marinaahmedova

Марина Ахмедова

08 февраля 2017

F
08 февраля 2017

Парк Наш

Настало время, когда я готова выразить признательность главе республики Дагестан. Вот буквально сегодня он в очередной раз поменял решение. Еще вчера планировал строить музей «Россия – моя история» в махачкалинском парке Ленинского Комсомола, а сегодня – уже нет. Верней, то – даже не музей, а целый комплекс мультимедийных экспозиций, отражающие особо яркие моменты в истории России.

Проект – федеральный, то есть имеется план построить такие же комплексы в еще девяти регионах России. Сам президент страны патронирует его. Об этом с особым почтением заявляет глава республики Дагестан Рамазан Абдулатипов и в прессе, и в свои соцсетях. Гордость звучит в его словах – Махачкала станет первым городом, в котором появится такой музей.

«Для рассмотрения в Москву было отправлено шесть разных участков, расположенных в центральной части города, — сообщила пресс-служба мэрии Махачкалы. – Местом реализации, по решению руководителей проекта в Москве, был определен парк Ленинского комсомола». Дальше – «…постановлением правительства республики Дагестан от 15 ноября 2016 года было постановлено создать Дагестанский некоммерческий фонд «Россия – моя история. Город Махачкала», главой республики Рамазаном Абдулатиповым издано распоряжение, которое разрешает предоставить Дагестанскому некоммерческому фонду на срок 49 лет в аренду без проведения торгов находящийся в собственности муниципального образования земельный участок площадью 1,05 га». Стоимость проекта для бюджета – 140 миллионов рублей при софинансировании федерального бюджета.

И радоваться бы Рамазану Гаджимурадовичу – все-таки первый в регионе, все-таки Путин-патрон, софинансирование все ж. Но омрачили его радость рассерженные горожане, которые почему-то не поняли (а, может, им никто не объяснил) – отчего это Москва, а не сами махачкалинцы, решает, быть ли в городе музею или где ему быть. «Музею в парке – нет!». «Музею в парке – да!» — ответила республиканская администрация.

Впрочем, стоит помнить, что Махачкала – это город, в котором бензозаправки вырастают прямо на тротуарах, прилегающих к жилым домам. Город, где по пальцам можно пересчитать деревья. Где на каждом свободном пятачке – магазин, салон красоты или банкетный зал. И сохранился в нем только один зеленый островок – парк Ленинского комсомола. Единственное место, попав в которое, под тень старых деревьев, можно мысленно перенестись в прежнюю Махачкалу, в которой не было спецопераций, росли деревья, каждый клочок земли не продавался, богатые не демонстрировали свое высокомерное превосходство бедным, бедных не было, справедливость не была поругана и выдворена за пределы республики. Каждый житель Махачкалы мог бы связать свою историю с историей парком. Мог бы рассказать, как сбегал сюда после школы, как фотографировался под тем деревом с невестой в свадебном платье, как привел сюда своего первого ребенка, и тот под этими деревьями, по этим дорожкам делал первые шаги. Парк – стар, о нем у людей долгая память. Каждый махачкалинец мог бы рассказать обо всем этом, если бы его спросили. Но он – среднестатистический махачкалинец – столь долго молчал, что и в этот раз было решено его не спрашивать.

А теперь, когда вы знаете, что такое парк, и почему планы строить в нем музей «Россия – моя история» рассердили горожан, пришло время объяснить, и за что нужно выражать признательность Рамазану Абдулатипову. За гражданское общество, которое именно в годы его службы на посту главы республики зародилось и дало о себе знать. Именно его – Абдулатипова решения, не основанные на здравом смысле – сплотили граждан, не только не пересекавшихся друг с другом раньше, но и бывших до того идеологическими противниками. В парке религиозные радикалы объединились с проповедниками светского образа жизни, бизнесмены с художниками, и сказали – #ПаркНаш. Жители близлежащих домов сплотились в патруль, надели зеленые повязки и охраняли каждое дерево своей памяти. Бизнесмен из офиса, расположенного по соседству с парком, сбрасывал в соцсети всю оперативную информацию о происходящем в парке. Горожане, долгое время позволявшие убивать город, растаскивать его по кускам под частный однотипный бизнес, проснулись, гражданское общество подняло голову и произнесло – «Нарушено наше право на благоприятную окружающую среду. Право, гарантированное Конституцией».

 — Сто сорок миллионов! – неслось из соцсетей. – Потратьте их на садики и школы. На разбитые дороги. Дайте деньги сельским музеям! Отремонтируйте историко-архитектурный музей, там множество подлинных экспонатов, и он соберет в себя людей!

Но есть и еще один вопрос. Его не осмелились задать горожане, и поэтому его задаю я – «А зачем городу еще один музей?». Потому что Путин приказал его строить, а руководство Дагестана – республики, день за днем производящей не без помощи правоохранительных органов все больше членов бандподполья, бойцов ИГ (запрещенная в России организация) – боится показаться нелояльным России, отказавшись мультимедийно демонстрировать историю страны в музее? Или же радо освоить сто сорок миллионов?

И вот сегодня Абдулатипов под давлением не здравого смысла, а гражданского общества передумал. Но за годы своей службы он передумывал столь часто, и дал такое количество противоречивых обещаний, что у гражданского общества, за рождение и объединение которого все же следует этого главу республики поблагодарить, уже не осталось к этому правителю ни веры, ни доверия. Рассерженные махачкалинцы, не веря в то, что борьба окончена, призывают все российское гражданское общество поддержать их акцию — #ПаркНаш. И дать этому противостоянию силы перейти в акции – «Сначала помощь бедным, а потом музей», «Сначала ремонт дорог, а потом музей», «Сначала спасение национального наследия, а потом новый музей».

При поддержке Русского ПЕН-центра

Помните, я писала про конный завод в Дагестане? Завод, где разводят ахалтекинцев? Я обращалась к главе республики Рамазану Абдулатипову через блог на «Эхо Москвы» и спрашивала – «А по какой причине закрывают завод?», «Кто дал право вот таким образом решать судьбу государственной организации?» и «Кто решил, что лошади должны погибнуть на мясокомбинате, став консервами на чьем-то столе?». Тогда же заместитель министра сельского хозяйства республики сделал заявление – «Нагло лжет она!». Его поддержало несколько местных журналистов. Последние нервно сообщали – «Развязана информационная кампания против Главы. Некоторые истеричные федеральные журналисты пытаются испортить ему имидж!». О, нет. Я всего лишь пытаюсь спасти благородных существ древней породы. Тем не менее, я сразу же позвонила в республиканское министерство. Мне хотелось узнать – понимает ли чиновник, в данном случае, заместитель министра, что любые высказывания требуется подкреплять доказательной базой? Мне ответила секретарь министра. «Я занята, – сказала она. — Покупаю билет министру на самолет. Мне не до вас». Я попросила ее представиться. «Никак меня не зовут», — ответила та. «Уточните, пожалуйста, у вас нет имени?» — поинтересовалась я. «Да, у меня нет имени», — ответила она. Я положила трубку – что ж, какие могут у меня быть вопросы к человеку, возглавляющему министерство безымянных? Никаких.

Но я вернусь к главе республики. Ведь это ему я писала свое открытое письмо. Он также сделал громкое заявление, растиражированное журналистами – мол, никто завод не продает, не закрывает, а рассказы о том, что мы собираемся зарезать ахалтекинцев – это все нездоровые фантазии некоторых неадекватных людей. Местные журналисты понеслись на завод со скоростью света, записали телевизионные сюжеты. Жителям республики рассказали – «Наш глава – отвечает за свои слова! Лошади хорошо едят, и никто их не отправляет на убой! А завод будет работать!». На этом вопрос можно было бы счесть исчерпанным. Люди поверили. Люди в республике настолько истосковались по справедливости и столь серьезно их вера в нее подвергалась испытанию в последние годы, что они готовы поверить даже в ее призрак, существующий только в телевизоре.

Пошумев, общественность успокоилась. И вот тут начался следующий этап – завод закрыли. Сотрудников уволили. И если вкратце, то всех нас обманули. Ахалтекинцам приходит конец. Деньги на их содержание не выделяются. Уволенные сотрудники завода, движимые исключительно добротой и состраданием, приходят на завод, кормят и поят лошадей. Лошади худеют. Скоро лошади умрут. Но, видимо, извращенный чиновничий ум следует такой логике – «Я же сказал, что никто не зарежет, вот лошадей и не режут. А если они умрут от голода, то мы тут не при чем. Мы только не резать обещали».

В скором времени завод может быть выкуплен частной фирмой, занимающейся продуктами питания и мясными консервами в частности. Эта сделка была отсрочена из-за нашего с вами внимания – мы подняли шум, и действующие лица притихли, взяли паузу, но, кажется, теперь решили, что хватит ее держать. И знаете, что? Я больше не буду писать Абдулатипову открытых писем по заводу. Я не могу позволить себе посвящать свое эпистолярное творчество человеку, который дважды не сдержал слово. Я полагаю, что именно такая реакция главы и чиновников рисует четкую картину происходящего в республике: слова – это звуки, звуки – это не дела, следовательно, связь между словами и делами неочевидна и необязательна.

Но в том письме я писала – «Когда приедут за ахалтекинцами, я встану рядом с директором завода, и мы не позволим их под нож увезти». И, кажется, время встать рядом с директором завода пришло. На следующей неделе мы едем в Дагестан – я и общественный деятель Алена Попова. Отчеты о нашей поездке вы сможете читать здесь же – в блоге «Эха».

А как, вы думали, происходят спецоперации в Дагестане? Некий жилой объект берется в оцепление сотрудниками правоохранительных органов. Внутри оцепления занимает позиции спецназ. Говорят — в объекте засели боевики. Какие боевики? Как зовут? Сколько лет? Какое у них оружие при себе? Что сделали? И самый главный вопрос — а сделали ли они нечто такое, за что полагается смерть и никакого прощения? Никакого шанса на исправление?

Часто боевики — люди молодые. Максималисты. Ищущие альтернативу несправедливому мироустройству. Бывают, и осозннаные злодеи. Но это еще предстоит проверить следствию и доказать суду. По законам правового государства. А в тот момент, когда некий объект берется в окружение, их вина не является доказанной. Кроме того, я не припомню, чтобы общественности предоставляли четкие неопровержимые доказательства вины убитых во время штурма. Но и общественность никогда в них не нуждалась. Во всяком случае, не демонстрировала признаков нужны. Общественности было достаточно, когда ей объявляли — «ликвидировано такое-то количество» вредоносных людей.

Да, не поспорю — мам и пап звали на место проведения операции. Их заводят в оцепление, и они там стоят, кричат — «Сыночек, выходи! Тебе ничего не будет!». Это факт, так делают. Против факта не попрешь. Но почему-то за все эти годы вышли лишь единицы. А потому, что в смерть им легче выйти, чем в пыточный подвал.

 — Мама, не унижайся, я не выйду! — эти слова при мне кричал восемнадцатилетний боевик из окна.

Потом дом расстреляли и смяли БТРами.

Я, впрочем, и не говорю о том, что они — агнцы на заклании. Но они — люди, молодые люди. И им, по крайней мере, надо дать милосердную возможность повернуть свою жизнь вспять. Тем более, если они — пока не убийцы, а лишь носители опасных идей. Но система раз за разом показывает — никакого милосердия, борба за душу — слишком хлопотное занятие, легче ликвидировать тело. И почему мы удивляемся происшествию в Пскове? Система давно этим занималась. Это не принципиальная разница в том, что занималась она этим на Северном Кавказе. Страна-то одна, и система — одна. И общественность, не обращавшая внимания на методы в Дагестане и в Чечне, сама дала системе затвердеть в своем немилосердном состоянии. А теперь система начала распространять свои методы на прочие территории. Ну так, страна-то — одна.

Год с небольшим назад из Хабаровского края пришла новость – местные власти законодательно одобрили норму, согласно которой бездомных кошек и собак будут «подвергать утилизации» через несколько дней после отлова и помещения в государственный приют. То есть у бездомных животных будет всего несколько дней на то, чтобы случилось чудо – чтобы их забрал из приюта какой-нибудь человек. Но мы-то знаем, что в приютах таких чудес не бывает – животные ждут нового хозяина месяцами, годами, всю жизнь, а тот приходит редко. Ведь в нашей стране не модно брать животных из приюта, туда попадают в основном дворняги, а дворняги, как думают многие, это – недособаки, ничего не стоящие, не являющиеся статусным элементом. По сути, руководство Хабаровского края во главе с губернатором Вячеславом Шпортом подписало приговор бездомным кошкам и собакам. А зоозащитники кричали. Они все время кричат. Но и зоозащитники – тоже не в моде. По мнению многих, а особенно по мнению представителей власти, зоозащитники – это такие странные люди, не от мира сего, которых беспокоит то, что беспокоить нормальных людей не должно и не может. Нормальные люди, по мнению представителей власти, вообще не должны обращать внимания на бездомных кошек и собак. И ведь зоозащитники не просто кричат, они вопят от боли. Ну да, так бывает – когда уничтожают беззащитное живое, тем, кто за этим вынужден наблюдать, осознавая свое бессилие, бывает мучительно больно. Но если бы руководство Хабаровского края во главе с губернатором Шпортом прислушалось к их крикам, то среди прочего услышало бы не только про то, что утилизация – это убийство, а и еще о том, что нельзя приучать человеческое общество к жестокости. Что нельзя подрывать основы добра, на которых, пусть шатко, но общество все же стоит. Пытается устоять. Не надо выбивать из-под людей эту основу, приучая их к тому, что убить собаку или кошку можно. И что это – не убийство. Однако это – самое настоящее убийство. Это – принесение жертвы комфортному существованию человека в городах, где его не будет беспокоить даже вид несчастного брошенного голодного существа, о котором человек, в общем-то должен заботиться хотя бы для того, чтобы продолжать оставаться человеком. И мы, живущие две тысячи лет спустя после пришествия Христа на землю, как правило, очень хорошо знаем, кого обычно приносят в жертву. Так было во всю историю существования человечества. В жертву приносят слабейшего, того, за кем никто не стоит. Того, за которого никто не будет мстить. Действительно, а кто отомстит за утилизованную по закону кошку или собаку?

И в это самое время сверху вниз все объемней и все чаще спускаются разговоры о христианстве, а представители власти стараются активно демонстрировать внешние признаки православия. Впрочем, не вспоминая, что когда-то на землю приходил тот самый Христос, и, умерев добровольно на кресте, отменил своей жертвой любую другую кровавую жертву. Еще две тысячи лет назад он сказал – «Жертве – нет». И, кажется, зоозащитники его услышали, а чиновники – нет. Так вот зоозащитники, не приемлющие никаких кровавых жертв вообще, к христианству гораздо ближе. И становятся еще ближе, когда кричат от боли, бессильно наблюдая за убийством тех, кого они любят. И ведь христианство – оно всецело про любовь. Но, кажется, Христос для представителей власти – совсем не авторитет.

Новость о живодерках, выкалывавших глаза щенкам и котятам, истязавших кошек и собак, резавших их, коловших, вспарывавших на живую, тоже пришла из Хабаровска. И в этом не стоит искать совпадений. Жестокие решения в законодательстве порождают извращения в обществе. Девушки, совершавшие преступления над животными, выкладывали фотоотчеты о мучениях, издевательствах и убийствах в интернете, будучи уверенными в своей безнаказанности, ведь один раз власть уже на высоком уровне продемонстрировала – животных убивать можно. Впрочем, любое живое, даже самое слабое, сопротивляется. Даже маленький котенок, в котором сил – на наперсток, на один мизинец человека. И для того, чтобы его убить, надо почувствовать под рукой живое, маленькое и теплое. А почувствовав, преодолеть сопротивление, лишив жизни. Приняв четкое, осознанное решение это сделать. Что ни говори, а человек, совершая убийство, преодолев сопротивление маленького, живого и теплого, переступает барьер. И, к сожалению, этот барьер достаточно переступить лишь раз. Следующее убийство не поставит барьера. Оно дастся легче. В следующий раз, может быть, не будет даже важно, кого убивать. И хотя бы поэтому человечество не должно сходит с принципов добра, если оно хочет на земле выжить.

Недавно я шла мимо игровой площадки в центре Москвы и видела, как там, за оградой большая собака играет в мяч с ребенком. В московском переулке на Таганке разворачивалась идиллия. Она как будто демонстрировала прохожим – вот для этого собака человеку и дана. Не для утилизации, не для принесения в жертву, не для мучительной эвтаназии при помощи медицинского препарата, а для радости и любви. Ведь, может быть, человек никогда и не стал бы человеком, не будь с ним рядом собаки.

Вот поэтому – исключительно из гуманных соображений, исключительно ради выживания самого человечества – наказание за преступления против животных должно быть ужесточено. А жительницы Хабаровска, совершившие преступления, должны быть наказаны не максимально жестко по закону, а адекватно своему преступлению. И если в действующем законодательстве РФ не существует для них адекватного наказания, то оно в этом пункте должно быть ужесточено.

23 сентября 2016

Мамам обидно

2593996

Недавно мы встречались с женщиной, которая обратилась с просьбой – «Ребенка похитил бывший муж. Помогите вернуть!». И мы, выслушав ее историю, даже написали посты в соцсетях в ее защиту. Душа у меня к тому не лежала, но мы давно убедились – помогать надо не только милым, вызывающим жалость и сострадание людям, а всем, кто попал в тяжелую ситуацию и обратился конкретно к тебе за помощью. Чего уж говорить, приходилось помогать и людям вообще не вызывающим никакой симпатии, а наоборот. Но мы строго помним: симпатии и антипатии – субъективны, а факты – объективны. На руках объективные факты – человеку нужна помощь, он страдает несправедливо. И все же, обратившись в тот день к юристам, мы выяснили, что ситуация той женщины не была таковой, какой она ее описала. И тут мнение второй стороны – ее бывшего мужа – будь оно у нас на руках сразу, очень бы нам помогло. Тем не менее, когда на руках – бумажки, документы и прочие свидетельства – юристы все равно истину установят. Может, не сразу, но довольно быстро. Получив комментарии юристов о ситуации той женщины, мы сразу сняли свои посты.

Мы очень стараемся разобраться в бытовых и юридических деталях историй женщин, которые обращаются к нам. Радости копаться в них – никакой. Наша работа осложняется еще и тем, что та сторона (а в конфликте их всегда две) отказывается ситуацию комментировать. Ей это без надобности – чем меньше огласки, тем больше шансов на то, что ребенка удастся отсудить, и он никогда не увидит родителя, в данном случае мать, которая носила его в себе. Я – журналист – знаю, что без мнения второй стороны информация, которую мы подаем читателю, не выглядит объективной. Но тогда пусть читатели и помогут нам – объяснят, как, по их мнению, надо поступать в данном случае. Писать? Или не писать, позволяя в том малом круге, который называется семьей или личной жизнью, случатся актам, нарушающим права другого человека? По сути, в наших случаях, не одного человека – родителя, но и маленького ребенка.

Нам страшно, когда люди говорят – «Мы вам доверяем, и если вы считаете, что дело обстоит именно так…». Иногда мы ошибаемся. Мамы оказываются не безупречны, но мы стоим на том, что если она – не преступница и хорошая мать, которая не отказывалась от своего ребенка, то отнять этого ребенка у нее никто права не имеет. Государство тем более. И этих аргументов вполне достаточно для того, чтобы общество и государство помогли ей снова взять на руки своего ребенка.

Мы четко видим – именно вмешательство общества становится последним, но самым действенным инструментом, помогающим матери вернуть ребенка. А без него она в своем первоначальном круге персонального ада ходит по судам, обращается к чиновникам, оттаптывает пороги, и на этом своем пути чувствует себя самым беззащитным человеком на свете, ненужной, бесправной, она жалеет, что родилась именно в этой стране, где никто не может защитить ее материнские права. Она, может быть, и десять лет жизни отдала бы за то, чтобы иметь возможность хотя бы иногда видеть своего ребенка. Но об этом никто не знает. Никто не спрашивает ее. Никто не слышит. Но вдруг что-то меняется, и вокруг нее начинают появляться люди – не чиновники и не публичные люди. Они, просто не выходя из дома, читают в соцсетях ее историю, и возмущаются приключившейся с ней несправедливостью. Они ставят свою подпись в ее защиту, и они раздраженно спрашивают, обращаясь к своему государству – «Да что же это происходит?». И государство – с трудом приводимая в движение машина – иногда начинает шевелиться, иногда она оказывается очень чувствительной к общественному раздражению. В некоторых случаях обществу удается вернуть женщине ее ребенка. И мы такие случаи знаем.

Истории мам, которые разговаривают с игрушками, оставшимися от детей, гладят головы плющевых слонов и медведей, представляя, что это – ребенок, и каждую минуту мысленно находятся рядом с ним, это – не истории отдельно взятых женщин. Это – истории страны. Российской Федерации. Как правило, мужчины, лишающие матерей своих детей, имеют в руках либо серьезный финансовый, либо административный, либо и тот, и другой ресурс. Используя этот ресурс, они осуществляют давление на суды, на правоохранительную систему, фабрикуя уголовные дела, приплачивают врачам-психиатрам за то, что те выписывают справки о психической болезни женщины – той женщины, которая никогда не была у них на приеме. А когда общество или журналист пытаются защитить женщину просто тем, что предают ее историю огласке, эти мужчины вспыхивают в негодовании – «Не лезьте в мою личную жизнь!». Но если административный или финансовый ресурс получен человеком от общества, и он использует этот ресурс для того, чтобы заставить страдать другого человека, который слабее него, то имеет ли общество право спросить его – «А на что ты употребляешь этот ресурс? А ты, вообще, помнишь, зачем тебе этот ресурс выдали?». Странно представлять, что человек, использующий ресурс неправомерно у себя дома, по другому отнесется к чужим людям, забота о которых так или иначе ему поручена государством. Странно представлять, что мужчина, загоняющий женщину в тюрьму или психиатрическую больницу, будет по-другому относиться к людям, которые живут с ним в одной стране – в Российской Федерации.

Мы знаем: закон на стороне матери. И если отец её ребёнка — простой гражданин, не отягощённый партийным билетом, мандатом или крупным бизнесом, то приоритетное правило на воспитание ребёнка закрепляется за ней. Но когда он владеет ресурсом, то, как правило, старается стереть свою бывшую жену в порошок. И таких женщин в нашей стране много. Их — тысячи. И им обидно. Страна не защищает их право на материнство. Страна наказывает их за то, что они борются за это свое право. За то, что не могут и не хотят забыть своего ребенка, не говорят себе, как им советуют – «Я – молодая, еще рожу». Когда спрашиваешь таких матерей, почему советы о рождении другого ребенка вызывают в них бурное негодование, они отвечают – «Может, мне еще от родителей или от страны отказаться?!».

Таких мам много. Если посчитать их по всей стране, то тысячи. И сегодня – это именно то время, когда общество решает – предавать их истории огласке или нет? Называть имена нарушителей их прав или это вторжение в частную жизнь? Должно ли право на воспитание ребёнка быть паритетным? Мы были бы рады получить ответы на эти вопросы.

Алена Попова, Марина Ахмедова проект W (сеть взаимопомощи женщинам в трудной ситуации)

Ну что ж, я считаю это ответом на свое открытое письмо главе республики Дагестан. Глава говорит — «Вот уже несколько дней в СМИ и социальных сетях не утихает полемика о закрытии конного завода «Дагестанский» и о том, что лошадей, которые там содержатся пустят на консервы. Не видел смысла комментировать подобные больные фантазии, но по всей видимости ситуация накаляется. Ответственно заявляю, что завод продолжит работать, ахалтекинских лошадей никто не съест». А вот стоило бы прокомментировать эту ситуацию, особенно в тот момент, когда руководство завода предупредили о прекращении поставок корма с 1 сентября. Как по мне, то чем не повод комментировать. Еще один повод — закрытие единственного ипподрома в республике, где занимались, например, дети с ДЦП. Я считаю его закрытие — не менее больной фантазией. Но она уже состоялась и претворилась в жизнь. И все же мне нравится, как чиновники засуетились. Мне нравится, когда им временами напоминают, что они — слуги народа. И, скрипя зубами, им проходится хотя бы делать вид, что они это признают. Мне жаль что пункт о задержаниях после пятничной молитвы прихожан мечети на улице Венгерских Бойцов глава оставил без ответа. Пытки задержанных током — тоже. Тем не менее, хотелось бы знать, что предъявляют десяткам и сотням задержанных, почему их ставят скопом на профилактический учет, заставляют их жен и детей являться на допросы, сдавать кровь и слюну. Почему таким образом радикализуют ситуацию в моей стране? У меня есть еще вопросы. Заявленный инвестор конного завода ООО «Койсу» специализируется на переработке и консервировании мяса. Это просто совпадение, да? Проверим.

Глава республики Дагестан, я-то про завод не забуду — ни через месяц, ни через два.

Рамазан Гаджимурадович, я вынуждена говорить с вами публично о лошадях – тех самых ахалтекинцах, которые проживают на конном заводе «Дагестанский». Их девяносто четыре. Я вам напомню – не так давно вы посещали этот завод, и вы дали слово, что его «никто не тронет». Даже добавили, что завод, мол, снова будет «на коне». Поводов давать это обещание было достаточно. Начнем с ипподрома – единственного ипподрома в Дагестане – который был закрыт, а на его месте началось возведение жилого комплекса. Сложно представить, будто дагестанцам настолько не хватает жилья, что нужно было застраивать еще и ипподром. Да, ипподром был в плачевном состоянии, он требовал вложений. Вопрос – отчего же республиканская власть не сделала этих вложений? Чтобы успокоить общественность, волновавшуюся о конном заводе, который может повторить судьбу ипподрома, вы приехали на завод и пообещали, что он получит финансирование, что его закрывать не будут. Сейчас он не рентабелен. Но он и не может быть рентабелен, когда лошадям едва хватает денег на прокорм.
Не далее, как несколько недель назад, я посещала вашу республику и в очередной раз подивилась методам борьбы с так называемым терроризмом. Прихожан мечети на улице Венгерский Бойцов, расположенной в Махачкале, задерживали сотрудники правоохранительных органов, когда те покидали мечеть после пятничной молитвы. Без объяснения причин сажали в автобусы и увозили в отделение. Проследовав с задержанными в отделение полиции (Пушкина, 25), я встретила там двух молодых людей, которые сообщили мне о том, что их пытают током. Наблюдая за происходящими нарушениями прав человека, я в очередной раз приходила к выводу: такая борьба с терроризмом сильно нагнетают обстановку, обижает людей, не нарушавших закона, и, как следствие, радикализует их. А мне кажется, что борьба с терроризмом – это далеко не только силовые методы. Это – когда людям с детства дают возможность развиваться в учебе и спорте. Почему вы считаете, что в Дагестане нет людей, которые хотели бы, если уж и не посвятить жизнь конному спорту, то, по крайней мере, научиться ездить на лошадях? Это в Дагестане-то, где еще не так давно любой горец не мыслил себя без коня?

Я заметила, что сегодняшние дагестанцы совсем не приучены любить братьев наших меньших. Они гордо дарят друг другу вислоухих котов британской породы. А в это время улицы города кишат плачущими от голода беспородными котятами. Как вы думаете, почему это происходит? А потому, что уходят из республики доброта и сострадание. Живое превращается в предмет интерьера. И во многом ответственен за это тот маховик нелюбви, который в последние годы набирает обороты в Дагестане.

Я расскажу вам про белого коня. С тем конем я была лично знакома. Верой и правдой он служил своим хозяевам в цирке. Постарел, стал слепнуть, и было принято решение отправить его на мясо. К счастью, того белого коня выкупил подмосковный приют. Когда новая хозяйка вывела его в поле, он кивнул полю головой, присел и полю поклонился. Он вел себя так, будто перед ним снова был зрительный зал. Она многое видела – эта женщина, основательница приюта, но в ту минуту она плакала вместе с конем. Я к чему? Конь – не кусок мяса, который вы можете продать на консервы просто потому, что кому-то приглянулась территория, на которой стоит завод. И я вам еще скажу то, что вам не понравится – это наш завод. Наш – граждан Российской Федерации. Лошади, не удивляйтесь – тоже наши.

2557532

Насколько я знаю, завод не одно десятилетие занимался серьезной селекционной работой. Основан он был в Дагестане потому, что земля и природа республики прекрасно подходили для этих коней. И завод этот основали в Дагестане именно потому, что хотели спасти породу. Отчего же кто-то, не вложивший ни души, ни сердца, ни труда в этот завод и в этих лошадей, чувствует себя вправе его уничтожить?

Я также знаю, что директор завода лишен права высказываться о закрытии. При этом республиканские власти дали ему время до первого сентября – после этого завоз корма прекратится, и лошади начнут умирать от голода. Я, может быть, вас снова удивлю, но в Дагестане есть гражданское общество. Оно боролось за ипподром, но проиграло. Сейчас оно борется за завод и за жизнь ахалтекинских лошадей, пытаясь собрать денег им на прокорм. Местная власть не позволила директору завода продать несколько скакунов любителям лошадей, чтобы обеспечить прокорм остальным. Ему пригрозили: иначе будет обвинен в государственной растрате и пойдет под суд. Под суд – за то, что хотел спасти лошадей от голода и бойни? А куда, скажите, пойдут те, кто не ценит труд предыдущих поколений, вложившихся в сохранение того, что имеет ценность для всей нашей земли?

Мне также известно, что один из дагестанских бизнесменов хотел купить внушительную часть поголовья. Но и ему не позволили. Лошади должны уйти по мясной цене, и точка! Скопом – на бойню.

После победы дагестанского бойца Абдулрашида Садулаева в Олимпийских играх вы, Рамазан Гаджимурадович, пообещали, что подарите ему коня ахалтекинской породы. Вы же не случайно выбрали в подарок ему именно коня – символ доблести, верности и чести горца. И именно этой породы – древней, выносливой, благородной. Отчего-то же вы не предложили ему в подарок ящик консервов из коней ахалтекинской породы. Директор завода предупредил: коней на бойню он не отдаст. Он будет стоять за коней до конца. Он попросит о помощи федеральных журналистов. Одним из журналистов, стоящих там рядом с ним, буду я. И я свое обещанию сдержу. Надеюсь, что и вы сдержите свое.

Это Алина. Она пять лет не видела свою дочь. Алина не знает, как выглядит ее дочь. Алина даже не знает, жива ли та. Младенца украл отец ребенка – богатый отец ребенка. Алина выиграла суд с ним в Москве. Но ребенка он не отдал. Зарегистрировав себя и ребенка в Ингушетии при помощи своих связей, он там подал иск о лишении Алины родительских прав и взыскании с нее алиментов. Надеялся, что Алина побоится поехать в Ингушетию. Алина поехала и дошла до советника Евкурова. Судья не посмела вынести несправедливый приговор. Потом, впрочем, и судью сняли. Кроме попытки отсрочить из Ингушетии решение московского суда, у этой судьи, как говорят, были и другие грехи против беспристрастности и справедливости. Алина выиграла все суды против отца своего ребенка (у нее десять решений в ее пользу). У отца ребенка уже другая семья и там – другие дети. Когда мы с ней виделись недавно, она занималась с психологом – боялась напугать собой дочь, которая ее не знает и называет «мамой» другую женщину. Уже в который раз мы видим – суд довольно часто выносит справедливые приговоры. Этот в данном случае я называю справедливым не из женской солидарности с Алиной, а потому, что не представляю себе, что должен сделать родитель для того, чтобы его родной ребенок даже не знал о его существовании. По решению суда, приставы назначили исполнительные действия, где отец ребенка должен был дать, хотя бы пообщаться матери с ребенком в присутствии опеки и психолога. Уезжая туда Алина волновалась – как отреагирует на незнакомую тетю девочка, почувствует ли, что перед ней родной человек? Но, как оказалось, волновалась зря. Никто на встречу не пришел, вернее дверь никто не открыл.

Так вот, суды-то выносят часто справедливые приговоры, только исполнять их денежные люди не спешат. Алина по-прежнему не знает, где ее ребенок. Отцу ребенка после неисполнения решения суда был ограничен выезд заграницу. Сегодня Алина снова была в Тульской области в городе Богородицк. Там она узнала, что отец ребенка вновь подал иск о приостановке исполнения московского решения суда. И что бы Вы думали? Суд Богородицка его удовлетворил на том основании, что в их суде есть еще один иск отца ребенка – в четвертый раз он просит определить место жительства ребенка с ним. Три раза суд ему в этом отказывал, апелляции он также проигрывал. Но суд Богородицка почему-то считает, что решение московского суда – им не аргумент. Алина зачем рассказывает эти истории о себе? Может, когда ее дочь вырастет, она сама ее найдет – Алина часто представляет себе эту сцену. В этой сцене дочь спрашивает – «Мама, почему ты меня не искала?». А Алина в ответ выкладывает перед ней все публикации и все решения суда.

Виктория Дергунова, юрист по семейным делам
В условиях существующих сегодня мер ответственности за неисполнение решений судов о месте жительства детей, порядке общения с ними отдельно проживающих родителей (в форме административного штрафа), родители чувствуют себя вполне уверенно и спокойно, в связи с чем мы имеем массовые нарушения не только родительских прав добросовестных родителей, но и, в первую очередь, самих детей, их права жить и воспитываться в семье, знать своих родителей, иметь возможность общаться с ними и с другими родственниками, которые в большинстве случаев остаются безнаказанными. У нас нет в законе норм, которые напрямую позволяли бы ограничивать таких родителей в родительских правах, осуществляемых не в интересах ребенка. Которые были установлены вынесенным решением суда, на период до его исполнения. Есть только отдельные смелые прецеденты по стране, но они не влияют на картину в целом и не способны ее изменить существенным образом. Да, есть норма, которая говорит о том, что если родитель злостно не исполняет решение суда о порядке общения с ребенком другого родителя, то этот родитель вправе просить передать ребенка на воспитание ему. Но есть и другая норма, позволяющая судам принимать к рассмотрению указанные споры без ограничения по времени и количеству раз, в результате чего мы получаем замкнутый круг из бесконечных судебных тяжб, в сущности, из-за одного и того же предмета в условиях, когда ни одно решение суда так и не было исполнено, и фактически для спорящих родителей с годами ничего не меняется, растет только их ребенок. Что можно сделать в таких случаях? Конечно, можно судиться бесконечно с приставами за бездействие, пытаться хоть каждый день привлекать к административной ответственности к которой он относится как к нарушениям ПДД— оплатил и забыл, объявлять в розыск ребенка и родителя, запрещать ему вывозить ребенка из страны (что абсолютно бесполезно в условиях открытой границы с Белоруссией) и так далее, но, по-моему мнению, ситуация требует более координального, законодательного решения. Во-первых, надо дать судам право ограничивать таких родителей в родительских правах до исполнения решения суда, напрямую закрепив его в ст. 73 СК РФ, это даст возможность применять к недобросовестному родителю меры уголовной ответственности как к лицу, который не имеет права находится с ребенком и быть его представителем. Во-вторых, надо напрямую прописать, что правило о тождественности исков применяется не ко всем спорам родителей о детях, и несмотря на их длящийся характер, иск не может быть принят судом к рассмотрению, если предыдущее решение суда по этому спору не было исполнено. В-третьих, необходимо распространить действие ст.315 УКРФ на субъектов семейных правоотношений, в данном случае родителей.

Оригинал

2557208

2557210

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире