, сидела допоздна с тетрадками, схема дом-работа-дом стала для нее привычной, даже  комфортной. В школе познакомилась с учительницей математики Таней и подружилась. Все было как будто нормально. Хуже всего — на выходных. И иногда по ночам снился один и тот же сон.

Как-то раз Аня повела свой класс на выставку в Русский музей. И там, окруженная пятиклассниками, увидела его. С маленьким ребенком на руках и, видимо, женой, он шел вдоль картин. Заботливый и добрый семьянин Сергей. Восемь лет прошло с того вечера. Перед глазами поплыли синие цветы. Детей Аня оставила на Таню, которая, к счастью, была рядом, и убежала туалет. Дыхание перехватило, на нее наступали стены, в глазах потемнело. Это была паническая атака.

«Мне нужна помощь», — сказала она Тане вечером и рассказала то, чего не рассказывала восемь лет никому. Таня обнимала подругу трясущимися руками. На следующий день посоветовалась со школьным психологом, отыскала среди знакомых хорошего психотерапевта.

Аня звонить боялась, и Таня взялась поговорить с ним для начала сама. В двух словах описала ситуацию и узнала, сколько стоит прием. Не может быть. Слишком дорого для зарплаты учительницы. «Понимаю, — сказал голос в телефоне, и Таня приготовилась повесить трубку. — Погодите, я вам дам другой телефон. Это центр «Сестры», пусть позвонит им. Там помогут». И Аня позвонила.

Центр помощи пережившим сексуальное насилие «Сестры» существует уже 23 года и абсолютно бесплатно помогает обратившимся. Телефон доверия 8 (499) 901-02-01 доступен всем и каждому. Консультанты и психологи оказывают помощь и пережившим сексуальное насилие, и их родным, а также любому человеку, нуждающемуся в экстренной психологической поддержке. По телефону можно получить медицинскую и юридическую информацию, а можно записаться на очные консультации к психологам и юристам.

Аня позвонила, потом звонила еще и еще много раз. И начала потихоньку оживать. Как и 75 тысяч таких же женщин, которым тоже помогли «Сестры». Помогли пережить травму, избавиться от чувства стыда и, главное, вины. И осознать, что вся вина только на насильнике. Но сколько на свете еще тех, кто боится, пытается забыть или просто не знает, что есть люди, которые способны помочь? Сколько вокруг таких Ань, которых душит страшная тайна и не дает жить нормальной жизнью?

Центр «Сестры» существует на наши с вами пожертвования. Центру нужны деньги на аренду помещения, распространение информации среди женщин, на зарплаты психологов и консультантов. Оформить пусть небольшое, но ежемесячное пожертвование очень просто. И очень важно. Сделайте это сейчас.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Многие думают, что изнасилование — это когда в темном переулке на тебя набрасывается маньяк из кустов. Но в 80 процентах случаев это не так: насильником оказывается человек из ближнего круга — знакомый, друг, отец, брат. Или муж

«Это была любовь такая, о которой я даже мечтать не могла, — говорит Лена. — Он появился в моей жизни как друг и постепенно стал моей второй половиной, частью меня. Он был лучшим собеседником, лучшим компаньоном, лучшим любовником. Мы подходили друг другу идеально. И кроме того, это был самый добрый, мудрый и великодушный человек, которого я знала. Когда он первый раз сказал, что любит меня, у меня закружилась голова и мне показалось, что я улетаю куда-то в космос».

Андрей был главным редактором известного журнала, умный, начитанный и циничный. Лена была успешным фотографом и иногда сотрудничала с журналом. Андрей ей понравился сразу: мягкий взгляд карих глаз, легкая небритость. Как он тихим голосом предложил ей выпить 15-летний коньяк у него в кабинете. Как он аккуратно тормозил перед пешеходным переходом, пропуская каждую старушку. Как цитировал Пруста и ставил ей джаз. Как у порога его квартиры ее встретил упитанный кот британец, когда она в первый раз приехала в гости. Это была последняя капля. Лена влюбилась по уши.

Свадьбу решили не праздновать, просто расписались и уехали в отпуск. «Я не могу вспомнить день, когда это началось. Не было такого, чтобы он однажды, выпив лишнего, меня избил или что-то такое. Нет, было не так». Лена не помнит первых проявлений агрессии, настолько они были незначительны. Один раз ударил по столу, другой раз взял за плечо сильнее обычного. Как-то бросил на кровать. А однажды замахнулся рукой. Каждый раз потом извинялся и становился нежен и ласков, как всегда. А потом повторялось. Поэтому когда он изнасиловал ее в первый раз, Лена даже не поняла, что произошло.

«Тебе же было хорошо»

«Прости, любовь моя, кажется, вчера я переборщил, но тебе же было хорошо?» — сказал он наутро, поцеловал и уехал на работу. А Лене было не хорошо. Больно было не от синяков, а от ощущения, что так быть не должно. Но вечером он пришел домой, и она провалилась в этот любимый взгляд умных глаз, и все снова было прекрасно. Любовь, взаимопонимание, уважение, гармония. А через месяц все повторилось.

«Я пыталась понять закономерность, понять, что запускало эти вспышки агрессии. Думала, что я делаю что-то не так, что в чем-то виновата. Но это могло быть что угодно. Как-то мы шли по торговому центру, мне пришло sms, я ответила. Видимо, пока отвечала, улыбалась. Он взял меня за руку, повел в ближайший туалет, не мужской или женский, а большой, для инвалидов». Стукнул Лену затылком о стену, швырнул на пол и избил. Потом вышел, а она осталась приводить себя в порядок. Вечером, когда пришла домой, он ждал ее с ужином и свечами.

Она никак не могла понять, зачем он берет силой и агрессией то, что она и так ему дает с нежностью и любовью. Не могла найти причины в нем, поэтому искала их в себе и своем поведении. Что-то она, значит, делает не так. В чем-то сама виновата.

Лена никому не рассказывала. Думала, что это нормально, что у всех бывают проблемы в семье. Что Андрей просто вспыльчивый, а в целом это все та же ее вторая половина, которую она любит всем сердцем. Он как будто разделился на двух людей, плохого и хорошего. И ради хорошего она терпела плохого.

Однажды она попыталась поговорить с хорошим о плохом. Он сделал вид, что ничего не понял, что все нормально, что она преувеличивает, что у них иногда просто страстный секс. От этого отрицания Лене стало еще страшнее. Постепенно страх стал ее главной эмоцией. Так продолжалось пять лет.

Лена превратилась в профессиональную актрису и гримера. Она научилась замазывать синяки и ссадины и быть веселой и счастливой на людях. Друзья и знакомые не переставая говорили, какая они красивая пара. Все завидовали: молодые, обаятельные, образованные, квартира в центре, поездки в далекие страны.

Она всегда хотела детей. Но не получалось. Было два выкидыша. Как будто организм говорил: не надо, не от него, только не от него. Да и какие дети, думала она. Такое ничтожество, как я, недостойно быть матерью.

Несколько раз пыталась поговорить с подругами. Но поняла, что никто не поверит. Слишком большой контраст между фасадом и внутренностью. Выхода не было, конца тоже. Пять лет брака, пять лет с любовью всей жизни, пять лет ада. А потом случилось кафе и пробка.

#ЯНеБоюсьСказать

Теплым летним днем Лена сидела на веранде кофейни и ждала подругу Аню. Та опаздывала из-за пробки, и Лена бесцельно листала Facebook. Она почти все теперь делала бесцельно. Взгляд даже не зацепился за хештег #ЯНеБоюсьСказать в чьем-то посту, просто машинально сканировала текст. Но в середине рассказа Лена поняла, что ее трясет. Положила телефон на столик и начала задыхаться.

Выпила залпом стакан воды и продолжила читать. Потом по ссылкам пошла дальше и дальше. Два часа пролетели как секунда и растянулись на пять лет. Вся скрытая боль, ужас, страх, чувство вины, чувство бессилия, стыд, отчаяние, снова страх, страх и стыд — все это поднялось откуда-то и вылилось наружу. Истории женщин, переживших сексуальное насилие, были ужасны каждая по-своему и так похожи. На нее, на ее историю, на ее ад.

Сколько она просидела в кафе, что говорил ей официант, как предлагал салфетки и вызвать скорую, она точно не помнила. Только помнила, что приехала Аня, затолкала ее в такси и увезла к себе.

Был вечер слез, крика, пледа, коньяка, сигарет, Facebook, объятий подруги, снова слез. В конце концов она уснула и проспала двадцать часов. Когда проснулась, Аня села перед ней и сказала: «Тебе надо в «Сестры»».

Вместе с нашумевшим хештегом подруга нашла в соцсетях информацию о центре, который помогает женщинам, пережившим сексуальное насилие. Надо было просто позвонить и рассказать. «Но это же муж, — сказала Лена. — Это же не считается». «Еще как считается», — ответила Аня.

Звонок

Почему образованная, красивая, самостоятельная женщина не могла уйти от монстра, который ее бил и насиловал столько лет? Почему она не ушла сразу же, когда это началось? «Сестры» знают ответ.

«Часто женщину держит то хорошее, что было в начале отношений, та любовь, которая живет к прежнему — заботливому, нежному, любящему — мужчине из прошлого, — объясняет директор центра «Сестры» Надежда Замотаева. — Она надеется, что все-таки получится построить хорошую, нормальную семью. Также работает травма насилия: шок и отрицание. Она думает: ну не может мой любимый, родной человек так поступать, это я что-то неправильно понимаю».

Кроме того, несмотря на вроде бы развитое современное общество, в сознании многих женщин до сих пор действуют мифы. Что климат в семье зависит якобы от женщины и если что-то не так, она сама виновата. Что ревность — признак любви. Что все так живут, это внутреннее дело семьи, никому нет дела и никто все равно не поможет.

«Лену удерживала любовь и вера, — говорит Надежда. — Любовь к умному человеку с добрыми глазами и небритостью, к тому, которого она встретила и с которым было хорошо. С ним хорошо, пока не наступает «плохо», после которого снова становится «хорошо». До поры до времени любовь оправдывает насильника.

Жертва может считать, что насилие — это плата за любовь, это может быть «так надо», это может быть все что угодно, потому что пока есть любовь и удовольствие от пребывания рядом с насильником в его хорошем настроении, как бы плохо и ужасно ни было в критические моменты, наступающее после них «хорошо» перекрывает все.

Но все рано или поздно заканчивается. Влюбленность проходит, эндорфины от ужина при свечах уже не в той концентрации, и глаза жертвы потихоньку открываются. Хорошее уже не может перекрыть душевную боль, и начинается мучительное прозрение. Женщина уходит, когда концентрация становится критической, когда ее интуиция, мозг, чувства сигнализируют: еще чуть-чуть — и будет конец».

Лена позвонила в центр «Сестры», и начался долгий, сложный путь возвращения к себе. Ей предстояло научиться заново ценить себя, доверять и верить себе и другим, проводить границы. Но первое и главное, что она поняла: она не одна и ее понимают.

«Обращаясь в центр помощи, женщина очень уязвима, — говорит Надежда. — Она открыта, ранена и оттого очень ранима. Очень важно помочь ей понять, что, обратившись за помощью, она все сделала правильно. Нужно провести работу с личностью, границы которой разрушены или уничтожены, и вернуть осознание того, что и тело, и душа неприкосновенны без желания их владельца. Мы в центре «Сестры» никогда не говорим с пострадавшими как с жертвами, мы верим в их силы, и это первое, что обсуждается при обращении».

Прошел почти год. Лена ушла от мужа и сняла квартиру. Это оказалось проще, чем она думала. Он не преследовал, не угрожал, не караулил вечером у подъезда. Просто чем сильнее и увереннее она становилась и заявляла о своих намерениях, тем незаметнее становился он. Как будто потерял интерес и вместе с ним желание насиловать. А чем сильнее становилась она, тем увереннее в себе. И чары развеялись сами собой. А рядом все время были «Сестры».

«Мне до сих пор иногда снятся кошмары, меня трясет от британцев, и джаз перестал меня успокаивать, — говорит Лена. — У меня еще долгий путь впереди, я знаю. Но самую важную часть его я прошла. И понимаю теперь, что ничто и никто не может оправдать насилие. И единственная вина лежит только на насильнике».

Телефон доверия центра «Сестры» 8 (499) 901-02-01 работает по будним дням с 10 до 20 часов. Бесплатно и анонимно. Консультанты оказывают психологическую помощь и эмоциональную поддержку пережившим сексуальное насилие и их родным, а также любому человеку, нуждающемуся в экстренной психологической поддержке. По телефону можно получить необходимую медицинскую и юридическую информацию, записаться на индивидуальные консультации к психологам и юристам, получить телефоны организаций и медицинских учреждений, оказывающих помощь. Кроме того, центр проводит группы поддержки для женщин, переживших сексуальное насилие. А еще осуществляет правовую поддержку и сопровождение женщин в ходе судебных процессов.

«Сестры» существуют благодаря нам с вами. Каждый может помочь, достаточно оформить регулярное пожертвование, и тысячи женщин, умных, сильных и достойных любви, вернутся к нормальной жизни.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

К 21 году Ира пережила несколько лет тяжелого лечения и три смерти близких. Но выбрала жизнь. В этом ей помог фонд AdVita

Диагноз

Город Павловский Посад, Подмосковье. Квартира на окраине. Обычная семья, мама, папа и 14-летняя дочь. Папа работает на заводе, мама секретарем, а дочь только что пошла в седьмой класс.

Однажды утром Ира проснулась с опухшей шеей и плечами, у нее поднялась температура, и начался кашель. Вместо школы мама отвела ее к терапевту. Врач сказала, что это аллергия, и прописала супрастин. На следующий день Ира пошла в школу, хотя аллергия не проходила. Снова к врачу, снова супрастин. Дышать тяжело, учиться тоже, но врачу виднее. Так продолжалось три месяца.

Потом терпение мамы кончилось, и она отвела дочь к хирургу. Тот сам поднялся с Ирой на этаж выше. К онкологу. Онколог отправил на рентген. На следующий день мама с дедушкой зашли в кабинет за результатами, а Иру оставили ждать в коридоре. Дедушка много лет работал водителем «Скорой помощи», и в медицине разбирался лучше всех в семье. «Ничего серьезного, просто надо будет поколоть уколы, и ты поправишься», — бодро сказала мама, выходя из кабинета. А вечером дедушка взял Ирины снимки и поехал к знакомому онкологу домой.

Врачи сказали, что на счету каждый день, и срочно назначили химиотерапию

Через несколько дней Иру привели в онкологическую больницу. И там ей впервые стало страшно. «Если ничего серьезного, зачем мы тут?» — спрашивала она маму и плакала. Вокруг были дети в масках и без волос, и Ира в слезах хваталась за свои темные кудри. Иру с мамой оставили на ночь, обследовали, взяли биопсию и отправили домой. Через неделю пришел результат. Лимфома Ходжкина, четвертая стадия.

«Я даже не знала, что такое рак, никто в семье с этим никогда не сталкивался, — говорит Ира. — Я в детстве вообще никогда не болела». Врачи сказали, что на счету каждый день, и срочно назначили химиотерапию. А еще сказали, что отклонения были видны уже на первых анализах в сентябре. Но терапевт три месяца их просто не замечала.

Смерть первая

За полгода Ира прошла шесть курсов химиотерапии и один курс лучевой терапии в онкоцентре в Балашихе. Пришлось перейти на домашнее обучение, седьмой класс она закончила дистанционно. В июне ее отпустили домой и сказали прийти через три месяца на проверку. В августе обследовали и сказали, что все хорошо. Семья вздохнула с облегчением, кудри начали отрастать, Ира снова пошла в школу. А в октябре ей снова стало плохо.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина

Рецидив. Ира сначала ничего слышать не хотела про болезнь, отказывалась лечиться и проходить все это снова. Но мама заставила. «Ты должна лечиться и жить, чего бы это ни стоило», — повторяла она. Ира легла на противорецидивную химиотерпию.

«Как-то в больницу приехала профессор из Москвы, заведующая детским отделением в Центре детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Димы Рогачева. Она отбирала детей с рецидивами, чтобы взять их к себе на аутологичную пересадку. Это когда у тебя из крови забирают стволовые клетки и замораживают. Потом тебе делают сильную химию, а затем пересаживают клетки назад, чтобы костный мозг смог восстановиться», — объясняет Ира.

А через день у мамы зазвонил телефон: дядя разбился насмерть

Еще во время первых курсов химии мама ушла с работы и все время была рядом с дочерью. По всем больницам Иру с мамой возил дядя. Повез и в Москву. Там Ира прошла еще несколько курсов химии, и перед пересадкой ее отпустили на две недели домой. Через две недели дядя привез их в Москву, попрощался и поехал домой в Павловский Посад. А через день у мамы зазвонил телефон: дядя разбился насмерть.

«До пересадки оставалось три дня, и мама еле уговорила врачей отпустить нас на похороны, — вспоминает Ира. — Они боялись, что из-за стресса у меня упадут показатели крови, и пересадку придется отложить, а это опасно. Я поклялась, что вернусь через два дня, и мы уехали. Похоронили дядю».

Пересадка прошла очень тяжело. Ира ничего не могла есть, ее рвало кровью — начался мукозит во рту и проблемы с легкими. Маму иногда не пускали в палату, и тогда она дежурила в соседней — за стеклом с радионяней в руках. «Я помню, как она выбегала в коридор плакать, чтобы я ее не видела. А потом возвращалась и подбадривала меня. Врачи говорили, что, пока я не начну есть сама, меня не выпишут. Я очень хотела домой и очень старалась есть. Мама варила рис, это единственное, что я могла есть. Если съедала две ложки в обед — это была победа», — вспоминает Ира. Прошел месяц, анализы слегка улучшились, и их отпустили домой. К тому времени Ира весила 38 килограмм.

Еще до пересадки Ира закончила девятый класс на домашнем обучении и поступила в медицинский колледж. Насмотревшись на врачей, она тоже захотела помогать больным. Хотела стать хорошим специалистом, который не перепутает рак с аллергией. Осенью началась учеба. Жизнь снова налаживалась.

Смерть вторая

Когда в октябре маме стало плохо, и Ира с отцом вызвали «Скорую», они не знали того, что знала она. Страшный диагноз — лимфосаркома в четвертой стадии — мама узнала летом, во время Ириной пересадки, но никому не сказала. Ей важнее было спасти дочь. Когда маму увезли в больницу, Ире по-прежнему не говорили, что этот вид опухоли вылечить уже невозможно.

Маме становилось хуже с каждым днем. Она не вставала, начались пролежни. Постепенно она переставала узнавать окружающих. Ира взяла академический отпуск и сама ухаживала за мамой. Возвращаясь к действительности, мама повторяла: «Главное — ты живи во что бы то ни стало». Ира, папа и дедушка по очереди дежурили в палате. Ира не понимала, почему маме не делают химиотерапию. Врачи говорили, что в этом нет смысла, что мама ее просто не вынесет, но Ира надеялась до последнего.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина рядом с домом

31 декабря Ира была дома и резала салаты к новогоднему столу. Вечером дедушка пришел с работы мрачнее, чем обычно. Но сказал, что все хорошо. Семья встретила Новый год и собиралась на следующий день в больницу к маме. Ночью Ире приснился сон: они с мамой ходят по магазинам, а потом мама берет ее за руку и говорит: «Пойдем со мной». Но Ира не хочет идти, вырывает руку и плачет. Потом мама просто исчезла, а Ира проснулась. Поняла, что что-то не так, зашла в комнату к дедушке, а тот сказал: «Ира, мама вчера умерла».

«Ехать в похоронное бюро, заказывать гроб для мамы, выбирать одежду в шкафу, договариваться о месте на кладбище — это был ад. Меня не могли успокоить, я две недели не спала, хотя пила снотворное и успокоительное», — говорит Ира, сидя на кухне. Без слез, только сжимая руки до белых пятен.

Смерть третья

Наступила весна, Ира потихоньку начала приходить в себя, правда, все равно пила успокоительные. На восьмое марта у нее поднялась температура, врач прописал антибиотики, но они не помогли. Тогда Ира с дедушкой поехали в Москву, в центр Димы Рогачева. Там ей сделали томографию и ПЭТ. Снова рецидив.

Когда Ира услышала это слово, у нее потемнело в глазах. Только не это. «Мне как раз исполнилось 18 лет, а так как в центре имени Рогачева лечат только детей, мне посоветовали ехать в Петербург, в НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии имени Раисы Горбачевой. Врачи сказали, что вместо новой химии меня будут лечить новым препаратом адцетрис, от которого не выпадают волосы, и который более точечно действует на раковые клетки. И я согласилась. Решила, что сделаю все, чтобы выжить. Ради мамы».

После смерти мамы папа уволился с завода и прекратил со всеми общаться. Закрылся у себя в комнате, перестал есть, сидел перед окном и смотрел в одну точку. Его ничего не интересовало, даже здоровье дочери. Поэтому в Петербург Ира поехала с дедушкой.

Когда тамошний профессор увидел Иру и ее историю болезни, он честно сказал: «Я не понимаю, как ты еще жива после всего, что с тобой было». Назначил пересадку костного мозга, начали искать подходящего донора в зарубежном регистре, так как в российском (он слишком маленький) не нашли. Но до пересадки нужно было пройти семь курсов адцетриса. Лекарство на много миллионов рублей купил фонд «Подари жизнь», за поиск донора и лекарства для пересадки заплатил фонд AdVita.

Когда смотришь на эту хрупкую девушку, в голове не укладывается, как она смогла все это пережить

Семь курсов длились полгода, после каждого Ира возвращалась домой. После шестого курса, когда Ира была дома, папу увезли на «Скорой» и положили в больницу. Организм отказывал по всем фронтам. «Я приходила к нему и умоляла его собраться с силами и жить. Говорила, что мне предстоит пересадка, что кроме него у меня почти никого не осталось, что он мне нужен. Но он сделал свой выбор. Предпочел уйти за мамой. В декабре он умер, почти через год после нее. В соседней палате с той, где умерла она».

Ира поняла, что раз он сам не хотел жить, нет смысла переживать. У нее уже не было сил. Она, в отличие от отца, жить хотела, и с того времени это стало ее главной целью — выжить.

После седьмого курса ей назначили еще три, а потом еще курс обычной химии. Потом начали готовить к пересадке. AdVita предоставила ей комнату в квартире, где временно жили и другие пациенты клиники. К тому времени Ира уже жила в Петербурге одна. «Не хотела нагружать дедушку, ему тогда было уже 68 лет, к тому же он продолжал работать на «Скорой», ведь на одну его пенсию нам не прожить»,— говорит Ира.


Фото: Марина Козлова для ТД
Ирина

Пересадка прошла хорошо. Через месяц Иру выписали на дневной стационар, но тут началась РТПХ. Реакция «трансплантат против хозяина» — очень частое явление после успешной пересадки. Донорский костный мозг прижился и начал воспринимать организм Иры как врага и атаковать его. Сначала пошла сыпь, потом отказало зрение. Ира почти ослепла, и AdVita оплатила ей сиделку. Был риск, что она останется слепой навсегда, но через два месяца лечения зрение постепенно начало восстанавливаться.

А затем началось воспаление почек. Его тоже вылечили. Когда в сентябре Ире сказали, что можно ехать домой, ее радости не было предела. Она полгода провела в той квартире в Петербурге. «Там я познакомилась с очень хорошими людьми, и хотя очень хотела домой, под конец было жаль с ними расставаться, — вспоминает Ира. — Мы много гуляли, ходили в музеи и вообще приятно проводили время вне больницы».

Уже два года у Иры ремиссия. Она живет с дедушкой, передумала учиться в медицинском — поняла, что за пять лет врачей и больниц в ее жизни было многовато. И поступила на отделение туризма. Хочет связать свою жизнь с путешествиями, занимается английским. Мечтает поскорее начать работать, чтобы дедушка мог выйти на пенсию. А еще пытается сдать на права. «Завалила площадку, не вписалась в параллельную парковку, перенервничала. Придется пересдавать. А еще город впереди!»

Когда смотришь на эту хрупкую девушку с темными кудряшками и большими карими глазами, в голове не укладывается, как она смогла все это пережить. «Если бы не AdVita, я бы сейчас тут не сидела», — говорит Ира. И улыбается.

У Иры огромное желание жить. Но часто одного желания недостаточно — нужны еще деньги, и много. Фонд AdVita помогает таким, как Ира, жить и бороться. Каждый год помощь от фонда получают несколько тысяч больных со всей страны. И вы можете помочь им, сделав даже самое маленькое пожертвование. Деньги нужны на оплату реактивов, оборудования и расходных материалов, необходимых для бесперебойного лечения тех, кто самоотверженно сражается со смертью. Пожалуйста, сделайте это сейчас, и таких побед, как у Ирины, будет больше.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

2723330

Два месяца назад Олегу удалось продлить инвалидность своему сыну. Он счастлив. Только вдумайтесь: инвалидность — счастье. Мы живем в стране, где заставить государство лечить больных детей — это уже победа

Олег всего опасается. Раскрывать свое имя, имя сына, называть свой город и даже диагноз ребенка. Один раз юристы правозащитного проекта «Патронус» помогли ему победить систему, но второго раза может не быть.

Антону 14 лет, и он хочет стать врачом. Нейрохирургом. Несмотря на то (или потому), что последние четыре года больницы, уколы и белые халаты он видит чаще, чем что-либо еще. Сейчас он может уже выходить из дома и раз в неделю ездить в МГУ на детские курсы «Будущий доктор» и очень любит выбираться из дома сам. Антон на домашнем обучении, потому что лекарство, которое борется с его болезнью, убивает его иммунитет. А значит, он может заразиться чем угодно.

Не совсем сын, не совсем болен

Четыре года назад у Антона поднялась температура и не опускалась три месяца. Врачи районной поликлиники в Подмосковье осматривали, отправляли сдавать анализы и ничего не находили. После трех месяцев температуры, слабости и боли в суставах в московской уже больнице был поставлен диагноз — аутоиммунный ревматоидный артрит. То есть иммунная система Антона по каким-то причинам сочла ткани его суставов чужими — и принялась планомерно убивать их.

С той поры Антону было больно всегда. Сидеть, стоять, двигаться. Он не мог завязывать шнурки, ходить было тяжело, жизнь превратилась в мучение. Откуда взялась болезнь, врачи не знают. Антон никогда ничем серьезно не болел, любил спорт и даже занимался в детской футбольной школе. Для активного мальчика болезнь стала двойным ударом, и он впал в депрессию.

До того, как поставили первый диагноз, родители Антона выслушали от врачей много версий, вплоть до рака костей. Узнав, что это не рак, они обрадовались — было уже не до мыслей о том, что такое инвалидность, за что ее дают и что дает она сама.

У детской инвалидности нет групп — ее либо дают, либо нет. Если инвалидность есть, ребенок должен получать бесплатные лекарства, ежемесячное пособие, санаторий раз в год и разрешение на домашнее обучение. Первую инвалидность Антону дали два года назад сроком на два года. Мама с папой тогда ни во что не вникали, получали дорогое лекарство бесплатно и даже съездили два раза на море. Все изменилось, когда срок инвалидности начал истекать.

От знакомых и врачей Олег все чаще слышал, что порядок выдачи инвалидности изменился, что два года назад ему повезло, и что состояние Антона может быть недостаточно плохим для продления инвалидности. То есть сын болен, но не слишком сильно. А формально он даже не сын — Олег не родной отец Антона, что еще усугубляло ситуацию.

Тогда Олег решил выяснить, на какие льготы от государства Антон имеет право рассчитывать. Разговоры с чиновниками оказались бесполезны — каждый твердил свое, а все вместе — ничего конкретного. Тогда Олег погрузился в интернет, но там еще больше запутался, сидя ночами на родительских форумах и утопая в переписке с виртуальными юристами. А потом вспомнил, что есть знакомые в благотворительных фондах. Через них вышел на проект «Патронус», который как раз помогает родителям отстаивать права больных детей.

Юристы «Патронуса» объяснили Олегу, как правильно собрать документы для комиссии по инвалидности, и что именно должно быть написано в выписке из больницы. Олег контролировал каждую запись врачей, настойчиво просил, чтобы история болезни была максимально конкретной, придирался к каждой цифре. Врачи удивлялись, но Олег своего добился. Инвалидность продлили.

До февраля 2019 года, когда Антону исполнится 16. Если состояние не улучшится, понадобится новая инвалидность — теперь уже до 18 лет. После он будет считаться взрослым, а у взрослых три группы инвалидности, и Антон попадет, скорее всего, в третью. Которая мало что дает.

Он никогда не выздоровеет

Олег, конечно, мечтает, что Антону станет настолько хорошо, что инвалидность ему не понадобится. Но правда состоит в том, что Антон никогда не выздоровеет. Его болезнь неизлечима, и лучшее, чего можно добиться, — это состояния устойчивой ремиссии. Но пока это мечты. Реальность в том, что через два года комиссия может не продлить инвалидность, и тогда Олег не знает, что будет.

Олег и его Антон оказались в абсурдной ситуации. Ребенок болен — но не достаточно, чтобы государство его лечило. Он всерьез нездоров, но еще не умирает. И сердце отца разрывается между молитвами о том, чтобы сын поправился, и надеждой, что его сочтут достаточно больным и предоставят льготы.

Антону колют ужасно болезненный укол раз в неделю, но он верит во врачей и силу медицины. Он хочет выздороветь и сам лечить людей. Мама Антона верит в божью помощь. А Олег уже не верит ни в себя, ни в государство. Только в юристов «Патронуса».

Заболеть может каждый. Впервые сталкиваясь с диагнозом страшнее ОРВИ, мы обычно не знаем, куда бежать и что делать. Не знаем, какие права есть у нас и наших детей. А их обычно больше, чем мы думаем, и чем нам говорят. «Патронус» бесплатно помогает всем родителям отстаивать права детей на лечение и льготы, положенные государством. Пожалуйста, подпишитесь на ежемесячное пожертвование, чтобы юристы «Патронуса» могли и дальше помогать таким, как Олег, бороться и не бояться.



Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Из-за странных игр «в умирание» Катю пришлось забрать из детского сада. Приемные родители чуть не отказались от нее вторично, но ситуацию спасли психологи центра «Здесь и сейчас»

Со смертельным исходом

Катя начала умирать, когда ей было пять. Она делала это дома, на  улице, в магазине. Приходила к маме и просила ее убить. Ложилась на  газон в парке и говорила, что умерла, и ее нужно похоронить на этом месте. В детском саду тоже умирала. А иногда и убивала сама — закапывала других детей в сугроб со словами: «Ты умер, и я тебя похоронила».

У Кати кудряшки цвета мокрого сена и красивые серые глаза. Она дружелюбна и общительна и любит петь. Когда она не умирает, она обычный веселый ребенок, и со стороны не догадаешься, что ее взяли из детского дома. Что ее папа убил ее маму, когда ей было три года.

Папу посадили в тюрьму и лишили родительских прав, а Катю отправили в  детский дом. Там она провела год, пока ее не удочерили Надя и Андрей. У  них уже есть кровные взрослые дети. Катя сразу очаровала всех своей непосредственностью, и, несмотря на ее трагическую историю, муж с женой решили, что будут любить ее так сильно, что она все забудет.

И Катя все забыла. Целый год она провела дома в атмосфере любви и  гармонии, была послушна и весела и стала ежедневным источником счастья для приемных родителей. В пять лет они со спокойной душой отдали ее в детский сад.

Через какое-то время Катя начала играть в странные игры. Они были связаны со смертью, а иногда и с агрессией. Могла без причины наброситься на других детей, подбежать и укусить воспитательницу. Часто пряталась и просила ее похоронить. Со временем начала делать то же самое дома.

Надя с Андреем были в ужасе. Воспитатели жаловались, родители других детей требовали забрать Катю из детского сада. Надя пыталась разговаривать с дочерью, старалась разобраться, что не так. Но Катя говорила, что все хорошо, и не понимала, что не так с ее играми. Потом воспитатели потребовали отвести девочку к психиатру, иначе выгонят из  детского сада.

Надя сдалась и решила вернуть Катю в детский дом

Психиатр сказал, что Катя больна, и поставил ей страшный диагноз. Родители не могли в это поверить, но, сравнивая поведение своих кровных детей с Катиным, понимали, что, наверное, врач прав. Тем временем Катя становилась все более неуправляемой, злилась, что ей не давали играть в  смерть, отказывалась слушаться, все время кричала и плакала. Родители были измотаны, давление в детском саду достигло предела, и они забрали Катю домой. Когда ей исполнилось шесть лет, Надя сдалась, поняла, что не  справляется и не справится никогда. И решила вернуть Катю в детский дом.

Год умирания

Надя и Андрей узнали о ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» на  форуме приемных родителей и из последних сил решили попробовать что-то изменить.

Проведя с Катей несколько занятий и узнав ее предысторию, психологи ресурсного центра предположили, что дело может быть не только в  заболевании, но и в трагическом прошлом ребенка. Ненормальное поведение нормально в ненормальной ситуации, как говорят психологи. У Кати начались индивидуальные занятия, где можно было играть в любые игры.

Тему игры задавала Катя. Она пряталась в домике, а психолог должен был нападать. Катя отбивалась, но безуспешно, и в итоге ее убивали. Катя умирала, а психолог, по Катиному сюжету, должен был рыдать над ней минут десять. Девочка требовала точности эмоций, безутешного горя и  настоящих слез. Потом в игре случалось чудо, приходила какая-то игрушка-врач и оживляла девочку, а психолог очень этому радовался.

После часа такой игры специалист выходит из комнаты без сил, потому что в игре психолог все равно переживает настоящие эмоции. А тут каждый раз приходилось проживать смерть, скорбь и воскрешение.

«В этой игре девочка как бы задавала вопросы: «А нужна ли я здесь? А  будет ли кто-то переживать, если меня не будет? А кому я нужна? И зачем мне жить?» — объясняют психологи ресурсного центра. — В процессе игры Катя проживала свою травму. Мы не знаем, видела ли она убийство или нет, и, возможно, никогда не узнаем. Но даже если не видела, мы знаем, что это была неблагополучная семья, и можно только догадываться, с чем ребенку приходилось там сталкиваться».

Целый год Катя играла в ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» в  одну и ту же игру. Зато перестала умирать в других местах. А потом перестала и на психологических занятиях. Она прожила свою травму. Очень важно именно прожить, а не отодвинуть и не забыть. «Даже если все хорошо в приемной семье, ребенку необходимо время, чтобы напитаться чувством безопасности, — говорит Лилия Пушкова, детский психолог фонда. — И если через какое-то время спокойной жизни в семье его отдают в детский сад, у  ребенка может случиться флэшбэк. Его отбрасывает назад в травму, в  детский дом, где тоже была детская группа. А воспитатели об этом ничего не знают. И ребенок, находясь снова в состоянии травмы, начинает пользоваться способами, которые срабатывали тогда. Даже если он уже наработал в себе новую, нормальную манеру поведения. И вот тут нужна работа специалистов. Многие родители считают, что главное любовь, и она все победит. Но, как правило, этого недостаточно. И тут хорошо, если появляемся мы».

Полторы комнаты

Но в историях других семей психологи ресурсного центра могут и не появиться. Сегодня очередь в ресурсном центре фонда «Здесь и сейчас» на  первичную диагностику ребенка — месяц. Потому что в распоряжении центра всего две игровые комнаты, одну из которых они делят с другими благотворительными организациями. В штате всего восемь сотрудников. На  большее не хватает денег. Если бы хватало, можно было бы принимать детей и их родителей сразу, как только они обращаются. Потому что за месяц последняя капля может переполнить чашу терпения, и измученные родители вернут трудного ребенка в детский дом.

Здесь у нас можно быть любым – плохим, агрессивным, непослушным

Некоторые родители пытаются уговорить психологов, если нет помещения, заниматься с детьми дома. Но дома заниматься нельзя. «Важную роль играет именно терапевтическая среда, которую психологи воссоздают в  своей игровой комнате, и которой нет ни в детском саду, ни в школе, ни  даже дома. Ее и не должно быть там, — объясняет психолог фонда Елена Кандыбина. — Если на ребенка накатывает агрессия, и он чувствует необходимость защищаться, значит, он будет играть в агрессивные игры, где он будет то нападать, то отбиваться и как-то спасаться. Очень важно, чтобы работа с травмой проходила в безопасном месте, которое обособлено от его обычной жизни. Куда можно прийти и откуда можно уйти. Здесь у  нас можно быть любым — плохим, агрессивным, непослушным».

Если у ребенка травма, то сюжет игры он задает сам, и психологи фонда следуют за ним и по игре стараются понять, что с ним было, и что он  переживает. Травма всегда вылезет в игре, если ребенок находится в  обстановке доверия. «Она всегда зовет, она мешает, она требует решения и  облегчения, а здесь мы создаем для этого благодатную среду, — говорит Лилия Пушкова. — Если травму не проработать и не пережить, то она вытесняется, но потом в нее все равно бросает, причем неконтролируемо». На самом деле так происходит со всеми нами.

Если мы что-то не пережили, то на нас накатывает состояние, когда все вроде хорошо, и причин нет, а все равно резко становится плохо. И это со взрослыми, здоровыми людьми. А маленький ребенок, у которого нет и не должно быть рефлексии, испытывает то же, но только не понимает, что с  ним происходит. На него накатывают гнев, страх, агрессия, и он выражает их на окружающих, которые ни в чем не виноваты. «И воспитатель не может с  ним договориться. Ребенок то хорошо себя ведет, то внезапно становится бешеным и неконтролируемым. И что запускает этот процесс — никто не  знает и не узнает. Может, увидел похожую игрушку на ту, что была в  детдоме, может, услышал похожий голос или запах», — объясняет Лилия.

Кроме того, иногда травма ребенка накладывается на травму родителя. Например, он проявляет агрессию, а у родителя повышенный страх перед криком. И вместо того чтобы спокойно разобраться, что происходит с  ребенком, мама начинает сама впадать в истерику и кричать. Может, на нее в детстве кричали ее родители. Ребенок не находит выхода своему гневу и  понимания, мама тоже. В фонде «Здесь и сейчас» психологи работают как с  родителями, так и с детьми. Но чтобы находить время на всех, нужны деньги. Чтобы у психолога по работе с родителями было не по семь встреч с  родителями в день, а хотя бы по три. Чтобы можно было не только  записать, что было в этот раз на встрече, но и пообедать. И чтобы детских психологов было несколько, и можно было провести не две первичных диагностики трудного поведения в неделю, а хотя бы десять. Чтобы за месяц ожидания ребенок не оказался снова в детском доме.

Помогая каждому такому ребенку, фонд «Здесь и сейчас» помогает всем. Родителям, которые доведены до отчаяния и чувствуют свое бессилие. Другим детям, которые имеют право спокойно учиться и не бояться, что кто-то в классе их побьет или покусает. Учителям и воспитателям, которые не знают, как обуздать и контролировать непредсказуемого ученика. Другим родителям, которые будут спокойны, что их дети не придут из школы побитыми и покусанными. Или похороненными в сугробе.

Помочь фонду просто, а главное, это можно сделать здесь и сейчас. Вы  можете оформить небольшое, но ежемесячное пожертвование, используя простую форму ниже.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире