mberg

Михаил Берг

19 мая 2014

F
19 мая 2014

О русофобии

Русских не любят. Хотя, с другой стороны, а кого любят? Немцев не любят во всей Европе. Не забыли, не простили, сделали вид, что притерпелись. Притерпелись, но не все.

Помню, разговаривал за рюмкой с А. М. Панченко (еще один умница «из хохлов»), зашла речь о том, что я еду в Германию на какую-то конференцию. Не помню, как Панченко охарактеризовал Германию и немцев — нелестно, наверное. А когда я с некоторым педалируемым удивлением спросил (и так было ясно): что так? Он вдруг всхлипнул, издал какой-то странный носовой звук и со слезами в голосе по-детски ответил: «Они папу моего убили». Я, честно говоря, вздрогнул и поежился. Речь шла о событиях более чем полувековой давности, я сам уже не юноша архивный, Александр Михайлович был хорошо пожившим человеком, но простить немцам, что его отец когда-то погиб на войне с немцами, он, получается, не мог. Хотя и юродивых он неслучайно изучал и описывал, игровой был человек.

Но я о русофобии. Конечно, русских не любят, а в качестве первого ответа на вопрос «почему?» — приведу одну короткую цитату. Вы будете удивлены, но это цитата из разговора Путина, тогда исполняющего обязанности президента России, с корреспондентами, потом, на основе этого интервью, создавшими первую рекламную книжку о Путине «От первого лица». Но в тот момент в моде была толерантность, Европейский Дом и гуманистические ценности, они и рекламировались.

— А ввод войск Варшавского Договора в 56-м в Венгрию и 68-м в Чехословакию тоже был крупномасштабной ошибкой?
— Вы забыли, что и в Германии в 53-м мы применили силу. Это были крупные ошибки, на мой взгляд. И та русофобия, которую мы имеем сегодня в Восточной Европе, это как раз плоды тех ошибок.


Я не буду говорить банальности — мол, 15 лет назад это был другой человек (все равно гусеница-куколка-бабочка-жаба); только отмечу, что его объяснение причин русофобии в Европе вполне приемлемо. Не надо делать зло другим, не надо применять силу по зову правительства и сердца, и вас будут любить, как исландцев. Русских (здесь Путин прав) не любили и не любят вследствие оставленной ими исторической памяти — за имперскую жестокость; за культурный код, в соответствии с которым, кто сильнее, тот и прав (одни ли они такие?); за хамство, которое является неловкой попыткой непринужденно преодолеть правила вежливости, которые вечно стесняют. Как, впрочем, и остальные правила. Конечно, это не отменяет присущую другим русским (или этим же, но уже по отношению к другим или просто в иную минуту) доброту, отзывчивость и милосердие, ну весь мифологический набор. Однако репутация есть репутация. Конечно, можно вполне справедливо отметить, что один непонятно кем проводимый опрос (да пусть их будет сорок тысяч братьев), ничего не объясняет и не решает. Мало ли на свете русофобов!

Вообще пытаться найти какие-то особые черты, присущие тем или иным нациям (вспомним Б. Андерсона, который считал нацию воображаемым сообществом), достаточно бесполезная работа: во время войны многие проявляют жестокость; война, как экстремальные социальные обстоятельства, стимулирует, в общем-то, одинаковые и довольно-таки отвратные рефлексы.

Однако желание упростить, взвалить ответственность на человеческую (генетическую) природу за злобу и жестокость, имеющие, на самом деле, социальную структуру; редуцировать этот слишком сложный мир к его плоскому, но понятному макету, соблазняло и соблазняет многих исследователей. Так, например, буревестник революции, Максим Горький, полагал, что русским присущ особый вид садистической жестокости, о чем сказал в знаменитом эссе о русском крестьянстве:

Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни.

В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют.


Горький полагал ответственным за казавшиеся ему уникальными качества православие, с его недоверием к мирской жизни, и полагал, что «на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях». Даже мне, атеисту, это сближение не кажется очевидным.

Но обидеться на свой народ — частое и далеко не только русским присущее качество. Иногда раздражение на ближних, больных глупостью и спесью, столь велико, а разочарование в своей стране столь глубоко и основательно, что хочется самых простых ответов на сложные вопросы, хочется ужасом отпугнуть ужас:

Как сладостно отчизну ненавидеть,
И жадно ждать ее уничтоженья,
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу возрожденья!


Не только Горький или Печерин полагали, что русской культуре свойственно удивительное (или большее, чем у других) неуважением к личности, стихийный анархизм, как мы бы сказали сегодня — асоциальность. Амальрик остроумно заметил, что «культ личности» в русской истории парадоксально обозначает период невиданного (даже по русским меркам, более широким, чем у других: широк русский человек) унижения человеческого достоинства. И отмечает две характерные (с его точки зрения) черты русского социума: неуважение к человеку и обожествление силы, особенно физической, хотя и всякой другой тоже:

Русскому народу, в силу ли его исторических традиций или еще чего-либо, почти совершенно непонятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы — и связанной с этим ответственности. Даже в идее прагматической свободы средний русский человек увидит не возможность для себя хорошо устроиться в жизни, а опасность, что какой-то ловкий человек хорошо устроится за его счет. Само слово «свобода» понимается большинством народа как синоним слова «беспорядок», как возможность безнаказанного свершения каких-то антиобщественных и опасных поступков. Что касается уважения прав человеческой личности как таковой, то это вызовет просто недоумение. Уважать можно силу, власть, наконец, даже ум или образование, но что человеческая личность сама по себе представляет какую-то ценность — это дико для народного сознания.

Кто только не ходил у нас в русофобах! Последнее время Рунет полон фальшивых и искаженных цитат Маркса и Энгельса, требовавших якобы уничтожить славян как раковую опухоль Европы, называвших русских — контрреволюционной нацией (не надо путать источники), утверждавших, что у Европы только одна альтернатива: либо подчиниться варварскому игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию. Слышите гул панславизма?

Понятно, что не было у основоположников марксизма расовой, шовинистической нетерпимости, а если и была ненависть, то к «николаевской России», к «жандарму Европы». И даже там, где Маркс (действительно не любивший народников, но с восхищением принявший первых народовольцев) эмоционален, публицистичен, он все равно остается в границах социально-культурологического анализа (позволю себе привести наиболее известную и критическую цитату Маркса о России из работы «Разоблачение дипломатической истории XVIII века»):

Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала virtuoso в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира… Так же, как она поступила с Золотой Ордой, Россия теперь ведет дело с Западом. Чтобы стать господином над монголами, Московия должна была татаризоваться. Чтобы стать господином над Западом, она должна цивилизоваться… оставаясь рабом, т.е. придав русским тот внешний налет цивилизации, который бы подготовил их к восприятию техники западных народов, не заражая их идеями последних.

Кстати говоря, в последней фразе Маркс предлагает формулу, предвосхищающую более поздние попытки объяснения периодически возникающего в России спазматического желания соединиться с Западом, позаимствовав или просто украв его технические достижения, отвергая при этом сопряженные с ними западные идеи гуманитарного толка. Но не будем повторяться.

Цитат, почитаемых русофобскими (сам термин придумал Тютчев, противопоставляя его модной тогда идее «панславизма»), полно у товарищей Тютчева по перу — здесь чемпионы Салтыков-Щедрин и Чехов, знатные русофобы, чего стоит ремарка последнего: «Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения, что же национально, то уже не наука». Критичен и въедлив был Лесков, куда глубже Горького понявший и изобразивший русского человека пореформенной поры; Бунин со своей деревней; Островский со своими купцами; да и кто из русских классиков в тяжелую минуту не клял на чем свет стоит проклятую Россию, да и себя, что родился именно здесь! Есть за что клясть, есть за что ненавидеть и третировать! Понятно, что эта традиция жирно прочерчена в культуре, а что касается современных русофобов, есть среди них очень даже умные и изобретательные, есть же вполне рутинные и пафосные.

Понятно, что весь мой поверхностный экскурс предпринят только ввиду последних событий: аннексии Крыма и ползучей братской экспроприации Украины, настолько воодушевивших большинство российского общества, что русофобия всех остальных, кому чужды русские патриотические игры и имперская жестокая сладость, тоже достигла новых вершин. Последнее время русофобия поражает в основном братьев-православных: сначала эмоциональных и музыкальных грузин, теперь братьев по музе, по судьбам — украинцев.

Рационально ли негодование или только психологично? Влияет ли, иначе говоря, национальная ненависть на тех, против кого направлена? Разочарую справедливо негодующих и призывающих божью кару на головы великодержавной сволоты: не влияет никак. Я и приводил наиболее характерные примеры критики русского и России, чтобы доказать: как бы не гудел в крови градус негодования (справедливого, подчас), как бы не был точен и язвителен ум — попытка найти, акцентировать национальную ущербность не приносит никакого результата, даже если ущербность явлена, зафиксирована и соответствующим образом отрефлексирована.

Легче и разумнее, скажем это вздохнув и покачав головой, менять социальные обстоятельства, формирующие те или иные черты, интерпретируемые как национальные.

Но, конечно, «легче» — это я сказал, это я сказанул, это я влево напахал: «легче»! Найди что-нибудь труднее, идиот, и тогда продолжим!

Оригинал 

Последнее время стало хорошим тоном сравнивать русских и украинцев в их реакциях на авторитарное государство, решившее-таки лишить их остатков свободы. Некоторые, как Белковский, полагают, что украинцы – те же русские, только лучшая и наиболее мобильная их часть. Понятно, географическое положение (как и более комплементарные по отношению к человеку размеры страны — Усков) определило фундаментальное влияние, но в настоящий момент важны не причины, а следствия. Украинцы оказались более свободолюбивыми, энергичными, нетерпимыми к оскорблениям, более, если говорить уже совсем простыми словами, склонными к демократии в греческом, первоначальном понимании этого слова. Поэтому, быть может, нижеследующая цитата, не покажется слишком далекой и отвлеченной: «Вероятно, вам еще никогда не приходилось задумываться о том,  <…> они во всем несхожи с вами. Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществляют свои планы. Вы же, напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях. А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода. Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то приобрести, вы же опасаетесь потерять то, что у вас есть. (Фукидид, История. I. 70. 1-6).

Понятно, что сравнение украинцев с жителями Афин, а русских со спартанцами – более чем условное, хотя в кадре тоже близкие родственники; но в самом противопоставлении есть рациональное зерно: никто не знает, окажется ли протест украинцев удачным и принципиально меняющим историю. Но том, что на кону не только история Украины, но и история России, согласны, кажется, многие.

Оригинал

Кратко говоря, потому что они правые. И этим отличаются от интеллектуалов (интеллигенции) других стран, которые по преимуществу левые. Конечно, можно быть и правым либералом аля Латынина или Ходорковский (и еще 124 имени, для округлости – почти все статусные либералы), не испытывать сочувствия к тем, кто потерпел или терпит социальную неудачу, кто не принял участия в дележке приватизационного пирога, или не обслуживал их (новорусских собственников, бывшую советскую номенклатуру) в 90-х. Можно презирать проигравших и ничего не получивших нищебродов, которые поддерживают Путина за то, что Путин поддерживает их. Сам плоть от плоти и кровь от крови – нищая, убогая, хромая на головку Россия, которую Путин, конечно, дурит и наябывает, но при этом прикармливает сухим вонючим кормом как аквариумных гуппи. Да, эта часть России (это алчущее чужой боли большинство) поражено взрывной комбинацией комплексов неполноценности и превосходства, они основа будущего нацизма, если не наступившего, то высунувшегося из воды по пояс. Но отсутствие сочувствия к слабым, к тем, кто хуже образован, не так умен, не имеет интеллигентских традиций в семье (не имеет социального капитала с рождения) — это отличительная черта российских правых либералов, и прийти к власти в России им не суждено. В лучшем случае им опять предложат роль интеллектуальной обслуги господствующей прослойки, когда она, эта прослойка, решит разыграть либеральную карту, но, чтобы победить в политической борьбе, надо вернуть себе кондовые черты русской интеллигенции: униженных и оскорбленных перестать держать за неисправимых лузеров.  Ну и, конечно, поменять деньги и социокультурный долг местами.

Оригинал

То, что Ходорковский – символ, понять легче, чем понять, что именно он символизирует. За десять лет путинской тюрьмы из реального Ходорковского почти все биографические подробности выветрились, таковы естественные последствия примененной к нему системной жестокости – и остались только громокипящие символы, которые каждый прочитывает по-своему, в меру своего неприятия режима. Для многих Ходорковский — символ несправедливости угрюмого азиатского российского государства, несправедливости разряда Медного всадника, что навалилась на маленького (по сравнению с системой) человека, в этот раз устоявшего и выскользнувшего из ее железных объятий почти целым. Этот символ потому и ценный, что редкий.

Мало кому удается попасть системе русского государства на зуб и остаться пусть немного помятым, но живым. Поэтому те, кто сегодня – в день торжества — пытается десакрализовать этот символ, напоминая об анамнезе в виде райкома комсомола, ловкости при приватизации, вездесущего пятого пункта, жесткого требовательного характера и оставленного на обеденном блюде Платоне Лебедеве, — кажутся злопыхателями и человеконенавистниками. Россия, ненавидящая Путина, празднует день победы частного над общим, человеческого над государственным, невозможного над регулярным, Давида над Голиафом. И Россия неПутина имеет на это право. Уже завтра, ну – послезавтра, она начнет привыкать к новой роли Ходорковского – не узника, а изгнанника, разбираться в подробностях путинской спецоперации (которая, конечно, куда хитрее, чем кажется сегодня), подсчитывать потери и оценивать роль старушки-Европы, которая все 10 лет исправно сотрудничала с ворами, укравшими ЮКОС, а сегодня предстает (и действительно является) счастливым посредником в переговорах между кровожадным Путиным и бедным чиновником, у которого стибрили шинель.

Сегодня мы прощаемся с Ходорковским, символизирующим преодоленную несправедливость и жестокость путинского государства, но не говорим: здравствуй, реальность, давно о тебе не было слышно. Любить мы умеем только красноречивые символы, поэтому здравствуй, Ходорковский, символ пока не наступившего завтра без Путина.

Оригинал

Яростные споры по поводу второсортного сериала «Оттепель» были прикрытием для жесткого столкновения куда более существенных позиций. Речь, безусловно, шла не о допустимости тех или иных эстетических приемов, и даже не о художественной достоверности красивостей несуществующего времени, а о допустимости конформизма и пределах этой допустимости в культуре и обществе. Под видом кухни кинематографа (совершенно неправдоподобной, о чем в своих интервью сказали, например, Марлен Хуциев и Марк Захаров), нам демонстрировали кухню жизни мажора — сынка высокопоставленных родителей, смакующего свои детские и юношеские воспоминания, перебирающего их перед нами как красноречивые и драгоценные четки. Ничего в этом нет предосудительного, но в том, как остальные мажоры и стеснительные конформисты принялись отстаивать право на свою аристократическую жизнь, наконец-то появилась система. Спасибо, «Оттепели». Увы, Россия кастовая страна — она была такой в советское время, после перестройки, такой остается и сейчас. Люди неравны по праву рождения, и все или почти все в этой феодальной стране принадлежало и принадлежит мажорам. Раньше только это были дети советских чинуш от политики и культуры, а сегодня это великовозрастные оболтусы от бизнеса и путинской корпорации. Именно они главные бенефициары путинского режима, как раньше были бенефициарами совка и его партийных бонз. Нам только кажется, что мы боремся с коррумпированным режимом старых лысых дядек и их толстых старообразных жен — главными смакователями жирных сливок являются их прекрасно одетые и прекрасно выглядящие дети, мажоры, как всегда неплохо образованные и социально ангажированные, которые будут отстаивать свое право на особую жизнь до конца, в том числе при спорах о таких вроде бы символических вещах — как своеобычность сериала «Оттепель». Именно они не хотят сегодня разговора о конформизме их советских родителей, их собственном конформизме, и потому конформизм как таковой истолковывают как вид эстетического и психологического эксперимента. Потому на самом деле и путинским казнокрадам до лампочки Ильича как живут другие от зарплаты до зарплаты, т.к. это никогда не интересовало мажоров — наследников счастливо (бесчестно) полученных состояний, жестоких и инфантильных, как сама корявая русская жизнь.

Предлагаю сыграть в игру: после скоропостижного разочарования в Навальном Бориса Акунина и Сергея Пархоменко, кто будет следующим, промолчит ли Виктор Шендерович и Евгения Альбац, что теперь делать другим видным друзьям Навального из числа либералов? Не знаю, как вам, но мне все это напомнило то, как в начале перестройки начали каяться статусные совки и члены Союза писателей: мол, не знал всех подробностей преступлений советского режима, а как только узнал, то сразу и побежал с заявой на выход: я не с ними, я с вами. Не знать то, что всем известно и что на самом деле не скрывается, вроде национализма Навального, это все секрет Полишинеля-Леца. Мне не за Навального, о котором писал достаточно, обидно; я опасаюсь за чистоту и стройность рядов нашего витринного либерализма (а другого — по крайней мере на виду — вроде нет), за удивительную способность увлекаться и разочаровываться по мановению руки случая, за инфантильность, странную в исполнении серьезных многоопытных мужей. Мне только кажется, что это как бы крах? Крах более чем странного союза русского дремучего национализма с еврейским очкастым либерализмом? Которой был столь же естественным как трепетная лань в одной упряжке с хмурым хромым конягой? И что теперь — как говорили когда-то: надо менять воду в аквариуме. Лучше вместе с рыбками, если только новые рыбки есть в запасе. Но в том-то и дело, что у меня для вас новых либералов нет. Это националиста можно быстро сделать из зеленого юнца всего за пару обид, процесс созревания либерала любой национальности — требует времени и терпения. А у нашего общества давно нет ни первого, ни второго.

https://www.facebook.com/michael.berg.965/posts/679952578695094

Исторический детерминизм особенно привлекает тех, для кого случай — лишь ошибка зрения наблюдателя. Случайного в истории не бывает, полагают они: если смотреть на мир как на преднамеренное творение, случай все равно оборачивается закономерностью. Для нас, наблюдающих историю последних десятилетий России, эти рассуждения почти лишены теоретического занудства. Трудно не согласиться, что в российской истории, в том числе начавшейся после перестройки, слишком много и огорчительного, и такого, что уже происходило (и не раз) на российских просторах. И наше разочарование (в чем — и так понятно, не стоит тут вдаваться в подробности) слишком легко объяснить неким черным роком, который вместе с совиными крылами витает над Россией и не дает ей простора для обретения, я бы сказал, нормальности, хотя и понимаю, насколько эта «нормальность» субъективна.

Но я о другом. Я о детерминизме. Есть ли разница в том, как смотрят на историю люди религиозные, которым, казалось бы, исторический детерминизм должен быть близок, и нерелигиозные, опирающиеся лишь на свои знания и интеллект? Как ни странно — не обязательно. То есть понятно, что есть и совсем наивные наблюдатели, которым и цунами в Японии — знак недовольства творца, но уровень (даже не знаю чего — самосознания, культурной вменяемости, опыта, просто ума или зоркости) сказывается и здесь; о чем и будет мой рассказ.

Так получилось, что я был одним из последних, кому Дмитрий Сергеевич Лихачев незадолго до смерти дал обширное, пространное интервью. Он был слаб по возрасту, но совершенно отчетлив и, я бы сказал, интеллектуально непреклонен, справив недавно свое 92-летие. Я тогда работал на радио «Свобода» и делал передачу о делах Бахтина, Мейера и самого юного Дмитрия Лихачева, кстати говоря, загремевшего в лагеря после доклада о старой орфографии, которую двадцатиоднолетний исследователь назвал «попранной и искаженной врагом Церкви Христовой и народа российского». Звучит грозно и почти в духе Шифаревича или позднего Солженицына, но чего не скажешь в юношеском неофитском запале.

Так или иначе, Лихачев был осужден и получил 5 лет концлагерей, его родители хлопотали о сокращении срока, естественно, полагая его несправедливым (мальчик в кругу друзей прочитал доклад об орфографии), но срок сокращен не был, что на самом деле Лихачева и спасло. Так выходило, что если бы ему срок скостили до 3 лет (чего и добивались его родители), то освободившийся Лихачев угодил бы как раз в разгар следующей кампании против «врагов народа» и, несомненно, быстро вернулся бы в лагерь. А так ему удалось выжить, попасть в промежуток, затеряться, посчитать (в отличие от Шаламова), что лагерь был школой жизни (как и уникальные люди, которых он встретил там) и даже написать в заключении первую научную работу о карточных играх.

Но желающие прочесть текст передачи смогут это сделать сами, я же хочу рассказать о своем последнем вопросе Лихачеву и о том, что ему предшествовало. И что в передачу вошло не полностью. Но сначала об исторической ретроспективе. Конец 1998-го, только что разразился экономический кризис, Путин уже появился на горизонте, но он лишь директор ФСБ. Россия, как пишут в плохих статьях, выбирает будущее. И я после долгого разговора про историю, про жизнь 70-летней давности и Лихачева той поры задаю последний вопрос: а что вы, Дмитрий Сергеевич, думаете об исторических перспективах России? Что нас ожидает, на ваш взгляд? Еще больший мрак или радостный рассвет? На что Лихачев с какой-то молодой готовностью отвечает: может быть по-разному. Может быть плохо. А может и нет — все зависит от случая. Так как мы разговаривали втроем, то наша собеседница, человек верующий, не очень, очевидно, довольная этим ответом, как бы подсказывает Лихачеву свою версию, корректируя его слова: «Как Бог даст, да, Дмитрий Сергеевич?» На что Лихачев неожиданно просто отвечает: нет, Бог здесь ни при чем. Все дело в случае. «Я верю в случай, я не верю в законы истории как непреложные. То есть законы действуют, а историческая жизнь идет сама по себе, и туда врывается иногда случай, случайности и так далее. Этого нельзя не видеть, надо быть очень зашоренным человеком, чтобы не видеть роль случая. И от случая сейчас очень многое может зависеть. Сейчас невозможно предсказать будущее наше, потому что оно все незакономерно, законы есть, но на них история не обращает внимания. Сколько было случаев, ну, вот хотя бы то, что я получил пять лет, а не три года, о которых хлопотали мои родители. Если бы родители добились того, что мне бы дали три года, а не пять лет, меня бы уже не было, я был бы уже где-то в ссылке, в ужасных условиях, подвергся бы второму аресту и так далее. Чистый случай».

Я, надо сказать, был удивлен: меня заранее предупреждали, чтобы я был осторожен с религиозными чувствами Лихачева, да я и сам знал, что он человек православный. Поэтому, наверное, ожидал совершенно другого ответа на свой более чем дежурный вопрос, хотя мои ожидания, скорее, характеристика меня, а не Лихачева. Так или иначе, он ответил: случай, ничего не предопределено, может быть что угодно.

Теперь, спустя 15 лет после этого интервью, мы имеем возможность куда отчетливее представить себе этот случай, потому что у него есть имя, и вы все, как говорится, это имя знаете. Но я хочу сказать о другом: что Лихачев, с высоты своего возраста и своего трудно повторимого опыта, не считал, как считаем сегодня мы, что Путин был предопределен. Что Россия, униженная неудачей перестройки, тем, что она неожиданно для себя оказалась последней в цивилизационной очереди, искала отмщения, реабилитации и нашла их в лице Путина, активировавшего, как выяснилось, самые худшие свойства российского общества — зависть к более успешным, ненависть к Западу, ксенофобию по отношению к чужим, жестокость к слабым, потворство рабскому ошейнику, зоологический патриотизм.

Однако Лихачев не считал этот вариант предопределением, а полагал Путина и его приход (который Лихачев, надо сказать, застал) игрой случая. Но что же могло быть иным, задаем мы сегодня себе этот непростой вопрос? Если не Путин, то что? Могло ли не быть реваншистского фундаменталистского мракобесия, попытки отгородитья от мира, опоры на самые слабые стороны российского общества в виде его имперского комплекса и самовозвеличивающего национализма? Могло, был уверен Лихачев; хотя наш взгляд сегодня, так сказать, затуманен грубой реальностью уже свершившейся истории и перфекционизм вроде бы неуместен. Как банально говорят в таких случаях, история не знает сослагательного наклонения. Хотя поздний Лотман писал о неосуществленных сценариях истории, что они проживаются, осуществляются в сознании даже тогда, когда сама история выбирает другой вариант. Вот я на протяжении этих 15 лет нет-нет, да и вспомню о «случае Лихачева»: мог ли он быть, могло ли все сложиться иначе, может ли все оказаться лучше, чем кажется сегодня? И, честно говоря, уже не знаю ответа.

Оригинал

21 октября 2013

Здравствуй, фашизм

Надежда Яковлевна Мандельштам полвека назад была уверена, что погромы в Москве невозможны. Мол, в отличие от матери городов русских Киева или славного города Кишинева здесь всегда найдется какая-нибудь сварливая и невоздержанная на язык, чуть-чуть пьяненькая тетя Маша с Покровки, которая спугнет в последний момент погромщиков трехрядным солдатским матом. Закричит на них страшно и замахнется тряпкой. То есть реинкарнация русского духа в женском простонародном обличии станет на пути черного дела и не даст ему осуществится. Что же случилось за полвека с русским человеком, что предсказание вдовы поэта обветшало, прохудилось, не соответствует действительности? Чего нет — Покровки, тети Маши, прежнего русского духа в женском обличии? Или погромщик после путинского телевидения пошел такой ядреный, что его не спугнешь истеричными женскими воплями и старомодным потным матом? Или теперь и тетя Маша с Покровки, раздосадованная «черным зверьем из Бирюлева», готова ободряюще улюлюкать или аплодировать погромщикам? Слиняла как-то тетя Маша — нет теперь защиты инородцам — слиняла за период гласности и ускорения, перестройку, ельцинскую либерализацию, путинскую мракобесную эпоху. Раз, и нет никакой защиты человеку. А погром есть, или это не погром?

Оригинал
05 сентября 2013

Стыдно, господа

Я, конечно, так и знал, что разговоры про засилье нелегальных мигрантов и необходимость борьбы с ними (совершенно надуманная проблема)– есть лишь неловко закамуфлированная исламофобия. Я не сомневался, что необходимость поддерживать Навального (с его националистическими и ксенофобскими комплексами) повлияет на его сторонников. И она повлияла.

Сначала ксенофобские нотки стали проскальзывать у его главной благожелательницы Евгении Альбац, озаботившейся проблемой «несовпадения ценностей между теми, кто традиционно живет в средней полосе России, в том числе, прежде всего, в Москве и в Санкт-Петербурге, и тех, кто к нам приезжает из Средней Азии и Закавказья. Это и те, кто приезжает к нам и в том числе из республик России, из территорий России, таких как Дагестан и Чечня». Потом Артемий Троицкий, не менее жаркий сторонник Навального, заявил, что арабские страны – сплошной мрак: «если где-нибудь там, в Латинской Америке, Европе, где-то даже в Юго-Восточной Азии есть как бы хорошие, есть плохие, а вот в этом ареале одна какая-то беспросветная, тоскливая гадость: сунниты, шииты, ваххабиты, салафиты, и «все хуже». Закончив совсем мракобесным утверждением, что если москвичи не придут голосовать за Навального, то они заслуживают того, чтобы их жизнь превратились «труху под ногами мусульман и китайцев». А? Красиво? Так и следует говорить наследникам русской гуманитарной традиции?

Но, конечно, наиболее рачехлился Антон Носик, который сначала заявил, что «до сих пор сирийцам прекрасно удавалось убивать друг друга без посторонней помощи — им в этом не нужно ни помогать, ни мешать». А когда Гарри Каспаров справедливо одернул его, Носик показал, что такое израильский национализм без сдерживающих начал. А имею в виду не националистические оскорбления Каспарова, хотя и это представляет собой невиданное на наглости хамство, а хотя бы этот пассаж: «Для меня Сирия — это вражеская территория, и чем им там хуже, тем нам лучше. Я — гордый еврей, и мне нет никаких причин делить сирийцев на «хороших» ваххабитов и «плохих» алавитов. Они мне все в одинаковой степени враждебное зверьё. Пусть убивают друг друга на здоровье, лишь бы эта гражданская война не оставляла им денег на финансирование терактов «Хизбаллы», ХАМАСа и прочих сателлитов режима Асада. Чем дольше длится эта патовая ситуация с гражданской войной, тем лучше для Израиля».

Это что такое? Это такой вариант русско-еврейского гуманизма? Это новая версия националистического либерализма? Или это то, что я думаю, — мерзкий человеконенавистнический шовинизм, который ни в одной цивилизованной стране не остался бы без ответа? Я сейчас обращаюсь не к путинским держимордам, а к либералам, поддерживающим Навального, русским по духу, но евреям по национальности? Где ваши опровержения? Где ваш отпор наглому националистическому бреду? Или мы тоже начнем с противодействия мигрантам (подло подразумевая под ними азиатов и мусульман), а закончим радостью по поводу того, что люди убивают друг друга? Стыдно, господа.

Оригинал
Интересно, Алексей Навальный, обратившийся к правительству России с призывом потребовать от Америки не применять оружие против Башара Асада, собирается вместе с правительствами Сирии и России разделять ответственность за применение первыми оружия массового поражения, а со вторыми – за снабжение их оружием и политическое прикрытие? Или Алексей Навальный полагает, что ура-патриотизм и великодержавие – это безобидные приемы предвыборной кампании?

Так же мне интересно, как теперь поступят представители либеральной общественности, которые поддерживали и (очевидно) поддерживают молодого яркого оппозиционера, у которого с властями, по крайней мере, во внешней политике (вполне имперской и великодержавной) нет расхождений? Русская интеллигенция теперь тоже за право авторитарных правителей посыпать головы подданных бомбами с химическим зарядом?

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире